Стражи Студеного моря

Посвящается морякам-пограничникам Заполярья

Глава 1. Утро делового человека

Ровно в десять часов утра кельнер кухмистерской «Мейсен» приготовил столик – кофейный прибор, бисквит, рюмку анисовой и свежие газеты.

– Доброе утро, господин Адам фон Винерт! – приветствовал он своего постоянного клиента.

– Славный денек, мой старый, верный Мэрке! – неизменно, как и все эти девять лет, отозвался фон Винерт.

Оба, посетитель и кельнер, расцвели улыбкой. Мэрке предупредительно подставил кресло под округлый зад гостя и, как художник делает последний мазок кистью, провел салфеткой по столу.

Фон Винерт вынул из кармана письма, полученные только что на почте, автоматическую ручку «Пеликан» и карманный реестр.

Начиналось утро делового человека.

Этот столик, отгороженный от остальных посетителей кадками цветущих олеандров, Адам фон Винерт занимал изо дня в день. Ровно в десять часов утра Винерт тормозил свой «фольксваген» возле кухмистерской «Мейсен». Он работал, прихлебывая крепкий кофе. В двенадцать Мэрке приносил завтрак и телефонный аппарат, включавшийся здесь же, у столика. Следовал деловой разговор по телефону, и ровно в час, оставив марку для кельнера, фон Винерт отбывал в Харбург, где в уютном домике «Парадиз» его дожидалась Ева.

Круг деятельности Адама фон Винерта ни для кого не был секретом: он был посредником в деликатных вопросах коммерции при помощи любви и брака. По-немецки это кратко именуется «эйнхейрат».

Всегда оживленный и деятельный, коммерсант был погружен в свои мысли. Рюмки анисовой ему обычно хватало до завтрака, а сегодня он выпил ее залпом.

«У Винерта что-то стряслось», – подумал Мэрке и заменил опустевшую рюмку полной. Старый кельнер был наблюдателен и знал людей.

Фон Винерт всегда открывал газету на полосе, где печатались объявления о браках. Но вот уже который раз среди деловых предложений «эйнхейрат» появляется одно извещение, вызывающее у Винерта чувство потери равновесия.

Осторожно, словно клецку из горячего супа, Винерт взял газету «Ди Вельт» и развернул на третьей полосе. Его взгляд привычно остановился на объявлении:

СИМПАТИЧНАЯ ДАМА СРЕДНИХ ЛЕТ ПРЕДЛАГАЕТ «ЭЙНХЕЙРАТ»

НА КОЛБАСНО-ВЕТЧИННОМ ПРОИЗВОДСТВЕ

(50 РАБОЧИХ). НАЛИЧНЫЙ КАПИТАЛ

100 000 МАРОК.

ПЯТЬ СОБСТВЕННЫХ АВТОМОБИЛЕЙ.

«Где-то у меня имеется вдовец колбасник, – подумал Винерт и пододвинул к себе реестр. – Кажется, на „Б“… Да, да, Блауман… Фриц Блауман…»

Он провел отточенным ногтем по алфавиту, но против воли его внимание снова привлекло извещение, набранное крупным готическим шрифтом:

ТРАДИЦИОННОЕ ГЕРМАНСКОЕ ТОВАРИЩЕСТВО

6-й ГОРНО-ЕГЕРСКОЙ АЛЬПИЙСКОЙ ДИВИЗИИ

«ЭДЕЛЬВЕЙС»

просит откликнуться всех доблестных фронтовиков

ОФИЦЕРОВ И СОЛДАТ ДИВИЗИИ!

Вице-президент товарищества – доктор Макс Хоффе. Эрфурталлее, 46. Гамбург, т. 37521.

