Маленькие рассказы о больших историях

Июнь, Июль. Жара

За окном машины пробегали поля заросшие ромашками и колокольчиками, июльскими травами. Косогоры и обрывались в поля густо покрытые сурепкой, какими- то непонятными Андрею цветами, источавшими медовый запах. Июль, жара. Даже кондиционер, работающий во всю мощь, не справлялся с этим сорокоградусным зноем.

Но все-таки в машине было не жарко.

«Гореловка», увидел он табличку на очередном съезде и послушно повернул направо.

Когда-то еще в пору стройотрядов, их курс, не весь конечно, только добровольцев, хотевших заработать, послали в эту деревню строить коровник. Андрей провел там практически все лето.

Сейчас, через двенадцать лет, то лето вспомнилось как что-то необыкновенное, экзотическое, и не деньгами, которые заработал, а неведомыми до тех пор, сказочными, деревенскими вечерами, цветами полей, вечерними закатами.

Уже почти год, как Андрей развелся, чтобы не возвращаться под крыло родителей, снимал квартиру. Устав от работы, и продолжающихся не смотря на развод, тяжелых отношений с женой, неожиданно для себя перед очередным отпуском, первым отпуском в ранге свободного человека, решил не грузиться каким-нибудь заграничным путешествием, а поехать вот сюда – в Гореловку, в давнюю мечту своей юности – простую деревню, тишину, и необязательностью каких-нибудь действий.

Ну не на месяц. Хотя бы недельки на две. А там посмотрим!

Проселочная щебеночная дорога неожиданно раздвоилась. И ни какого указателя, естественно, не было. Видать, чужие сюда не ездят. А местные и так знают.

Поразмышляв, Андрей поехал на обум, как карта ляжет.

Дорога из щебеночной стала просто проселочной, но ровной, потому что представляла собой просто колею проложенную через нескончаемое поле. Сердце пело, потому что это было именно то, за чем поехал Андрей – клевер и васильки застилали траву, высокие белые метелки своими зонтиками переплетались с ромашками, стрекотали невидимые цикады, порхали друг за другом бабочки.

Андрей открыл окно. Зной вместе с запахами трав ворвался в машину, счастье начиналось! Знать бы только куда ехать!

Впереди, в призрачном мареве, зашевелился стог сена, стоящий в метрах ста от дороги.

Андрей на всякий случай приостановился. Видно было, что около стога кто-то сидит. Он сдвинул машину в траву и пошел узнать про дорогу. Этот кто-то оказался симпатичной бабой – девицей, а впрочем, подойдя ближе, Андрей определил, что девицей она была несколько раньше, а теперь просто женщиной лет, может быть, немногим за сорок.

Она даже не пошевелилась, когда Андрей подходил, все так же лениво сидела, опершись спиной о стог, держа в руке яйцо и ломоть черного хлеба.

Блузка ее была немного расстегнута и полная грудь почти вывалилась наружу. Белья видимо не было.

– Привет! – Андрей подошел и сел рядом.

– Привет! – насмешливо сказала она, не сделав даже движения, чтобы привести себя в порядок, и спросила:

– Хочешь? – протянула ему хлеб.

– Да нет, – Андрей бесполезно отводил взгляд от ее груди, – Я спросить, правильно ли еду в Гореловку?

– Правильно, – женщина только насмешливо обернулась к нему, – Если меня возьмешь, то прямо и доедем.

– Поехали! – Андрей сделал движение, чтобы подняться.

– Сейчас!,– даже не шевельнувшись, сказала женщина и пояснила:

– Десять километров уже топала, дай отдохнуть, только что присела.

– А откуда топаешь?

– Да от трассы. В райцентр ездила. А в саму деревню автобус не ходит.

Жара раскаляла их тела, сразу захотелось дремать, так бы уснуть на этом сене!

Лето. Жара. Далеко-далеко от этого заросшего цветами поля нет никого. Мужчина и женщина лежат рядом друг с другом в стогу сена, звенящая тишина и зной обволакивают их, и у женщины почти расстегнутая грудь.

