- -
- 100%
- +
Неразгаданный апокриф Баркова
Ни один испорченный ум никогда не понял ни одного слова; и приличные слова ему ни на пользу, так слова и не особенно приличные не могут загрязнить благоустроенный ум, разве так, как грязь марает солнечные лучи и земные нечистоты – красоты неба.
Боккаччо. «Декамерон». Заключение автораНесмотря на великие преимущества, коими пользуются стихотворцы (признаться: кроме права ставить винительный вместо родительного и еще кой-каких, так называемых поэтических вольностей, мы никаких особенных преимуществ за русскими стихотворцами не ведаем) – как бы то ни было, несмотря на всевозможные их преимущества, эти люди подвержены большим невыгодам и неприятностям. Зло самое горькое, самое нестерпимое есть звание и прозвище, которым он заклеймен и которое никогда от него не отпадает. Публика смотрит на него, как на свою собственность; по ее мнению он рожден для пользы и удовольствия…
А. С. ПушкинБогатство, славу, пышность, честь – я презираю…
И. С. БарковВ литературе, как всегда, царит хаос. Нравственность агонизирует. В мирах Эпикура разбирают булыжник, а поэты наспех сбивают подмостки для бессмертия.
И тут на авансцене возникает Барков.
Он со всей молодостью обрушивается на фанфаронство и благочестие. Все эти господа и дамы, все эти пламенные любовники и законченные волокиты предстают во всей своей красе, предлагая воплотить самые нескромные желания.
Я видел, как один критик (порождение страсти извозчика и разговорчивой прачки) чуть ли не плакал, читая эти забавные и поучительные святотатства. Он был возмущен и называл сочинения поэта кощунством. Бедняге, как видно, необходимо было во что-то верить.
Выплеснуть за борт все эти сладострастные отравы – значит, унизить литературу. Неприятие эротических безумств равносильно самоубийству. Отвернуться от них – все равно, что сделать еще один шаг к собственной погибели.
Быть может, поэзия Ивана Баркова некоторым покажется игрой, чувственной гимнастикой, фехтованием в пустоте. Как же они будут наказаны!
Любой сноб, лишенный воображения, обречен подобно нашему критику превратиться в несчастнейшего из смертных и сделать несчастными своих близких. В двенадцать лет он полезет под юбку своей сестры, и, если случай не возвысит его над уровнем заурядных судеб, он, не дожив до сорока, испустит дух над очередным пасквилем.
Он изгнал чувство из своего сердца, и в наказание чувство отказывается вернуться к нему. Самое лучшее, что может послать ему судьба – это жестокий удар, которым природа поставит его на место.
Все чувства и все восторги заказаны этому человеку. Если же Господь по ошибке пошлет ему жену, этот посредственный господин будет унижать и растлевать ее, исходя из своих убогих представлений о добре и зле.
Необузданное пристрастие к морали порождает чудовищные и неведомые крайности. Не отсюда ли нелюбовь иконоборцев и мусульман к изображениям божества! Кто объяснит всю глубину раскаянья св. Августина, когда он отшатнулся от своего прошлого?
Удивительным человеком был Барков. Его стихи, если разобраться, это дифирамбы и панегирики. Даже простоватость и грубость, коими он наделял своих героев, служат к их чести и украшению. Словом, это ангельские сердца и светлые головы, напрочь потерявшие стыд.
Изображение реального, живого крестьянина – нелепая прихоть Спиридона Дрожжина; заглядывать в замочную скважину распорядителей жгучих нег позволительно лишь кабацкому завсегдатаю Баркову. Ведь показав без прикрас все пороки неутомимого лейб-улана – он, как это ни жестоко! – рискует всего лишь ослабить его боевой дух.
Вся несуразность и изобретательность, все чудачества и все запредельные мечты проступают в действиях его героев. Все они жертвы собственных порочных наклонностей.
Барков с легким сердцем рисует устрашающие, гротескные, шутовские картины. Никто, как Барков, не знал и не любил этот мир. Он не только проник в его альковные тайны, но вошел в доверие к его женам и любовницам. Он разделил с ними по-братски их тоску, одиночество, восторги и наслаждения.
