А леса у нас тихие

– Алеша, назад, – выдохнул Семен и попытался встать. Скрюченные пальцы заелозили по земле. Сын подскочил, дернул его вверх и потащил было в сторону калитки, но тут на крыльцо выскочила старуха.

– Птенчик, место! – с вовсе не старушечьей силой голоса рявкнула она.

Размером с небольшого теленка, Птенчик, заслышав голос хозяйки, немедленно угомонился, уселся на попу и склонил голову набок, высунув длинный светло-розовый язык и всем своим видом выражая гостеприимство, доброжелательность и стремление угодить.

Семен перевел дух и приготовился благодарить, но старушка уже летела на них, и точно не затем, чтобы извиняться за поведение своей собаки.

– Вы мне почто пса пугаете?! – закричала она. – Совсем очумели, ироды?! Кто такие?! Вас кто за калитку пустил?!

Семен попытался подобрать слова, но старушка не дала ему возможности объясниться.

– Да что же это! Средь бела дня! – бушевала она.

За решетчатым забором, отделяющим этот огород от соседнего, показался древний и сильно скрюченный старичок.

– Анатольевна, чего вопишь? – крикнул он. – Помощь нужна?

– Да лезут всякие! Птенчика мне пужают!

«Осоед обыкновенный», – подумал Семен и сам себе удивился. Он уже и не помнил, когда в последний раз примерял на человека птичье оперение. Но эта невысокая женщина, с ее топорщащимися волосами, закутанная в какие-то пестрые тряпки, была так похожа, что сравнение пришло само собой. Пришло вместо негодования и злобы.

– Редкая птица, – сказал сам себе Семен.

Старуха остановилась на полуслове, и Алеша, уже готовый дать ответ, тоже недоуменно воззрился на отца.

– Это вы про Птенчика моего? – настороженно уточнила Мария Анатольевна.

– Про него, про него, – поспешно согласился Семен, не желая быть уличенным в своей маленькой игре. – Что за порода такая? Я в собаках плохо разбираюсь.

– Особенная порода, – гордо вздернула подбородок старушка, довольная, что ее собака произвела на гостей впечатление. – Сын из города привез. Не нравится ему, что я тут одна живу, все хотел, чтобы к нему перебралась. А куда я в город, придумал тоже глупость. Вот он и сделал мне подарочек, и сказал, что так надежнее. Так Птенчик же маленький был, а теперь вон какой вымахал. Я его по ночам выпускаю, чтобы побегал да дом охранял.

Старичок за забором навострил уши, видимо пытаясь понять, чего это соседка так быстро сменила гнев на милость, подошел ближе. Его внимание к ее делам Марию Анатольевну совсем не смущало.

– Чего тут искали-то? – поинтересовалась она.

Семен объяснил, кто он и чего хочет.

Мария Анатольевна окончательно успокоилась, попросила звать ее просто бабой Машей и дала добро занять чердак. Сосед, убедившись, что интересная часть программы завершилась, ушел по своим делам.

На чердак с улицы вела крутая лестница, вызвавшая у Алеши очередной приступ негодования, но Семен не дал сыну ничего сказать. Баба Маша поднялась кряхтя, но бойко. Семен вскарабкался, опираясь на запястье и больше всего боясь упасть. Упадет – и у Алеши тут же появится причина затащить его в машину и не выпускать из нее до самого города.

Неужели дети, ведомые родителями, ощущают все то же, что и он сейчас? Как ужасно быть что неразумным ребенком, что немощным стариком. Впрочем, нет, второе хуже, ведь ты уже знаешь, что такое самостоятельность и независимость.

– Крыша не течет, все проконопачено. Летом тут хорошо: ни жарко ни холодно, – уверенно заявила баба Маша, отворив дверь на чердак и обведя рукой скромное, но чистое и вполне уютное помещение со скошенным потолком. – Живите.

– А мне где спать? – спросил Алеша, разглядывая единственную узкую панцирную кровать.

Семен повернулся к нему.

– Тебе? – переспросил он.

Сын покачал головой.

– А ты правда думал, что я оставлю тебя одного?

И Семен решил уже, что нужно извиниться за сказанное на улице, но Алеша добавил:

– Катька мне потом голову открутит.

– Про сына твоего уговору не было, – неожиданно мрачно возразила баба Маша. – Чего ему тут делать?

Смотрела она с явным недовольством, что удивило Семена. Вроде бы Алеша не успел ее ничем обидеть.