Машинально Винерт открыл реестр. С фотографии на него смотрел колбасник Фриц Блауман, квадратный человек с закрученными кверху усами, низким лбом и глубоко сидящими, острыми, как сапожные шила, глазами. «Подобный тип мужчины нравится некоторым „симпатичным дамам“!» – подумал Винерт, взял лист чистой бумаги и начал с обращения:

«Глубокоуважаемая, очаровательная…»

Но внимание его было раздвоено, и мысленно Винерт снова вернулся к товариществу «Эдельвейс». Можно было понять беспокойство столь уравновешенного делового человека, зная о том, что гитлеровский план вторжения на Кольский полуостров, известный под шифром «Голубой песец», должен был осуществиться не без участия тогда еще Клауса Винклера – блистательного капитана абвера[1].

Клаус Винклер из Мейсена. Этим объясняется его пристрастие к кухмистерской «Мейсен». Маленький городок Саксонии был известен старинной фарфоровой мануфактурой, готическим собором XVI века, замком Альбрехтсбург на высоком берегу Эльбы и кондитерской Карла Винклера. Говорят, что любители трубочек с ванильным кремом, не считаясь с расстоянием, ездили из Дрездена в Мейсен. На втором этаже, над кондитерской, среди густых запахов шафрана, корицы и ванили, родился и вырос единственный отпрыск Винклера – Клаус. Затем мальчик превратился в мужчину, он носил студенческую шапочку и, наконец, украсил свое лицо первым шрамом корпорантской дуэли. А в 1931 году Клауса подхватила «коричневая» волна штурмовых отрядов и донесла на своем гребне до Мюнхена. Когда штурмовики подготавливали приход Гитлера к власти, Клаус Винклер был в числе доверенных лиц, он снятым молоком надписывал избирательные бюллетени и, выявив таким способом оппозицию, с восторгом участвовал в ее уничтожении. В сорок четвертом году, значительно опережая свою дивизию, Клаус Винклер удирал, сперва с Черной Брамы, а затем и из Печенги. Но друзья из СС не забыли Винклера, и после краткого отдыха в Мейсене он гауптштурмфюрер – заместитель начальника шталага на острове Рюген. Получив гитлеровский приказ «Кугель»[2], Винклер отличился тем, что уменьшил количество заключенных ровно наполовину, за что был награжден офицерским крестом 2-го класса. Однако орден так и не был вручен гауптштурмфюреру: фронт приблизился к острову Рюген. Ночью на охранном катере Винклер бежал с мыса Аркон и высадился в Макленбургской бухте.

В Гамбурге Клаус Винклер появился в качестве Адама фон Винерта, беженца из Саксонии! Удачный брак на вдове полковника Шлоссера принес ему оборотный капитал, виллу «Парадиз» в районе Харбурга и Еву Шлоссер – желчную, худую, еще не старую, но уже поблекшую женщину.

Когда старые эсэсовцы начали появляться из небытия, Адам фон Винерт решил, что незачем начинать сначала. Он жил спокойно. Избранная им профессия приносила верный доход, тем более что все было неустойчиво и холодные ветры денацификации еще могли подуть с прежней силой. Когда же он понял, что история повторяется и можно сделать неплохую игру, поставив на старую нацистскую лошадку, было поздно. На политической сцене важно не только уйти вовремя, но и своевременно появиться.

Теперь это извещение войскового товарищества. Все было бы ясно, если бы не доктор Макс Хоффе! В сорок третьем году, когда части дивизии «Эдельвейс» на полуострове Рыбачьем застряли под Муста-Тунтури, приехал майор Хоффе инспектировать абвер. Его предписание было выдано управлением «Иностранные армии Востока» за подписью Герхарда Веббера. Ни для кого не секрет, что Веббер – человек генерала Галена[3] и сейчас руководит одним из отделов разведывательной службы в военном министерстве Бонна.

«Круг замыкается – Хоффе служил у Веббера, следовательно, – пришел к заключению Адам фон Винерт, – Хоффе интересуют дела абвера… О, стоит только Хоффе до меня добраться, он камня на камне не оставит от моей коммерции!..»