И Андрей не удержался, и глядя на грудь, сказал:

– Красивая!

– Кто? Я?

– И ты тоже.

– А!– женщина засмеялась.– Ты про сиськи?! Ну да, что есть, то есть!

– Можно потрогать? – неожиданно спросил Андрей.

Женщина внимательно посмотрела на него:

– Потрогать можно. И больше ничего!

– Не хочется? – спросил Андрей.

Она опять задумалась и сказала:

– Кому же не хочется? Хочется. Но не дам!

Андрей спрашивал уже из спортивного любопытства. Вот так сходу обрушиваться на незнакомую женщину он не привык.

– А почему?

– Ну, ты кто для меня? Так проезжающий удалец! А я тут в поле – нате вам, пожалуйста! А потом, или сифилис, или ребенок! Нет, я уж потерплю!

– Молодец! – похвалил Андрей. – Ну, поехали. – И сам застегнул ей блузку.

– А ты зачем к нам? – спросила женщина.

– Не знаю, – честно ответил Андрей.– Я здесь когда-то был. Мне понравилось. Хочу провести здесь отпуск. Ты знаешь, дом недели на две снять здесь можно?

– Можно, – ответила она. Как звать-то?

– Андрей. А тебя?

– Меня Валя. А семья где? Позже приедет?

– Нет у меня семьи.

Ой, ну прямо кавалер мой едет! – вскинула Вала руками и засмеялась.

– И не надейся! – Весело ответил Андрей.

– А что так?

– Вдруг, дети, сифилис!

Деревню эту Андрей помнил все-таки смутно. Скорее это был образ сельской идиллии. Теперь, зрелым взглядом деревня оказалась, как деревня. Одна длинная улица, где по обоим сторонам пыльной дороги стояли довольно невзрачные дома с уходящими куда-то вглубь сзади домов сараями и огородами. Зато не было привычных для современного взгляда железных глухих заборов. Их заменяли палисадники с георгинами, золотыми шарами и качающими головами подсолнухами. А с той стороны дороги бежали вниз тропинки к заросшей кустами речке, а на том берегу зеленела светлая березовая роща.

Валя остановила машину у своего дома.

– Пойдем, что ли!

– Андрей замялся. Валь! Я, правда, хочу в одиночестве, использовать отпуск! Чтобы ходить в лес, на рыбалку, спать сколько хочу. Ну и к тебе иногда заходить, если пригласишь!

– А я тебя к себе не зову! Нужен ты мне! Видишь, вот это мой дом! Только по приглашению! А рядом, – видишь слева – это дом моих родителей.

Андрей вытаращил глаза. Валя засмеялась.

– Что испугался?! Они давно умерли. Дом остался. Никто здесь дома не покупает – больно место дикое. Да и не газа, ни водопровода. Так и стоит. Я там немного приберу, и вечером заезжай!

– Сколько? – спросил Андрей.

– Ты, что дурак, что ли! Здесь домами не торгуют. Ну, может, отработаешь как-то! – она весело подмигнула.

– А как же дети, сифилис?!

– Все вы мужики козлы! Только одним местом работаете! А как насчет дров поколоть?!

Андрей оставил вещи в машине и пошел осмотреться.

Красиво плетеные палисадники, гоготали и переходили дорогу гуси, лавочки стояли возле некоторых домов. Но жарко было: никто не сидел на лавочках, да и на улице людей не было.

Где-то там шла жизнь – в прохладе комнат, в палисадниках, да и вообще неизвестно, куда люди подевались.

Он спустился к реке. По обрыву к ней вели протоптанные от дома дорожки, заросшие репейником, огромными лопухами, крапивой. По детским визгам и голосам, Андрей угадал выход к местному пляжу. Конечно, никакого песка здесь не было, просто берег был без густых кустарников, с вытоптанной поляной.

Детей было немного. Четыре головы он насчитал в воде, да и двое подростков в мокрых трусах прятались в тени кустов. Видно родители, живущие в городе, сдали на лето своих ребят, деревенским бабушкам. Посидев с этими двумя подростками под кустами, Андрей выяснил, что рыба здесь есть, только вот там, левее, где виднелась большая заводь. Спросил и про грибы.