– За отцом буду приглядывать, – пояснил Алеша. – Его нельзя одного оставлять.

– Чой-то? – удивилась баба Маша. – Припадочный, что ли, или пьяница?

Семен опешил, зато Алеша развеселился, видимо почувствовав себя отомщенным за капризы родителя.

– У него руки больные. Приходится помогать.

«Приходится помогать». Так это, значит, теперь называется.

Сын победно хмыкнул и, ничуть не смущаясь, торжествующе взглянул ему в глаза. Напряжение нарастало, но ситуацию спасла баба Маша.

– За двоих по двойной тарифе беру, – сориентировалась она. – Плата за столование отдельно. Как уедет, пересчитаю.

Алеша приготовился возмутиться, но Семен его опередил.

– По рукам, – согласился он.

– По рукам, – буркнула баба Маша и повернулась к Алеше: – Слышь, малой. Ты в лес, чай, не ходи. Волки у нас. Вот как раз до таких, как ты, и охочи.

– И все же чем ты планируешь тут заниматься? – спросил Алеша, когда Мария Анатольевна, внимательно изучив паспорта и не найдя ничего, к чему можно было бы придраться, забрала предоплату и оставила их одних.

Семен пожал плечами. Говорить сыну правду он не собирался, тем более и сам плохо понимал, в чем именно эта правда заключается. Не мог же он и впрямь приехать сюда, чтобы вывести знахарку на чистую воду? Что за бред…

Или он вернулся, потому что знахарка спросила, не умер ли у него кто-то?

Что ж, нужно было признать: она была первой за два года, кто заговорил с ним об этом. Врачи назначали мази, таблетки и процедуры. Психолог твердил о необходимости идти дальше. А дети… Дети пережили все по-своему, и, даже когда все вместе собрались на год и на два, они говорили обо всем, кроме матери. Семен чувствовал себя лишним за тем столом. Нет, не так. Он чувствовал, что они с Элей за тем столом оба – лишние.

А может, он вернулся, потому что происшествие с маленьким Колей встряхнуло его и он словно очнулся после долгого сна? Впервые за последние два года что-то заставило его снова чувствовать и действовать. И кажется, он побоялся вновь заснуть.

Семен поднес ладони к лицу. Скрюченные пальцы мелко подрагивали. Но сегодня боль оставалась вполне терпимой.

Над окном запела птица. Звонко и словно торжествующе. Семен неосознанно повернулся на звук.

«Певчий дрозд», – узнал он. Слушал бы и слушал. В тот район города, где они с сыном жили, редко залетали гости, а постоянных жильцов он знал наперечет.

– И все же ты творишь дичь, – вздохнул сын. – Спать на раскладушке… Как я на это согласился?

– Ты можешь передумать, – напомнил Семен и поднялся на ноги. – А я пойду прогуляюсь. Осмотрюсь.

– Не вздумай ходить в лес!

– Разберусь…

– Папа! – взорвался Алеша. – Ты что, не слышал? Там волки! И это не твоя станция, где ты каждую травинку знал! Ты в курсе, сколько людей в лесах пропадает ежегодно?! Не смей!

Семен развернулся и взглянул на сына.

– Не смей говорить мне «не смей», – прошептал он.

Алеша побагровел.

– И это после всего, что мы с Катей…

– Я ни о чем вас не просил.

– Да ты себя в зеркало видел?!

Семен не стал отвечать. Направился к лестнице. К его огромному облегчению, сын не кинулся за ним и даже не вышел посмотреть, как он справится со ступеньками. А может, понадеялся, что отец упадет и свернет шею и их с сестрой мучениям придет конец. Разумеется, Алеша станет говорить, что пытался удержать папу от безумства жить на чердаке.

Но спуститься с лестницы Семену удалось без происшествий. Птенчик лениво приоткрыл один глаз, взглянул на него и снова уснул. К счастью, в этот раз калитка оказалась не заперта. Семен притворил ее за собой. Было тихо. Ну, или почти тихо. Возле калитки рос куст шиповника, и вокруг ярко-розовых цветов кружила парочка шмелей. А сквозь легкий гул их жужжания Семен уловил доносящиеся откуда-то из-за домов резкий голос иволги и покрикивание вертишейки. Эти звуки стали как глоток свежей родниковой воды после долгой жажды. Они бодрили, заставляя прислушиваться и не давая вновь погрузиться в мутную унылую тоску.