Что верно, то верно! Отдел разведки неохотно расстается со своими людьми. Редко, очень редко разведчики умирают своей смертью, еще реже выходят на пенсию и доживают свой век где-нибудь в Шварцвальде, поливая из лейки настурции на садовой клумбе. Винерт знал это и многое другое, он слишком много знал для того, чтобы оставаться спокойным.

В совершенстве владея приподнятым эпистолярным стилем, Винерт написал письмо хозяйке колбасно-ветчинного производства, закончив в высоком стиле. Но состояние неизвестности мучило его по-прежнему. Он должен был узнать, что нужно Хоффе, что скрывается за этим объявлением товарищества «Эдельвейс».

Пять рюмок крепкой анисовой настойки помогли фон Винерту преодолеть присущую ему осторожность. Вместо номера Фрица Блаумана он набрал 37521 и с превосходством анонима, знающего, с кем он разговаривает, спросил:

– Доктор Хоффе?

– Одну минутку! – не то ответило, не то пропело мягкое сопрано, затем отозвался лающий, знакомый голос:

– Макс Хоффе слушает!

– Скажите, пожалуйста, господин доктор, – с вкрадчивой вежливостью начал Винерт, – если мне не изменяет память, в тысяча девятьсот сорок третьем году на полуострове Рыбачьем майор Хоффе инспектировал абвер дивизии «Эдельвейс»…

– Кто говорит?! – рявкнул Хоффе.

– Мне бы не хотелось тревожить тени прошлого… – От ощущения своей полной безнаказанности ему было весело.

Если бы Винерт знал, что последовало за его неопределенным ответом, настроение коммерсанта изменилось бы.

Хоффе нажал кнопку специального сигнала – и обладательница сопрано по другому телефону связалась с отделом секретной службы телефонной станции и назвала пароль.

Пока из своего кабинета Хоффе вел, всячески затягивая, бессмысленный диалог с Винертом, была получена исчерпывающая справка: «На линии – аппарат 74315. Кухмистерская „Мейсен“. Вестенштрассе, 12».

Закончив свои дела, в отличном настроении, Адам фон Винерт положил на столик пять марок – расточительность, ему несвойственная, – и уже собрался уходить, когда появился доктор Макс Хоффе и плюхнулся в кресло рядом. Хоффе понюхал рюмку, брезгливо наморщил нос и рявкнул подскочившему Мэрке:

– Коньяк, два раза!

За четырнадцать лет Хоффе обрюзг и постарел. Беспокойная профессия наложила свой отпечаток. Что же касается коммерсанта Винерта, то старый разведчик без труда узнал в нем барский, улучшенный вариант того самого Клауса Винклера, которого он инспектировал на Муста-Тунтури.

– За эти годы, Винклер, из суконного зайца вы превратились в плюшевого льва! – покровительственно заметил Хоффе.

Кельнер подал две большие рюмки коньяку и кружочки лимона, пересыпанные сахарной пудрой.

Они молча выпили.

Сложив пополам дольку лимона, Хоффе высосал мякоть и шкурку бросил на блюдечко.

Винклер почему-то сравнил себя с этой долькой лимона в руках Хоффе, и по его спине пробежал холодок.

Подозвав кельнера, Хоффе снова заказал коньяк.

– Если бы вы знали, Винклер, как мучительно долго я вас разыскивал, – начал он. – Я даже ездил в Мейсен, но опоздал. Старый кондитер умер, а его преемник ничего не знает о сыне. Ваш милый звонок по телефону – большая удача! Пейте, Винклер, я вас угощаю!

Вторая рюмка коньяку и пять предшествующих анисовой все-таки сыграли свою роль.

– Ловко я вас разыграл по телефону? – ухмыляясь, спросил Винклер.

– Очень! – охотно согласился Хоффе и с затаенной угрозой добавил: – Веббер расскажет об этом доктору Шнейдеру, шеф умрет от смеха.

