Вернуть жену. Дай мне шанс

Глава 21. Варвара

— Лунина, зайди к главврачу. Он рвёт и мечет.

Именно с этих слов начинается мой новый рабочий день. Я знала, что никто просто так это не оставит, что начнутся разбирательства, но внутренне молилась хотя бы об отсрочке.

Увы, этого не случилось.

Успеваю переодеться в рабочий костюм, на ноги — кроксы, планшет прижимаю к боку, будто он может придать мне хоть какую-то опору. В голове — шум, в груди — пустота. После встречи с главврачом планировала сделать обход по палатам, где мамочки лежат на сохранении. Хотела отвлечься… Но, кажется, уже поздно.

— Валерий Николаевич, звали? Добрый день!

— Варвара, — он поднимает голову от бумаг, чуть приспуская очки, — проходи.

Закрываю плотно дверь и сажусь у стола главврача. Он будто перестаёт замечать моё присутствие, снова погружается в бумаги. Тишина такая, что слышу собственное дыхание — резкое, неравномерное. Пальцы сжимаются в кулак. Жду. Долго. Пока он, наконец, не заговорит.

— Знаешь, чья дочь умерла на столе?

— Не интересуюсь личной жизнью пациентов. Но раз вы начали этот разговор, полагаю, человек непростой?

— Верно, Варя. Это была дочка Мирошкина. Надеюсь, не нужно объяснять, кто это такой?

Я пожимаю плечами. Фамилия мне ни о чём не говорит. Валерий Николаевич округляет глаза, будто я только что заявила, что не знаю, кто такой президент.

— Он полковник. Непростой человек. Старая закалка. Связи везде. В общем, Варя, не буду ходить вокруг да около. Проблемы нам сейчас ни к чему, и так проверки отовсюду. Напиши заявление по собственному. Как уляжется — вернёшься. Возьму обратно.

— Простите?.. — в шоке открываю рот, но слова застревают. Мне кажется, я ослышалась. — Её муж умолял спасти ребёнка. Ему объясняли риски, предупреждали. И скорая не должна была привозить её к нам — мы не были профильной клиникой в её случае. Валерий Николаевич, я действовала по протоколу. Да, консилиум не был созван, но у меня не было на это времени. Там каждая секунда решала. Разве вы бы поступили иначе?..

— Варенька… — он снимает очки, тяжело выдыхает и откладывает их на стол, — пойми, я на твоей стороне. Именно поэтому и прошу уйти сейчас. Он уже давит. Мирошкин капает, рвёт связи, запускает процессы. Я помогу тебе с адвокатом. У меня есть надёжные знакомые. Разрулим. Без уголовки, только лишение практики. Временное.

Ком в горле, будто кусок стекла. Руки дрожат, пальцы теряют чувствительность, ладони мокрые. В голове всё гудит, как от удара током. Мысли сыпятся обрывками.

"Это конец."

"Это была моя жизнь."

"Я шла к этому годами…"

Как же больно, когда всё, что строила, разлетается на куски за один день.

Эта работа — не просто заработок. Это смысл. Моя суть. Я дошла до этого места по колено в крови и поту, отказав себе во всём. И вот теперь — тишина. Приговор.

Он продолжает говорить, но я уже не слышу. Вскакиваю и выбегаю из кабинета. Слёзы режут глаза, но я стараюсь не плакать в коридоре. Только бы дойти. Только бы не упасть.

Я знала, что жизнь несправедлива. Но не догадывалась, насколько.

— Варя! Варя! Да стой же ты!

Чьи-то руки резко хватают меня и тормозят. Я врезаюсь в мужскую грудь, теряя равновесие, вжимаясь, будто в подушку. Заливаю слезами белоснежный халат.

— Варюш, не плачь. Ну ведь не конец света произошёл.

— Что?.. — голос срывается. Не верю. Просто не верю.

— Так будет лучше для всех, Варь. Ты пойми… Если тебя оставят здесь, нас всех разнесут. Люди останутся без работы, не дай бог, лишимся лицензии. А так…

— Что "так", Кирилл? Продолжай. Договаривай.

— А так ты пару лет подождёшь… Потом вернёшься. Всё восстановим.

— Знаешь… — я резко сбрасываю его руки со своего тела, с презрением, будто с меня пытались стянуть кожу. Это — не поддержка. Это не защита. Это трусость, завёрнутая в заботу. — Хорошо, что мы так и не успели сходить на свидание. Боюсь, я бы оказалась главным мужиком в тот вечер.