«Хорошо как, да, Эль? – подумал Семен. – А ты не слышишь…»

Последняя мысль подчистую смела и без того слабое эхо радости от встречи. Семен пошел прочь. Прямая дорога вывела его к дому знахарки; на этот раз во дворе ее не было. Семен остановился напротив калитки и оглядел участок. Из построек – дом, флигель да баня с сараем. Все выкрашено в цвет ясного весеннего неба. Небольшой курятник пустовал. За флигелем виднелся скромный огородик с сильно прореженными посадками на грядках, хиленькая ботва распласталась по земле. Чуть поодаль росли кусты, но из-за отсутствия ягод Семен не смог их опознать. Внушительной выглядела только яблоня перед домом, склонившая потяжелевшие от плодов ветви над массивным деревянным столом. И почти все пространство вокруг яблони занимал аккуратно стриженный газон. Дорожки от калитки к дому и флигелю были очерчены невысокими бортиками и засыпаны мелкими камешками. В нескольких местах вдоль них росли многолетние цветы. Роль забора исполнял штакетник, вдоль которого молчаливыми стражами выстроились ветвистые кусты, прикрывавшие участок от чужих глаз. Меж кустов росли рябина и несколько берез. На одной из берез висел скворечник.

Смотрелось такое хозяйство странно.

И совершенно его не касалось.

Семен пошел дальше и успел сделать несколько шагов, когда услышал окрик:

– Семен Александрович!

Оглянулся. На крыльце дома стояла знахарка.

– Еще раз добрый день! – крикнула она.

– Добрый, – ответил Семен.

Поспешным широким шагом Дарья Андреевна преодолела расстояние до калитки и остановилась по ту сторону забора. Проклиная воспитание, не позволявшее заставлять женщину догонять его, Семен вернулся.

– Простите меня за утро, – попросила знахарка. – Я была с вами крайне нелюбезна, и ничто меня не оправдывает. Вы уже устроились?

– Отлично устроились.

– Во множественном числе? – нахмурилась Дарья Андреевна.

– Да, в последний момент сын решил остаться со мной, – кивнул Семен и не удержался от того, чтобы поморщиться. Недавняя ссора еще жгла в груди.

Знахарке эта новость не понравилась. Прямо как бабе Маше. Она поджала губы, но промолчала.

– Мария Анатольевна чудесная женщина, чердак сух и опрятен, Птенчик само очарование. Пусть мальчик отдохнет, – добавил Семен, отчего-то чувствуя потребность оправдаться.

В глазах у Дарьи зажглись лукавые огоньки, и она все-таки улыбнулась.

– Всей деревней любим Птенчика! А у меня для вас кое-что есть.

И она достала из кармана своих широких штанов маленькую, почти плоскую стеклянную баночку, доверху наполненную чем-то желтым и густым.

– Втирать один раз в день перед сном, – пояснила Дарья Андреевна. – Хватит тонкого слоя.

– Сколько я… – начал было Семен, но она перебила:

– Нисколько. Это в благодарность за то, что доставили ребенка в город.

– Это не я доставил, а Алеша. И если кого и благодарить…

– Я хочу поблагодарить вас, – отрезала знахарка и настойчиво протянула ему крем.

Семен неуверенно, двумя руками принял подарок и неуклюже убрал его в карман штанов, едва не выронив в процессе. Было крайне неловко оттого, что знахарка видит, насколько он немощен.

– Я бы на вашем месте все-таки задумалась о гимнастике, – тихо сказала она.

Семен не удержался и взглянул на пальцы.

И сам не поверил, когда произнес следующую фразу:

– Я не помню упражнений.

Он был уверен, что Дарья Андреевна предложит ему найти и посмотреть видео в Сети. Так сделал врач в городской поликлинике после того, как один раз показал основные движения. Семен включал ролик целых два раза.

Наверное, Эля им очень недовольна…

Дарья Андреевна ответила не сразу.

– Приходите сегодня часа через три, – наконец сказала она так, словно не хотела его приглашать, но не смогла отказать. – Позанимаемся.

Слово «нет» почти сорвалось с губ, но…

Но Эля им точно недовольна.

– Хорошо, – кивнул Семен.

Знахарка кивнула в ответ, развернулась и ушла в дом. Семен тоже не стал задерживаться, пошел вниз по улице, с трудом сжимая и разжимая пальцы и раздумывая, правильно ли поступил, согласившись. Может, и зря, но как потом смотреть Эле в глаза?..