«Доктор Шнейдер» – псевдоним генерала Гелена, об этом Винклер отлично знал, и ему вспомнилось прочитанное в «Альгемайне Цейтунг»: «…Опаснейший человек Запада!»… «Серый кардинал старого канцлера[4]».

С таким трудом воздвигнутое здание коммерческого благосостояния рушилось в одно мгновение. Винклер посмотрел на Хоффе и, утратив последнее мужество, заказал кельнеру коньяк.

Спустя минут сорок они вышли на тихую Вестенштрассе.

Под предлогом, что Винклер не очень твердо стоит на ногах, Хоффе «поддерживал» его под руку. По крайней мере, так казалось со стороны. Но даже чувствуя на своем локте тяжелую руку Хоффе, Винклер сделал попытку улизнуть из-под его опеки, шагнув в сторону своего «фольксвагена».

Хоффе подтолкнул его к черному «мерседесу», пояснив:

– Вы пьяны, Винклер, выпьем у меня по чашечке кофе.

«Мерседес» остановился возле чугунной ограды. В глубине разросшегося сада был виден небольшой особняк.

Хоффе ввел его в просторный кабинет, обставленный громоздкой мебелью мореного дуба. Миловидная женщина, слишком самоуверенная для того, чтобы быть горничной, и слишком вульгарная для жены, подала им кофе и вышла, плотно закрыв за собой дверь.

Когда они остались одни, Хоффе сказал:

– Вы знаете, Винклер, увиливать нечего. Нас не интересуют обстоятельства, при которых гауптштурмфюрер Клаус Винклер превратился в коммерсанта Адама фон Винерта. Но вам придется восстановить в памяти все события, предшествующие седьмому октября тысяча девятьсот сорок четвертого года. Ваши ответы записываются, потрудитесь быть кратким и точным. – Хоффе нажал сигнальную кнопку. – Начальник абвера дивизии «Эдельвейс» майор Клюгге был убит шестого октября. Абвер принял капитан Винклер, – напомнил Хоффе. – Утром седьмого октября началось наступление русских. Где в это время находился архив абвера?

Винклер вынул платок, пахнущий крепкими духами, и протер очки. Он хотел выиграть время.

– Я предупреждаю вас, Клаус Винклер, этот вопрос интересует лично доктора Мурера и всю службу разведки штаба НАТО, – подчеркнул Хоффе.

– Архив абвера в двух металлических контейнерах находился в естественном укрытии на высоте четыреста двенадцать…

Не сводя с него острого, немигающего взгляда, Хоффе быстро спросил:

– Местное название Черная Брама?

– Кажется…

– Дальше!

– Когда русские отрезали нас со стороны моря, форсировали Западную Криницу и закрепились на берегу, я дал команду сжечь архив…

– Как сжечь?! – Хоффе схватил его за плечи.

Винклер понял вопрос буквально:

– Фельдфебель Бергман плеснул в контейнеры горючую смесь и…

– Идиот! Вы сожгли весь архив?!

– Нет, господин майор, согласно инструкции «ОС/15» оцинкованный ящичек я приказал…

– Вы проследили за выполнением? – перебил его Хоффе.

– Я приказал, но в это время дым от горящего архива заполнил укрытие, и, задыхаясь, я выбрался на воздух…

– А ящик?

– Спустя несколько минут фельдфебель Бергман доложил, что приказание выполнено.

– Дальше!

– Когда мы спустились к подножию, я вспомнил об укрытии. Русские вели прицельный огонь, но я приказал Бергману взять людей, подняться на высоту, завалить камнем вход в укрытие и хорошо замаскировать… Тогда я еще верил в то, что мы вернемся…

– Меня не интересуют ваши переживания! – зло крикнул Хоффе. – Дальше!

– Русские захватили укрытие и оказали отчаянное сопротивление. Но отделение фельдфебеля Бергмана задание выполнило с честью!