Обхожу его, даже не оборачиваясь. Слёзы текут по лицу, щеки горят от стыда и боли. Бреду в сторону туалета, будто единственное безопасное место на всей этой чертовой планете.

— Варвара, остынешь — поговорим…

Ни с кем я говорить не собираюсь. Хватит. С меня. Сил уже нет. Просто… нет.

Глава 22. Варвара

В темноте квартиры стоит тишина. Такая звенящая, густая, что кажется, она вопит мне прямо в уши — как будто сама тьма кричит, требуя услышать её.

Я смотрю в потолок, не видя ничего, кроме сплошного чёрного полотна. Сейчас ночь. Я знаю это не по часам, а по свету — точнее, по его отсутствию. Даже хвалёные блэк-ауты серого оттенка днём пропускают свет, а сейчас — ничего. Пустота.

Сколько я так лежу — не знаю. Минуты, часы, дни. Внешний мир будто отрезан ножницами по живому, и я не хочу обратно. Там, снаружи, больнее. Там меня рвут на части, снова и снова, как будто проверяют, когда я окончательно сломаюсь.

И ведь я пережила всё — развод, предательство, отказ, унижение. Забыла чувства к человеку, которому я стала чужой. Приняла, чёрт возьми, роды у его жены, сидела с их ребёнком… Ну кто ещё способен на такую стойкость? Или, может, это не стойкость вовсе, а просто глупость? Та, что растёт из слишком доброго сердца.

А мир отвечает мне исключительно болью.

И, будто ему всё ещё мало. Недостаточно. Ему нужно добить. Выжать досуха.

Вот теперь ему это удалось. Меня словно нет. Осталась только оболочка — мягкая, тряпичная, лишённая всего: эмоций, сил, воли.

Полная апатия. Плотная, вязкая, как тина. Безнадёга.

В последний раз, когда я включала телефон, там были сообщения от заведующей, звонки из роддома, голосовые от Кирилла, который до сих пор живёт в иллюзии, что нам есть о чём говорить. Даже Надя что-то написала — мол, подписала у того мужчину.

Но теперь всё это не имеет значения. Ни слова. Ни подписи. Ни правда.

Им не важна справедливость. Им нужно обвинение. Им нужна красивая месть — как в плохих фильмах о мафии.

Я больше не плачу.

Всё, что осталось — это опустошение. Не злость, не отчаяние, а ощущение, что меня сглазили, сняли кожу, выжгли изнутри. Я больше не помню ту девушку, которая когда-то смеялась и радовалась жизни. Варвара Лунина.

Её как будто взяли за горло — и медленно душили. Глядя на это со стороны. А потом ушли.

Пустая улыбка ползёт по лицу, как нервный тик. Организм будто в ступоре. Ему не нужна еда, не нужна вода. Всё замерло. Как будто кто-то нажал паузу, и кнопку «плей» больше не найти.

Из этой бездны вдруг вырывает посторонний звук. Какой-то гул, грохот, будто кто-то сверлит стену. Я с трудом поворачиваю голову, не сразу понимая, откуда доносится этот шум. Неужели кто-то из соседей решил устроить ремонт в такой час?

Звук становится всё громче, словно перфоратор работает не за стенкой, а прямо в моей голове. Он разрезает тишину, как нож по стеклу.

Нахмурившись, жду, что это закончится. Но оно не заканчивается.

Я с трудом поднимаюсь с постели — тело будто не моё. Встаю — и сразу теряю равновесие. Комната закручивается вокруг, будто меня затянуло в чёрную воронку. Я хватаюсь за стену, и медленно, ощупью, выхожу из спальни.

Возможно, в чате дома уже война — кто-то из жильцов, как всегда, рвёт жилы остальным.

Может, это вообще не сверло, а пила?

Звук невыносимый. Он бьёт по нервам, по мозгу. Я прикрываю уши, но всё равно слышу. Ужасно громко. Словно этот кто-то сверлит не стену, а моё сознание.

Наверняка это не парень из квартиры напротив — он тихий, вежливый, арендует. Да и в целом слишком… правильный. Не тот типаж.

— Мужчина! Вы что себе позволяете?! Да кто вы такой?! Я полицию… — голос бабы Любы гремит, как раскат грома. Значит, не мне одной всё это слышится.

Я тихо усмехаюсь — сейчас этот горе-ремонтник получит по заслугам.