Миновал недлинную улицу – несколько последних домов стояли заброшенными – и вышел к околице. За околицей мимо деревни вилась проселочная дорога, теряясь вдалеке что справа, что слева. Вплотную к ней подступал луг. За лугом начинался лес.

Жаркое солнце недавно истекшего июля пожгло зелень, выпило краски, но луг все равно жил. Травы дышали в такт ветру, колыхались, и звенел воздух, напоенный дурманом цветочных ароматов. Мимо, сплетясь, пролетели две ярко-голубые стрекозы. Семен успел рассмотреть прозрачные крылья в прожилках – будто тончайшие пластинки слюды. Он проводил стрекоз взглядом и пошел по дороге. Сын был против леса. И бесспорно, разумное начало в его рассуждениях присутствовало. Но про луг-то разговора не было.

Наконец среди трав показалась неприметная дорожка. Семен с величайшим трудом заправил штаны в носки, а в штаны футболку, поморщился на открытые рукава. Словит клеща – получит месяц нотаций от Алеши.

Эля никогда не читала ему нотаций. Или он просто не помнит? В любом случае не было этого давящего чувства, что все делаешь не так. Нет, пока есть возможность, нужно жить отдельно от детей.

После приложенных усилий боль в пальцах подкрепилась жжением. Стараясь игнорировать их, Семен пошел вперед. Солнце светило ярко, но не обжигало. Все вокруг жужжало и стрекотало, от аромата кружилась голова.

Из травы вылетела маленькая птичка со светло-бурой спинкой и разноцветным ожерельем на белой шее. Остановилась на тропинке, удивляясь нежданному гостю, склонила голову на секунду, разглядывая его, и вновь скрылась в переплетении трав и цветов.

Варакушка.

Вспомнились станция, лес вокруг и его тропы. Вечерние прогулки с Элей.

И руководство, что хотело как лучше…

«Вам необходимо отдохнуть, Семен Александрович. Смена обстановки пойдет вам на пользу».

Что бы они понимали…

Семен мотнул головой и пошел дальше, прислушиваясь к птичьим голосам. В некоторых местах травы были ему по грудь и то и дело царапали руки и цеплялись за одежду.

Луг все не кончался и не кончался, а лес не спешил приближаться. На середине пути Семен почувствовал, что устал. Захотелось лечь и не двигаться. И он понял, что не дойдет. Лес шумел кронами обманчиво близко, звал к себе, но при этом оставался недосягаемым. Чувство было знакомым: точно так же обманчиво близко, оставаясь совершенно недосягаемой, вокруг него вилась жизнь. Во рту стало горько.

Семен пробежался взглядом по кронам, а потом развернулся и пошел назад не оглядываясь.

За обедом сын с ним не разговаривал. Суп Семен съел – орудовать ложкой он давно наловчился, – а вот почистить вареное яйцо самостоятельно уже не смог. Алеша сделал вид, что его попытки не заметил, и, допив чай, сразу ушел на чердак.

Семен вяло дожевал кусок хлеба. Нужно было помириться с сыном. Не потому, что хотелось, а потому, что он был старше и умнее, и еще потому, что знал: для обиды подобного толка время все равно что дрожжи – чем дольше тянешь, тем больше растет. Да и потом: им предстояло жить в одной комнате, и худой мир будет всяко лучше доброй войны.

– А вы, значица, у Дарь Андревны лечиться будете? – поинтересовалась баба Маша, когда Семен поблагодарил ее за обед, и выразительно посмотрела на его руки.

Семен мысленно хмыкнул. Вот что значит деревня. Все уже всё знают. Спорить было глупо и бессмысленно. Он подтвердил.

– Это хорошо, – одобрила хозяйка. – Дарь Андревна что угодно излечит. Мы тут все к ней ходим.

– Здесь нет фельдшера? – удивился Семен.

– Фельдшера? Как же, есть. В соседней деревне сидит. Мы ж маленькие совсем, двадцать восемь человек здесь живет, а до Больших Озерков всего пять километров по дороге, добежать можно, вот так и устроили. Только фельдшер тамошний тот еще коновал. К нему лишь за смертью идти. Нет уж, кто жить хочет, тот к Дарь Андревне обращается.

– У нее лицензия-то хоть есть? – пробурчал Семен.

Он отхлебнул чай – кружка была удобная, большая, ее легко можно было обхватить обеими ладонями, – не дождался ответа, посмотрел на бабу Машу и встретился с откровенно враждебным взглядом.