– Бергман жив?

– Несколько позже, во время выравнивания фронта, Бергман был убит в районе Печенги…

Винклер увидел через окно, как прямо в аллею сада въехала большая машина незнакомой марки.

Хоффе вскочил, выключил записывающий аппарат и только тогда выругался.

Женщина внесла еще одну чашку кофе.

– Это вы, Берта, сообщили полковнику? – резко спросил Хоффе.

– Я, господин подполковник, – с улыбкой ответило ему сопрано.

В кабинет вошел Герхард Веббер.

Винклер быстро поднялся с кресла и, привычно вскинув руку, крикнул:

– Хайль!

Глава 2. В море

Пограничный сторожевой корабль «Вьюга» находился в дозоре.

На горизонте раннее солнце позолотило узкую, едва заметную гряду облаков, а над кораблем еще смыкалась тьма полярной ночи.

Командир корабля Иван Арсентьевич Поливанов спустился с ходового мостика.

Посасывая давно погасшую трубку, Поливанов зашел к штурману и окинул взглядом его библиотечку. Среди десятка книг по основам кораблевождения на полке стоял старенький томик Тургенева. Как и когда попал этот томик на корабль, никто не знал, но «Записки охотника», как говорил замполит, поступили на штурманское вооружение.

Иван Арсентьевич взял с полки томик и раскрыл на закладке.

В это же время в каюте на верхней палубе замполит капитан-лейтенант Футоров тоже склонился над книгой.

«…Вестибулярный аппарат играет важную роль в обеспечении равновесия тела в покое и движении…» – прочел Футоров и задумался. Трудно разобраться в вопросе, требующем специальных познаний, трудно, но необходимо. За плечами Герасима Родионовича Футорова немалый жизненный опыт – война застала его на Старогрозненских нефтяных промыслах, где он работал слесарем-наладчиком эксплуатационного отдела. С кошелкой, набитой инструментом и запасными частями, Герасим изо дня в день мерил версты по холмам Терско-Сунженских предгорий. На промыслах ни одного человека. Только звенели цикады и монотонно скрипели эксцентрики качалок. По-над взгорьем курчавился чертополох и желтел молочай – солнцегляд. В небе застыли редкие облака. Зной и безлюдье.

Одиночество сделало Герасима мечтателем и прожектером. Однажды он явился в управление промыслов с проектом повышения дебита скважин нагнетанием воды, но… С одинаковым успехом он мог бы изобрести конный тарантас! То, что далось ему ценой большого напряжения, оказывается, было давно изобретено и испытано на практике. Неудача Герасима не обескуражила, он понял, что необходимы знания, и решил во что бы то ни стало овладеть наукой. Огневым шквалом войны разметало людей по всей советской земле. Герасима занесло на Амурскую флотилию, потом старшина Футоров служил на Тихоокеанском флоте, а закончил войну в морской пехоте на полях Маньчжурии. После войны – Высшее военно-морское училище в Ленинграде, пять лет службы на Балтике, затем снова учеба, курсы переподготовки, и вот… седое Баренцево море.

В дверь постучали.

Получив разрешение, в каюту вошел уже немолодой офицер с красным, обветренным лицом.

– Старший лейтенант медицинской службы Варенов, – доложил он. – Прибыл по вашему приказанию!

Футоров поднялся навстречу, поздоровался и приветливо сказал:

– Садись, Яков Филиппович, поговорим запросто.

Сам он сел напротив, поставив локти на стол, и внимательно, словно впервые, посмотрел на Варенова.

Заметив на столе раскрытый том энциклопедии, фельдшер сообразил, о чем будет разговор «запросто», и, часто моргая, отвел глаза в сторону.