Приближаюсь к двери, щурясь, чтобы заглянуть в глазок… но не успеваю. Дверь резко распахивается прямо передо мной.

Я вздрагиваю. Свет из подъезда режет глаза, как удар. Я сжимаю веки от боли — всё слишком ярко, слишком резко, слишком живо для меня сейчас.

— Варвара!

Встревоженный голос Вершинина пробивается сквозь крики бабы Любы и затихающий звук то ли перфоратора, то ли пилы, а я медленно моргаю и, наконец, вижу сломанный замок собственной двери и своего бывшего мужа, застывшего в проеме.

Дорогие наши и любимые, приглашаем вас в нашу новинку!

Будет остро, эмоционально и сложно. Все как мы любим)

Я ХОЧУ ТЕБЯ ВЕРНУТЬ

https://litnet.com/shrt/RUa7

(ссылка кликабельная)

Я прошла через развод, в котором делили всё — бизнес, имущество и даже сына. Он хотел контролировать нас и после, но я поставила точку, не раскрыв ему свою тайну.

Я думала, всё позади. Думала, он больше не вернётся. Однако бывшие не умеют уходить тихо. И вот он снова передо мной, требует всё переиграть по-своему. Но…теперь я умею играть. И на этот раз — у меня есть козырь.

ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ: сложные отношения, эмоции на грани, обязательный ХЭ🔥

Глава 23. Варвара

— Незаконное проникновение в квартиру наказывается штрафом или принудительными работами, — выпаливаю на автомате, словно учебник, заученный в Академии. Слова срываются с губ без участия мыслей — просто как реакция на угрозу. Пока я выстраиваю вокруг себя оборонительный щит из юридических формулировок, он просто смотрит.

Стоит на пороге моей же квартиры. Смотрит. Пронзительно, до мурашек, до легкой дрожи в кончиках пальцев.

Бедный слесарь, вскрывший дверь, сглатывает так шумно, что этот звук отдаётся в тишине, как выстрел. Он мертвенно бледнеет, плечи опускаются, в глазах читается паника. Еще секунда и он, похоже, потеряет сознание прямо у меня в коридоре.

— Всё в порядке, мужик, — голос Алексея звучит глухо, но сдержанно. — Это моя бывшая жена. Она не станет катать на тебя заяву. Такой у неё… своеобразный юмор.

Слесарь выдыхает с облегчением, но не говорит ни слова. Лишь стремительно, с почти комической поспешностью, собирает инструменты и выскальзывает в лифт, будто боится, что дверь снова захлопнется уже навсегда, и он останется в этой квартире вместе с нами.

Баба Люба, конечно же, никуда не уходит. Её халат цвета варёной малины торчит из-за дверного косяка. Она наблюдает за нами с таким интересом, словно это не сцена из чьей-то жизни, а сериал, который она смотрит уже много сезонов. Ей бы только семечки да кресло-качалку.

— И как этот бедолага согласился вскрыть чужую дверь? — голос мой звучит спокойнее, чем я себя чувствую.

Внутри всё сжимается. От напряжения, от его близости, от того, как легко он переступил порог, как будто всё ещё имеет на это право.

— Деньгами можно решить вопрос, — отвечает Леша, лениво отталкиваясь от косяка и прислоняясь к стене напротив. Он не смотрит на меня. Взгляд уходит куда-то вверх, в потолок, будто там, среди потеков краски и старой люстры, найдётся ответ на что-то важное.

— Но не любой, — усмехаюсь. В голосе горечь. Я хорошо знаю цену деньгам. Особенно, когда ты сам — в прайсе. Особенно, когда знаешь, что даже все деньги мира не помогут, если вдруг понадобишься кому-то "поважнее".

На секунду между нами нависает тишина. Слишком тяжёлая, слишком многослойная, чтобы её просто проигнорировать.

И тогда он произносит:

— Варя, мне вызвать полицию?

Баба Люба испуганно пятится к лестничной площадке, судорожно выставляя трость вперёд, будто пытается от кого-то защититься, хоть и сама не до конца понимает от кого именно.

Глаза у неё широкие, влажные. Страх, смешанный с любопытством, старческая тревога, желание защитить хоть кого-то.

— Баб Люб, всё хорошо, — стараюсь говорить спокойно, не повышая тон. — Муж бывший распереживался, что я на звонки не отвечаю. Идите отдыхать. Отбой тревоги.