Подобно тому, как Молиер вытеснил в свое время «Мениппову сатиру», Барков со всем темпераментом и пылом выставил за дверь сумароковскую музу, кряжистую и грузную торговку с Охотного ряда.
Именно Барков перевернул тогдашний литературный мир вверх дном. Даже спустя три столетия его победа выглядит ошеломляющей. И великий Ломоносов, бессмертный собутыльник Ивана Семеновича, почувствовал это один из первых.
Обстоятельства смерти Баркова остаются не вполне ясными до сего дня.
В рассказах очевидцев, полных противоречий и странных подробностей, кое-что сомнительно, а о многом вообще умалчивается. Относительно места и часа смерти, а также последних слов покойного показания расходятся.
Последние слова поэта, произнесенные им в присутствии заслуживающих доверия свидетелей, обсуждаются до сих пор; нас уверяют, что это было не просто прощание с миром, а прорицание, пророчество, полное глубокого смысла, как выразился один экзальтированный современник.
Несмотря на свидетельства столь располагающих к себе господ, находятся все же люди, подвергающие сомнению достоверность не только великолепной предсмертной фразы, но и всех других событий этой невероятной жизни.
Одни утверждают, что вся эта история поэтического гения просто грубое надувательство, измышление плутов и горьких пьяниц, негодяев, стоящих вне закона и выброшенных из общества (всех эти собутыльников Баркова, по мнению других, следовало бы упрятать за решетку, вместо того, чтобы разрешить им кабацкие увеселения в объятьях таких же падших женщин).
Многие, безо всяких оснований, сваливают на его дурную компанию ответственность за нищенское существование, которое поэт вел, когда стал позором изящной словесности и доставлял добропорядочным согражданам одни огорчения.
Барков отнюдь не был человеком уважаемым и достойным, несмотря на восхищение, которое окружало его на самом дне отчасти за то, что ему удивительно везло в любви, отчасти за способность употреблять зелье в неограниченных количествах под аккомпанемент срамных стишков.
Но вернемся к нашим неутомимым критикам. Уж не ждете ли вы, что Барков поднесет отрезвляющего зелья после ваших нелепых оргий? Или одна из кабацких Венер – Пеннорожденная или Продажная – облегчит ею же вызванные муки? Что бульварные девки обратятся в преданных сиделок, когда наступит для вас день раскаянья и расплаты? Вряд ли вы вкушаете нектар из амброзии и отбивные из паросского мрамора!
В конце концов, сколько же вам дадут в ломбарде за еще одну разбитую жизнь?
Виктор Пеленягрэ
На взятие Измаила
Залетный лейб-улан затеял спор с пиздой,Как пахотник взорлил над взрезанной браздой;Впряженный хуй стоит, его послушный воле,С прилежной силой он легко взрыхляет полеИ, дерзкий взор подняв, к властителю небесВзывает без стыда: «Я твой солдат, Зевес!..Такой же вырвигвоздь». – Зевес: «Какого хуя?»«Европу точно так когда-нибудь нагну я!»Silentium[1]
Ты в пурпур нег ее облек,Ее уста замкнул устами;Ты Бог, ты царь, ты, человек,Растлил ей разум словесами.Не так ли птицы в майский деньВозносят пение и свистыИ, парами сбиваясь в тень,Живят вертепы каменисты.Ты прямо в сердце льешь лучиИ прохлаждаешь тем от зноя,Ревет Флегей, погибла Троя,Я вся горю… Молчи, молчи!Свидание
Как тот юнец, манерно-угловатый,Твоих колен влюбленный соглядатай,(Запретных книг прилежный ученик!)В гостиной перед ужином возник,Неясными желаньями распятый.И вот стоит – не дышит! – за спиной,Два языка даны душе одной…О, как хотелось вымолвить признаньеИ тут же удержаться от рыданья, —Не знает, как вести ему с тобой.А что же ты? Уняв мгновенный трепет,С улыбкой ты готова слушать лепет;Предчувствуя понятную нам дрожь,Ты думаешь: зачем он так хорош?Похвала
Хвали Венерин взор, всея земли языки,Воспойте же пизду, все малы и велики,Что милостью своей любить заставит нас,И будет хуй стоять отныне всякий час.