Варенов служил на флоте лет двадцать, считался хорошим практиком. Как-то на «Вьюге» приняли срочный сигнал о помощи с норвежского траулера «Тромс». Это было в Варангер-фьорде. Когда подошли к «норвежцу», выяснилось, что на судне тяжело заболел капитан Гундерсен. Фельдшер безошибочно поставил диагноз – приступ острого аппендицита. Медлить было нельзя, и, несмотря на штормовую погоду, Варенов отлично сделал операцию. С тех пор, встречаясь с «Вьюгой» у кромки двенадцатимильной полосы, «Тромс» Гундерсена поднимает флаги приветствия. За Вареновым прочно установилась слава первого эскулапа Студеного моря, и фельдшер немного заважничал, если не сказать больше – загордился.

– У тебя партбилет, Яков Филиппович, при себе?

Футоров заменял секретаря парторганизации, находившегося в отпуске.

– Как же? Только у меня, Герасим Родионович, за последний месяц взносы не плачены, – сказал Варенов. Отстегнув на внутреннем кармане булавку, он достал партийный билет, положил на стол и полез в карман за деньгами.

Футоров взял документ, не спеша перелистал, принял партвзнос, дал Варенову расписаться в ведомости и положил билет на стол.

– Наблюдаю я за тобой, Яков Филиппович, и удивляюсь: испортила тебя слава, – сказал замполит. – Стал ты, как бы это сказать… чиновником от медицины, что ли… – В ответ на протестующий жест Варенова он поднял ладонь своей большой жилистой руки: – Погоди, Яков Филиппович, не ершись. Я тебе это серьезно говорю. Замечаю я, охладел ты сердцем. Для медика это негоже, для коммуниста, прямо скажу, – недопустимо. Без настоящего огня наше дело мертво.

– Не понимаю, Герасим Родионович, о чем ты? – часто моргая и прикладывая к глазам платок, спросил Варенов. Веки у него припухли и покраснели: одолевали фельдшера ячмени.

– Показывал мне Иван Арсентьевич твой рапорт. Прочел я и ахнул. Люди новые звезды открывают в космосе, а старший лейтенант медицинской службы Варенов на военном корабле открыл новую неизлечимую болезнь…

– Не я открыл, Герасим Родионович, до меня постарались. Этиология и патогенез[5] морской болезни… – Как многие практики, фельдшер любил козырнуть латинскими словечками.

– Ты, доктор, погоди, – перебил его Футоров. – Речь идет о Нагорном, Лаушкине и Тулупове, которых ты предлагаешь списать с корабля.

– В данном случае налицо преобладание вагусной возбудимости! Кроме того, состояние вестибулярного аппарата… – попытался вставить фельдшер.

– Вестибулярный аппарат проверяют при поступлении в спецшколу, а морской болезни подвержен каждый человек. Правда, со временем все привыкают и…

– Адмирал Нельсон всю жизнь плохо переносил море! – напомнил Варенов.

– Но не терял работоспособности и был выдающимся флотоводцем! – отпарировал Футоров и усмехнулся. – Приведись тебе, товарищ Варенов, в тысяча семьсот семидесятом году быть корабельным врачом брига, ты бы, пожалуй, списал адмирала Нельсона по случаю морской болезни, и англичане по твоей милости, чего доброго, не выиграли бы Абукирского сражения.

– Какого же Нельсона имеешь в виду? Не Лаушкина, случаем? – усмехнулся Варенов.

– По-разному раскрываются люди, – сказал замполит, сделав вид, что не понял иронии фельдшера. – По-разному, – повторил он. – Только поддерживать человека надо на трудных дорогах жизни.

Наступила пауза. Варенов взял со стола свой партбилет, положил в карман и зашпилил булавку.

– В кают-компании висит портрет Владимира Нагорного…

– Владимира я знал, – оживился Варенов. – Геройский был парень!

– Героем он стал не сразу. Для подвига его воспитала партия, коллектив… Андрей Нагорный занял место брата. Хороший, честный, искренний парень. Комсомолец. Мы все уверены, что из Андрея выйдет моряк и воин. Парню трудно, море бьет его, но такого не согнешь, Яков Филиппович, помяни мое слово. Советую тебе: пойди к командиру, извинись за рапорт, скажи, что погорячился, и возьми бумажку обратно. Надо бережно, как подобает коммунисту, относиться к людям.