Она бурчит, фырчит, бормочет себе под нос, как будто ругает нас обоих — и его за самоуправство, и меня за то, что допустила. Но всё же уходит, натужно опираясь на трость, бросив ещё один подозрительный взгляд через плечо.

Я захлопываю дверь, и глухой щелчок замка звучит, как точка. Прислоняюсь спиной к противоположной стене, копируя позу Вершинина. Будто это даёт равные позиции. Как будто между нами ничья.

Он смотрит на меня в упор. Без злости, без напора. Просто... изучающе.

— Что у тебя стряслось, Варя?

— Меня больше интересует, с какой целью ты меня искал и замок взломал? — смотрю на поломку и устало качаю головой. — Кстати. Кто чинить будет?

— Я всё починю. Мне сказали, что ты больше не работаешь в больнице.

— Ну раз сказали — значит, не работаю, — сжимает внутри. Не от его слов, а от самой фразы. Раз сказали. Как будто я — слух, сплетня. Как будто меня нет больше как человека.

Губы сами дергаются в усмешке. Но не весёлой, а вымученной.

Сердце отзывается глухим стуком. А в груди что-то ноет тупо, глубоко, без определённого источника боли.

Меня начинает потряхивать. Снова. Как тогда, в тот день, когда всё и посыпалось.

Несправедливость едкая, как кислота, обволакивает, разъедая изнутри. А кости ломит так, словно под кожей живут маленькие ножи.

Я ведь верила. Всю свою жизнь искренне, по-детски. Верила, что мир справедлив. Что добро возвращается. Что нельзя сломать человека просто так. Без причины.

После развода с Алексеем тоже верила — в карму, в честность, в смысл.

А пока всё, что возвращается — это удар за ударом. Как будто я мишень, и никто даже не пытается промахнуться.

За что? За доброту? За то, что старалась быть хорошей? Любила искренне, помогала, спасала чужих?

Если мир такой, значит, быть прожжённой сукой — это спасение. Без морали, без принципов. Хоть не так больно.

А в фильмах, помните?

Показывали этот "другой" мир. Изнанку. И мы смотрели, пожимая плечами, мол, художественный вымысел, слишком мрачно, не может быть правдой.

А потом ты вдруг понимаешь: всё придумано задолго до тебя. Потому что кто-то уже это прожил. И теперь ты сама в этом фильме. Без титров, без сценария.

— Никогда не поверю, что ты бы сама уволилась с работы, — он всё ещё смотрит. — Расскажешь?

— А для чего? — голос хрипнет. — Я правда не понимаю, почему тебя вдруг стало так много в моей жизни. Больше, чем было в браке. В браке ты был призраком. Вечно на работе, в командировках. Я цеплялась за крохи. За завтрак по воскресеньям, за короткие объятия перед сном. А сейчас ты как постоянный гость, почти каждый день. Что тебе нужно, Леша? Мы развелись. Это что-то значит, понимаешь?

Во мне всё кипит. Злость, обида, изнеможение.

Как будто кто-то открыл кран, и из меня вырывается всё густо, вязко, без возможности остановиться.

— Хочу помочь, — просто говорит он. — Ты же мне с сыном помогла.

— А я не просила тебя о помощи! — замираю, прикусываю губу, сдерживая дрожь. — И с сыном я помогла, потому что жалко было ребёнка. Не тебя, Леша. Ребёнка.

Он делает шаг ближе, но останавливается.

— А меня жалеть не надо, — говорит совсем глухо. — Злишься на меня? Имеешь право. Но не отталкивай помощь. У тебя проблемы. А я могу… у меня есть связи.

— Леш, — я устаю в этот момент. Всей кожей, каждой клеткой. — Себе сначала помоги. Ты себя в зеркало давно видел? Под глазами тьма. Щетина как у скитальца. Волосы…

Он чуть улыбается мрачно.

— Мелкий не спит ночами. А днём я у Дианы в больнице.

Я не хочу этого слушать. Не должна. Это больно. Как будто кто-то медленно выдавливает воздух из лёгких.

— Видишь, как много у тебя дел и забот. Так иди, Леша. Ради Христа, иди домой. Занимайся своей семьёй. Женой. Сыном. А меня не надо спасать. Мне не нужна твоя благодарность.

Я отталкиваюсь от стены, пятки шаркают по полу, будто тело тяжелее стало в два раза. Бреду в спальню. На полпути оборачиваюсь:

— Только замок почини. Чтобы настоящие домушники не залезли.