– В такую пору грибы не водятся, – обстоятельно доложил один из пацанов.– Но если пойдут дожди, то в роще их собирают ведрами!

…В двух комнатах родительского дома, подметенные и вымытые Валентиной полы, пахли избой.

Валя открыла окна, чтобы проветрить и, обведя рукой стены, сказала:

– Принимай хозяйство. На кухне чайник, кастрюли, сковороды. Если что надо из продуктов – заходи. По четвергам приезжает автолавка, – хлеб, макароны, консервы. Постель я постелила новую. Скучно будет – заходи!

И ушла. Меньше всего Андрею хотелось заводить с нею какой-то роман. Он устал от взаимоотношений, вообще от общения, да и с сексом в городе у него не было проблем, время от времени он заводил подружек, но все эти истории кончались тяжело и нудно. Почему-то никто из подружек не хотел просто секса. Им нужны были отношения. От отношений он устал. Хотелось бездумного отдыха, отсутствия звонков, чтобы Интернет здесь брал, прогулок…. И больше ничего!

Да Валя и не приставала. Сказала же – «не дам!». И, Слава Богу! Ну, а на часок. конечно, зайдет. Так, поговорить.

С этим он и уснул.

Думал, проспит до обеда. Но когда открыл глаза, первый рассветный луч прорывался сквозь не завешанное занавесками окно и багровый диск нового дня только выглядывал из-за реки.

День снова будет жарким, оранжевое солнце входило в незакрытые окна и только крики петухов нарушали утреннюю тишину.

Умывшись из рукомойника, он пошел по сельской улице и, найдя тропинку между домов, устремился к реке, также как вчера, мимо островков ромашек, зарослей крапивы, спустился к реке. Огляделся, хотя и так было ясно, что в такое время никого на реке нет. Разделся до гола и нырнул в освежающую прохладу реки.

Такого блаженства, он не испытывал, наверно, никогда! Он переплыл на другой берег, побежал по нескошенному полю, усеянному пестрым разноцветьем середины лета! О таком отпуске он и мечтал по пути сюда!

…Дверь дома, конечно, не закрывалась на замок. Да и ключи ему Валя не оставила.

– Кто тут чего украдет? – удивилась она на его осторожный вопрос.

На столе в кухне на вышитом полотенце, стояла миска с огурцами и помидорами. В другой миске лежали яйца, и посреди них была буханка черного хлеба.

Андрей понял, что это Валина забота, но он поспешил не принимать это на свой счет, а считать, что у деревенских такое отношение к гостям принято.

После завтрака он опять заснул.

…День клонился к вечеру. Вечером, по планам Андрея, его ждала долгожданная рыбалка и, собрав удочку, он направился к заводи, о которой ему рассказали пацаны. Ни кого не было на берегу. Не спеша, он разобрал снасти, и уселся в тенистом месте. Гладь заводи была ровная. Ничто не тревожило спокойное зеркало воды, и только редкий опавший лист, упав на воду, смущал этот покой.

Сидеть бы и сидеть, даже если бы рыба и не клевала! Но она клевала. И в азарте Андрей не заметил, как прошло два часа.

– Рыбку ловите? – услышал он вдруг из-за спины, голос Валентины.

– Привет, – обернулся он, – как ты меня нашла?

– По запаху, – ответила она.

– Какому запаху?

– Да тут на всю деревню один такой запах! У нас даже бабы не одеколонятся.

Андрей смутился. По привычке, после бриться он сбрызгивал себя мужскими духами.

– А что на обед не приходил? – допрашивала из-за спины Валентина.

– А кто-то приглашал?

– Да, я тебе в первый день сказала – харчеваться приходи!

Андрей не ответил. Вдруг после некоторого молчания, за спиной что-то зашуршало, и перед ним показалась медленно входящая в воду голая спина и зад Валентины. Он оглянулся. Нижнее белье ее лежало на аккуратно расстеленном платье, а сама Валентина уверенными взмахами уже плыла к противоположному берегу. Она развернулась и легла на спину.