– А вот этого не надо, – негромко, но очень четко произнесла она. – Все у Дарь Андревны есть. И бумажки все, и разрешения. Хотите лечиться – лечитесь. Не хотите – уезжайте.

Семен растерялся. Баба Маша поджала губы, отвернулась и принялась собирать посуду. Старые морщинистые руки в пигментных пятнах поверх ручейков выступающих вен были еще крепки и работали споро и уверенно.

– Простите, пожалуйста, – попытался подступиться Семен, – я не хотел обидеть ни вас, ни Дарью Андреевну.

– Вот и не обижайте тогда. А сыну вашему все же лучше в город вернуться. Авось не младенец вы, сами справитесь.

– Он упертый, – качнул головой Семен, радуясь возможности перевести тему. – Их у нас двое: сын и дочь. Вбили себе в голову, что я без них совсем пропаду, следят за мной.

Баба Маша кинула на него косой взгляд.

– Ничего с вами тут не случится, – повторила она. – Пущай возвращается. Чего здесь сидеть? Молодым в деревне не место.

Перед походом к Дарье Андреевне Семен начал волноваться. Он всегда волновался перед тем, как зайти в кабинет к врачу. До этого судьба миловала, Семен никогда не болел ничем серьезнее простуды, и Эля тоже не болела, и по докторам они не ходили, и так прошло много лет, пока в один страшный день им не сказали, что теперь больницы станут основной частью их жизни. Больницы и врачи быстро научили Семена чувствовать себя бесполезным и беспомощным. Их мир был максимально далек от его – страшный, непонятный, таящий в себе боль, и доктора – хозяева этого мира – не спрашивали и не предлагали, они ставили ультиматумы, распоряжаясь чужими жизнями так, как считали нужным. И порой Семену казалось, что это не болезнь убила Элю, а люди в белых халатах, смотревшие на ее анализы со смесью усталости и безразличия во взгляде и произносившие слова, что с каждым разом звучали все более и более жутко, пока совсем не лишили их надежды.

Разумом Семен понимал, что доктора пытались Элю вылечить. Но от всех их попыток остались лишь сухие записи в медицинской карте и свидетельство о смерти. Стоили ли этого ее мучения?

А теперь такие же люди так же безразлично смотрели на его руки, выписывали все новые и новые мази и лекарства и морщились, когда он говорил, что лечение не помогает. Если бы не дети, Семен никогда бы снова не переступил порога больницы. Но последние два года ему было все равно, что с ним происходит, и он послушно делал, что они велели, только чтобы избавить себя от их недовольства и поучений. И дети, видимо, к этому привыкли.

А теперь вот знахарка. О ней проведала Катя и настояла, чтобы Алеша свозил его на прием. Говорили, что целительница и впрямь творит чудеса. Но разве не говорили так про всех, на кого они с Элей когда-то возложили столько надежд и за кого цеплялись, как за спасательный круг?..

Дарья Андреевна нашлась в саду. Она снова сидела за столом под яблоней, и перед ней снова лежала книга, а рядом стояли заварник, две чашки и самовар. Семен хмыкнул и шагнул в незапертую калитку. Дарья Андреевна подняла голову и улыбнулась ему.

– Присаживайтесь, – предложила она.

– Вы примете меня прямо здесь? – удивился Семен.

– А почему бы и нет? – Она пожала плечами. – Погода отличная, зачем сидеть в духоте? Позанимаемся на свежем воздухе, он еще никому не навредил.

– Позанимаемся?

– Конечно. Думаете, я поверю, что вы станете что-то делать самостоятельно? И раз уж вы решили у нас задержаться…

Семен неуверенно огляделся, но вокруг никого не было. Дарья Андреевна снова улыбнулась.

– Никто не станет за нами подглядывать, – пообещала она. – Присаживайтесь. Будете чай? У меня черный с листьями малины.

Семен все так же неуверенно присел на скамейку напротив. Спрятал руки под стол. Чаю он бы с удовольствием выпил, но не хотелось позориться.

Однако Дарья Андреевна не стала дожидаться его согласия. Щедро налила во вторую чашку заварку и разбавила ее кипятком из самовара. Ветка крана поворачивалась с едва различимым скрипом. Из чашки пошел пар.

– Пейте, – велела Дарья Андреевна. – И поверьте, я видела вещи пострашнее скрюченных пальцев.

И она сделала глоток из своей чашки и вернулась к книге, оставив Семена наедине с самим собой.