И вдруг, в спину, резко и громко:

— Ты тоже моя семья, Варя.

Молния по позвоночнику.

— Да, мы в разводе. Но ты была мне близким человеком. Почему я не могу хотеть тебе помочь?

Глава 24. Алексей

Жду её слов. Ответа. Хочу, чтобы прорвало, но она всё ещё пытается удержать эту дамбу. Будто верит в то, что сможет противостоять этому напору из эмоций. Но как ни крути, я знаю эту женщину. И я не лгу, когда говорю о семье.

Да, в разводе. Да, я сделал ей больно. Но это не отменяет того факта, что я выбрал эту женщину однажды. И пусть она считает, что я этот выбор предал. Возможно, в её парадигме это так. Однако я не позволил себе ничего лишнего до того момента, пока с Варварой не было оговорено будущее. Чёрт его знает, откуда она считает иначе.

— Я не твоя семья, Лёш, — звучит тихий усталый ответ. — Ощущение, что я ей и не была никогда.

Не глядя, она шорхает дальше. И как бы ни пыталась казаться незаинтересованной, то, что я вижу вокруг, заинтересовано в моей помощи. Хочет она того или нет.

И это я ещё не говорил с главным врачом больницы. Очень уж интересно, как можно было уволить за пару суток человека, который до изнеможения себя насиловал, дабы добиться признания во врачебных кругах.

— Ты и сама знаешь — это не так…

Начинаю я и хочу объяснить, но Варя резко разворачивается, а по её щекам текут слёзы.

— Так! — в сердцах выкрикивает она. — Я не была тебе нужна, Вершинин. Просто признай уже это, чёрт возьми. Хватит пытаться быть хорошим. Баста. — показывает руками знак тайм-аута. — У меня нет больше ресурса, слышишь? Нет… — на последних словах её голос теряется, и она прикрывает глаза.

Смотреть на боль, что сейчас транслирует её понурая спина, лицо, всё в слезах, и безнадёжное страдание в глазах — невозможно.

Я впервые вижу её такой. Резко подрываюсь с места и касаюсь её плеч. А когда она не сопротивляется, словно тряпичная кукла дёргается на мои касания, то крепко прижимаю её к себе.

— Варя, что с тобой?! — паника просачивается медленно.

Будто течёт по длинному тонкому шнуру от капельницы к источнику. И в этот момент я осознаю одну важную мысль: я боюсь за неё.

Настолько простой и лёгкий факт, что я и сам ошарашен доводами разума.

Она всхлипывает, и когда затихает, мне кажется, что всё. Я немного отстраняюсь и чувствую, как она впивается пальцами в рукава закатанной рубашки.

— Уходи, Лёш… — с гримасой боли на лице шепчет.

— Нет, — уверенно заявляю и хочу отстраниться.

А она ещё крепче смыкает свои пальцы и отчаянно мотает головой.

— Варвара, серьёзно, я хочу помочь.

Пытаюсь смягчить тон, успокоить и оказать поддержку, потому что знаю, как это важно для неё.

Только в следующую секунду в неё будто кто-то вселяется.

— Я сказала — не нужна мне твоя помощь! — толкает она меня, сверкая глазами. — Уходи! Проваливай! — снова набрасывается, и, чёрт, это её отчаяние сшибает. — Исчезни в свою идеальную жизнь! С женой и сыном! Но не трогай меня! Ты уничтожил… ты… — она замолкает, резко утирая слёзы, и будто берёт себя в руки. — Всё теперь уничтожено… — сипит напоследок.

Стискиваю челюсти и снова обхватываю её плечи, заглядывая в глаза.

— Ты можешь меня ненавидеть, но я предлагаю не ломаться, — вижу, как она усмехается и отрицает. — На зло мне и тому, кто виноват в твоём состоянии. Тебе стоит просто рассказать и согласиться на мою помощь.

— Я не смогу принять…

— К чёрту правильность, Варвара! — повышаю я голос. — Что важнее? Принцип — не принимать помощь от бывшего мужа или то, что тебя лишают работы по причине, с которой, полагаю, ты не согласна… Хм?!

Она дарит вялую улыбку и смотрит мне в глаза в ответ.

— В лучшем случае меня лишат лицензии временно, а в худшем — могут посадить по статье, — озвучивает она безнадёжно, а я хмурю брови.

Чушь собачья. Варя и всё это — ну полный нонсенс.

— Что за хрень?! — выдаю я, не стесняясь в выражениях.