– Жарко! – прокричала она. – Вся потная, окунуться надо!

Андрей уставился на темный треугольник между ног и два бугорка на груди поднимающихся вверх.

– Не смотри, – засмеялась Валентина, – Я сейчас выходить буду. И видимо достав ногами дно, медленно, не стесняясь, пошла к Андрею.

Колыхались большие тугие груди. Изгибы бедер показались из воды, темный треугольник между ног серебрился от капель воды, и ни слова не говоря, она без стеснения в плотную подошла к Андрею.

Она сейчас, выходящая из воды, была очаровательна, но Андрей уже не понимал ни этой красоты, ни того, что с ним происходит. И ничего не оставалось, как обнять эту женщину, прижать ее к себе и начать целовать в шею, в плечи, опускаясь все ниже, соски ее груди и мокрый живот….

– Стой! – прошептала она, – не здесь! Пойдем домой! Не помня себя, они взялись за руки,– лихорадочно нашли платье Валентины, которое она натянула прямо на голое тело, прихватив белье, и буквально побежали по поднимающейся вверх тропинке к домам.

Раза два падали, скатываясь в огромные листья лопухов, и Андрей, целуя ее, бешено начинал стаскивать с нее платье…

– Потом, потом, – шептала она, не сейчас…

И они вставали и опять бежали, и только достигнув улицы, опомнились и сдерживая бешено бьющееся дыхание попытались спокойно пройтись по улице. Достигнув, наконец, дома, распахнули двери комнат и наконец упали на не застеленную кровать, и уже не сдерживая себя слились в поцелуях!

Очнулся Андрей от легкого прикосновения Валентининых губ. Она ничего не говорила, только тихо дышала и нежно гладила его ладонь.

Андрей благодарно молчал. Да и что он мог сказать этой женщине, которая обрушила на него минуту назад неожиданное счастье.

И говорить ничего не хотелось. И даже если что-то сказать, это была бы ложь!

Просто так лежать, ощущать ее тело, слегка прикасаясь к ее груди и просто молчать. Слова были лишними. И он был благодарен ей за то, что и она ничего не говорила. И только потом, обняв его и вставая, тихо произнесла:

– Ты мне сделал так хорошо!– И уже вполне будничным голосом:

– Ужинать будешь?

Они ужинали тем подготовленным ужином, который видимо заранее сделала Валентина, и пили вино самодельное, из ее, Валентины запасов, сделанное из яблок , опять шли в постель и любили друг друга!

Теперь, уже заботясь, друг о друге, и спрашивая, как еще нравится ей, чтобы ее любили. Валя ответила просто:

– Как ты делаешь, так и нравиться!

– А что, нет никакого опыта?

– Была только с мужем, недолго, лет пять ну, еще правда, было разок. Не знаю ничего.

И стала рассказывать. Андрей ни о чем не спрашивал, сама рассказывала. Видимо, накопилось за долгую жизнь. А жизнь простая – после школы поступила в медицинское училище в райцентре. В то время село было большой центральной усадьбой, в которой жили около двух тысяч человек, и было здесь все, в том числе и медпункт, с тремя врачами, фельдшерами, медсестрами. Ее туда и направили. Выскочила замуж – а что было еще здесь делать? Ну, не было большой любви, но так было надо. Родился сын. Сейчас он взрослый, зарабатывает деньги на Дальнем Востоке. А что ему здесь делать? Раз в год приезжает. Отпуска у них большие. А муж ушел. Через пять лет. Тоже на заработки. И пропал. Ни слуху, ни духу уже двадцать с лишним лет.

А чего она здесь осталась? А куда деться? Здесь дом, думала, что будет долгая жизнь, они его с мужем построили на родительском участке, завели хозяйство – куры, огород, поросята есть.

Центральной усадьбы и медпункта давно нет. Так она, когда делать дома нечего, подрабатывает в районной больнице, сутки через двое. А летом конечно здесь. Смотри, здесь как хорошо!

… – Валь, ты извини, но спать я все-таки пойду к себе. Не за тем все-таки приехал! – сказал Андрей уже за полночь.