Случай
Пииту вздумалось красотку,Резвяся, поимать;И ну давай топтать молодку,И ну давай топтать!Прекрасна пленница краснеетИ рвется от него,Пиит лишь пуще вожделеетОт случая сего.Она зовет свою служанку,Чтоб с хуем совладать;Заслышав эту перебранку,На крик явилась мать.И, глядя, как пиит лобзаетИ в перси, и в уста,Родительницы сердце тает,На то и красота!Она на ложе к ним стремитсяОт случая сего;Спешит она разоблачиться,Журя за шаловство!Как мать, останься непреклонна,Согласием дыша,Сравняйся с ней, где сопряженнаС любовию душа!Старичок
С кем ты водишь хоровод,Косолапый мишка?Третьи дни меня ебетЮркий старичишка.Нивы град Господень бьет,Молния сверкает,Старичишка все ебет,Скуку разгоняет!Не могу ни встать, ни сесть.Сено гнет солому.Пропадай, девичья честь,Мне б дойти до дому!Тучки по небу плывут,Дождик льет, похоже,Как же старички ебут,Помоги им Боже!Так и эдак повернет,Экий шалунишка!Так вот детство и пройдет,Косолапый мишка!* * *
В недремлющей нощи мне слышен смех блядейОт Иберов до вод Курильских,От вечных льдов до токов Нильских,Ебется всяк… чем старе, тем сильней!Хоть попусту я век прожил, презренный,По смерти у блядей я стану драгоценный!
Великий самодержец
Хуй – великий самодержец.Непокорный, достославный!Сколько подданных красавицПод его главой державной?Герб его – пизда с пробором,Где под грозные указы, —Соловьи поют рулады,Ручейки лепечут сказы.Под луной его солдатыПо борделям маршируют.Средь цветов благоуханныхБляди весело пируют.Ах, не он ли ночью луннойПостучится в дверь, малютка,Значит, есть любовь на свете,Значит, это все не шутка!Только в нем сама природаВсе безумства заключила,Чтобы ты пиздой с проборомВерность королю хранила.По разложенной постелиМы запрыгаем, как дети.Легкий ветер нас накроетСнегом липовых соцветий.Ах, не ты ли в лунном светеПокатилась в путь наклонный?Хуй – великий самодержец,Правит, вновь непокоренный!Не страшны ему заклятья,Не горит он и не тонет,И с чего бы так малюткаНа перинах жарких стонет?И в счастливом нетерпенье,Без конца его лаская,Вновь пронзает болью сердцеПрямо у порога рая!Хуй – великий самодержец,Не король, а загляденье,Ты его целуешь в губкиИ торопишь упоенье.На колени все! молитесь!Чтобы вас он не оставил,Чтобы он по всей вселенной,Как и прежде, гордо правил!Не ведая утех иных
Вседневно ахи умножая,Всечасно прелестьми маня,То в неге страсти замирая,То сладким голосом стеня!Как ты была в любови нежна,Как ты меня к себе влекла,Когда, раскинувшись безбрежно,В грехе постыдном возлегла.С тех пор гляжу на тя и млеюИ еблей укрощаю пыл,Вседневно я пиздой владею,Всечасно я лишаюсь сил!Грущу, мятусь, люблю, страдаюЗаразой прелестей твоих;К бесчестию твой стан склоняю,Не ведая утех иных.Пленясь продажною красою,Я сердце в жертву приношу,Лишась свободы и покою,Другова счастья не прошу!Зефир
Люблю тебя ласкать очами,Хмелея от заморских вин;Люблю в тебе искать губамиБлагоухающий рубин.Люблю смотреть, как ты, вияся,Сгораешь в медленном огне,А взор твой детский, чист и ясен,Когда скользишь ты на спине.Ах, этой страсти бездорожье,Ах, эти ямочки ланит!Как трепетно твое межножьеЗефир лобзаньем пламенит.Со мной ли под луной безмолвнойПотонешь в ласках огневых,Когда невинный, страсти полный,В тебя войдет мой жаркий стих.Tristia
Среди пиров, среди блядей,Среди классических страстейДуши высокой и греховной,Пизда с небес спустилась к намС мечтами, таинствами, мглами.И нет преград меж ней и нами,Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
Примечания
1
молчание (лат.).