— Так что почини, пожалуйста, дверь, и спасибо за предложение, — собирается она вернуться в свой кокон.

— Ок, — хватаю её за руку. — Такой расклад возможен, если ты будешь одна. А если со мной, то вариантов будет больше… — уверенно отвечаю, прищуривая глаза.

Рука держит её холодные тонкие пальцы, и почему-то на этом моменте я висну. Раньше у Вари всегда были тёплые руки. Более того, она как натуральная грелка всегда была горячей, но только не теперь. И это въедается в мою голову, как нечто ненормальное.

Видимо, недосып и собственная усталость дают о себе знать. Но сейчас, глядя в её потускневшие глаза, отчётливо осознаю, что с того самого дня рождения Елисея я не видел ту женщину, с которой жил.

Она абсолютно другая. В ней будто стало меньше чувств и эмоций. Ровная. Умеренная. Нормальная. Все те эпитеты, которые обозначают тотальное ничего.

— Стоит только согласиться, Варь, — хриплю ей, останавливая поток непрошеных мыслей.

Глава 25. Алексей

— Мам, это я.

Бросаю связку ключей в чёрную мини-шкатулку на комоде, они глухо звякают, словно выдыхая усталость вместе со мной. Снимаю пиджак, от которого уже воротит, и обувь, что будто приросла к ногам за этот бесконечный день.

Кажется, он длится вечность. Такой вязкий, будто кто-то нарочно замедлил время. В висках пульсирует боль, отдающая в затылок, пальцами разминаю шею, тяну мышцы, но легче не становится.

Прохожу на кухню, движения на автомате, всё как по сценарию: открыть холодильник, нащупать графин с апельсиновым соком, откупорить крышку и сделать несколько жадных, почти отчаянных глотков прямо из горлышка.

Надеюсь, что сахар хоть немного поднимется и голова отпустит.

Моя мать уже немолодая женщина. Хрупкая, но с той тихой силой, что не умирает ни в боли, ни в усталости. Но у меня проблемы с доверием. Тотальные, въевшиеся под кожу, почти на уровне ДНК. Так что ни о какой няне и речи идти не может. Всё на нас двоих. Варя отказалась, и я не винил.

Тогда не понимал. А потом, в тишине, когда дом уже затих, дошло. Что для неё моё предложение было как пощёчина. Унизительное, бестактное.

А я просто отчаянно пытался справиться. Ляпнул. На эмоциях. И задел.

Она хрупкая, да. Но внутри стержень. Такой, что если однажды окрепнет, станет титаном.

— Елисей спит, — мама выходит из детской, опираясь о дверной косяк, прихрамывая на правую ногу.

Восемь лет назад её сбила машина. Было три операции, долгие месяцы в больницах, реабилитация, боль, капельницы, шаг за шагом буквально. Сейчас каждое движение для неё как маленький подвиг.

И за это я тоже себя виню. До сих пор.

Нужно решать вопрос с няней. Чёрт возьми, наступить себе на горло, проглотить свои страхи. Разрешить себе каплю доверия. Хоть чуть-чуть.

Установить камеры. Контролировать всё, но хотя бы попробовать.

Сделать хоть что-то.

Но пока тяжело. Очень.

Она присаживается за стол, тяжело опускаясь на стул, словно скидывает с плеч пару лишних лет. Складывает руки в замок, пальцы белеют от натяжения, и опускает голову, тихо, почти шепотом добавляя:

— Долго мы так будем, сын? Вдвоем не справляемся. Ты и сам это видишь.

Киваю, даже несмотря на то, что она не смотрит на меня. Её голос глухой, уставший. Как будто он тоже прожил сегодня слишком много.

— Возьму отпуск на время, буду с малым. Хочешь, в санаторий тебя отправлю, мам?

— Не хочу, — качает головой, взгляд устремлен в одну точку на столе, будто боится посмотреть мне в глаза, — Хочу, чтобы всё было как раньше. Когда ты жил с Варенькой, у вас было так уютно… Так красиво. Пахло вкусной едой. А это что? — она с презрением бросает взгляд на мрачную, тяжёлую картину на стене, ту самую, что Ди притащила с какой-то своей дикой выставки. Я и сам, если честно, не в восторге. Но для неё это было важно, она долго выбирала.

— Уродство какое-то. Мазня.

— Мы уже обсуждали это сто раз, мам. С Варей мы в разводе. А с Дианой...