Футоров встал и протянул фельдшеру руку:

– Пришли; пожалуйста, ко мне мичмана Ясачного.

Варенов разыскал боцмана и передал вызов замполита. Затем, решив разом покончить с неприятным делом, поднялся по трапу, приоткрыл дверь и заглянул в рубку – командир сидел за штурманским столом, склонившись над книгой. Фельдшер тихо притворил дверь, подумав: «Не стоит беспокоить командира. Доложу позже».

Иван Арсентьевич был действительно увлечен книгой. Здесь, за Полярным кругом, еще бушевала метель, на полубаке намерзали сталактиты льда. Дыхание моря, холодное и влажное, проникало сквозь тонкие переборки. А с тургеневских страниц струилась полуночная сухая теплынь и с необыкновенной силой доносился запах полыни, сжатой ржи и гречихи.

Поливанов отложил книгу, включил радио и прислушался:

«…Утром в Мурманске было тридцать, в Апатитах сорок, в Мончегорске сорок три градуса мороза. Резкое похолодание по всему Кольскому полуострову объясняется вторжением масс арктического воздуха из района Карского моря…»

«Надо ждать тумана», – подумал Иван Арсентьевич и недовольно поморщился.

– Товарищ капитан третьего ранга, по курсу справа десять – судно! – доложил вахтенный офицер.

Поливанов приник лбом к резиновому тубусу радиолокатора и увидел за бегущей световой разверткой очертания полуострова и искрящуюся точку цели. До неизвестного судна, которое шло параллельным с «Вьюгой» курсом, было семьдесят два кабельтова.

Поливанов приказал изменить курс, и «Вьюга» пошла на сближение.

Ветер стих. Это внушало тревогу: резкая разница температуры моря и воздуха могла вызвать парение.

– Товарищ командир, дистанция увеличивается! – доложил штурман.

– Полный вперед! – приказал Поливанов.

Над морем поднялись желтоватые клочья, они быстро смыкались в плотные, стелющиеся облака. Спустя несколько минут перед кораблем встала непроницаемая стена тумана.

Миновав северо-восточную оконечность полуострова, неизвестное судно повернуло и вошло в двенадцатимильную полосу советских территориальных вод.

«Что это? – подумал Поливанов. – Сейнер, идущий в Мурманск, или „иностранец“, избравший кратчайший путь в порт?»

Надо было опознать неизвестное судно. Но на экране радиолокатора вдруг возникли помехи.

Поливанов раскурил трубку и вернулся на ходовой мостик. Глубоко засунув озябшие руки в карманы реглана, привычно покачиваясь с носков на пятки, он всматривался в плотную стену тумана.

На мостик поднялся штурман:

– Товарищ капитан третьего ранга, видимость упала до нуля. Может быть, уменьшим обороты?

– Нет! – коротко отрезал Поливанов и, решительно перебросив рукоятки машинного телеграфа на «Самый полный», добавил: – Передайте помощнику: сообщить в штаб, что идем на сближение с неизвестным судном, наш курс, координаты места и видимость.

Повторив приказание, штурман спустился с ходового мостика.

– Как на радиолокаторе? – вынув пробку переговорной трубки, спросил командир.

– На экране радиолокатора помехи.

Прошло еще несколько минут.

На мостик поднялся и встал рядом с командиром его помощник капитан-лейтенант Девятов, высокий, сутулый человек в короткой стеганке с капюшоном.

Девятов видел в профиль лицо командира с неизменной трубкой в углу рта, прямой нос с широкими, подвижными ноздрями и острый взгляд светло-карих, резко очерченных глаз. Это было лицо сильного, волевого человека, скупого на слова, быстрого в решениях.