Семен подождал немного. Знахарка вела себя так, словно забыла о его присутствии. Что ж… Он неуверенно вытащил руки из-под стола. Стараясь не расплескать чай, с трудом пододвинул к себе блюдце с чашкой и подул. Брать в руки чашку, полную кипятка, было совершенно неразумно. Но на воздухе чай остывал быстро. Наконец Семен решил, что уже можно, обхватил чашку двумя ладонями и тоже сделал глоток. И тот разлился по телу мягким теплом, а на языке остался пряный привкус трав и хорошо различимый, сладковатый – малины. Семен снова поднес чашку к губам.

Хорошо было в тени яблони. Дарья Андреевна не поднимала головы от книги, лишь изредка отрываясь от строчек, чтобы сделать еще глоток или перелистнуть страницу, и Семен сам не заметил, как начал успокаиваться. Допив чай, он обнаружил, что на свет чашка прозрачна: он держал в руках настоящий фарфор. Это удивило: откуда у деревенской знахарки фарфор, да еще и не в серванте, прибереженный для большого праздника, а вот так – на столе в самый обычный день? Подарок от благодарного пациента?

Но Дарья Андреевна не дала ему времени разгадать эту шараду. Она громко захлопнула книгу и отодвинула ее в сторону.

– Что ж, приступим, – сказала она. – Я объясняю и показываю, вы повторяете. Начинаем с разработки запястий. Руки вперед, ладони раскрыть…

Через сорок минут Семен вернулся на чердак и застал там сына, скролящего новостную ленту в телефоне. Он прошел до кровати и сел. Алеша его появление проигнорировал.

– Я вам благодарен, – сказал Семен. – Тебе и Кате. За все, что вы делаете для меня. Прости за резкие слова. Я был не прав. Давай не будем ссориться.

Алеша вздохнул, отложил телефон и поднял на него взгляд.

– Давай, – согласился он.

Глава 3

– Гимнастика, – повторил Алеша. – Она занимается с тобой ЛФК? И ради этого мы будем здесь жить?! Пап?!

Не зная, что ответить, Семен обвел взглядом веранду, на которой они завтракали, но и тут не нашлось ничего, позволившего бы улизнуть от неудобной темы.

– Выходит, что так, – вздохнул он. – Но я ж тебя здесь не держу. Хочешь – уезжай.

– Чтобы ты еще чего придумал? – Сын хмыкнул, потом вздохнул: – Но в город съездить правда надо. А то даже зубной щетки нет, я уж молчу о работе.

– Хорошей дороги.

– А ты что, со мной не поедешь?

– Шесть часов ради зубной щетки?

Алеша уронил лицо на руки и глухо замычал.

– Пойду прогуляюсь, – решил Семен.

– В лес ни шагу! – раздалось из-под ладоней.

– Ладно.

– Я к вечеру вернусь.

– Ладно.

– Пап…

Семен обернулся. Сын смотрел на него, но так больше ничего и не сказал.

Впрочем, прогуляться в гордом одиночестве все равно не вышло. Узнав, что постоялец собирается на луг, баба Маша обрадовалась и дала ему в нагрузку Птенчика.

– Пущай побегает под приглядом, – решила она. – А я вам на вечер картошечку молодую пожарю. Как раз первые кусты выкопала.

Как приглядывать за Птенчиком, Семен представлял плохо. Никакого поводка ему, разумеется, не выдали, да и даже будь у него поводок и здоровые руки, вряд ли бы он смог удержать собаку такого размера, вздумай она побежать. Оставалось надеяться, что Птенчик внял прощальным наставлениям своей хозяйки. И теперь Семен стоял, опершись спиной на столб, знаменующий край деревни, слушал доносившийся откуда-то издали звон колокольчика – видимо, там паслась корова – и наблюдал, как Птенчик, высунув язык, наматывает круги по лугу, гоняя стрекоз да бабочек. Выглядел он при этом абсолютно счастливым. Мнение жителей луга, судя по всему, не учитывалось.

Сзади раздался шорох, и Семен обернулся. В нескольких шагах от него стояла девочка с перепачканным лицом, одетая в линялую розовую футболочку с единорогом, выложенным пайетками, мальчишечьи шорты и резиновые сандалии. Светлые, почти белые волосы были собраны в куцый хвостик. Девочка смотрела на него, широко раскрыв глаза. Лет пять или шесть, навскидку определил Семен. Он огляделся в поисках кого-нибудь, с кем она могла прийти, но поблизости никого не оказалось.

– Привет, – неуверенно сказал он.