– Ну, иди, – спокойно сказала Валентина. – Приходить-то будешь?

… Конечно. Андрей приходил. Не смотря на то, что с утра он говорил себе, что проведет день один – не за любовными прелестями приехал! – Как- то проходя мимо – а потом понимал, что специально приходил, заворачивал к Валентине, и заставая ее на огороде, нарочно вроде спрашивал:

– Помочь надо?

Она также специально делала вид, что заправляет в кофту вывалившиеся груди, усмехаясь, указывая на них:

– Помоги!

Он медленно заправлял их в кофту, и в ту же минуту, они, как бешеные мчались в дом….

… Почти каждый день гуляли. Валя водила его в березовую рощу, где знала каждую тропинку, как на экскурсию.

Она выводила его неведомыми дорожками к маленькому лесному озеру, стоящему в окружении берез, которое, конечно, никогда не нашел бы сам, и они подолгу молча сидели на его берегу, глядели как падают на водную гладь отлетающие от жары листья. Или водила на поляну, сплошь заросшую медуницей, и дурманящий запах плыл над их головами.

Она собирала лесные цветы и плела из них венок, для них обоих, сидя на траве и раскинув ноги, прислоняясь к березе. С венком на голове она так красива и сказочно была на этой лесной поляне, что Андрей, укладывался на спину между ее ног и говорил:

– Какой красивый мир, в котором ты живешь!

Валентина накрывала его подолом своего платья и спрашивала:

– А я?

Надо ли говорить, что она тут же оказывалась без трусов, и только кружившийся в высоте ястреб мог бесстыдно наблюдать эту сцену любви.

Про любовь из них никто не говорил. Просто июль, просто жара, просто легкая одурь и сумасшествие от этого зноя.

***

Пролетел отпуск. Прошло лето. Сентябрь уже раскрашивал аллеи Московских улиц в яркие краски. И в окна офиса Андрей смотрел на спешащих внизу людей, на мчащийся по проспекту поток машин, и даже уже не верилось, что есть где-то там, где он был в отпуске, другой мир: неспешный, спокойный, красивый русской красотой, и неспешными занятиями. Где спокойно живут люди, и вся их проблема заключается в пространстве их дворов, их отношений с двумя-тремя соседями.

С Валентиной они расстались как-то просто, без лишних слов, и уж конечно без ненужных душащих слез и обещаний.

– Ну, прощай! – сказала Валентина.

– Почему, не до свидания? – стараясь пошутить, улыбнулся Андрей.

– Потому что – прощай! Ты сюда, конечно, больше не приедешь. И я к тебе тоже.

– Ну, ты могла бы и приехать, – понимая, что говорит что-то не то, выдавил из себя Андрей.

– Мой ты только здесь. Там ты чужой.

Уже спускаясь на крыльцо дома, она повернулась к нему и с каким-то отчаяньем, вскричала:

– Езжай, не оглядывайся!

Андрей и не оглядывался. Завертелась московская жизнь, работа, друзья, по два часа в день уходило на дорогу в московском метро с толкающейся толпой в переходах, с разборками с бывшей женой….

Но потом ничего, этот ритм стал опять привычным, смутная тоска почему-то несбывшемуся не давала ему покоя, все чаще стал вспоминать тот отпуск. И он позвонил ей.

Треск и шум в трубке не давал поговорить. И Андрей даже обрадовался, – значит не судьба, значит этого уже и не надо!

Но к вечеру на ватсап пришло Валентинино письмо:

«Привет! Со связью у нас плохо. Ты звонил мне.

Если хочешь, что-то сказать, давай лучше переписываться. Как живешь?»

Андрей написал: «Да все в порядке. Просто в последнее время что-то затосковал по тебе. Ну, так просто, и хотел об этом сказать»

«Я тоже, – ответила Валентина. Но лучше нам с тобой об этом забыть. Как ты представляешь нашу встречу? Только в постели и только на одну ночь?! Ты не сможешь. А мне для этого – день езды!»

«-Может, ты все–таки как-нибудь приедешь в Москву?! Покажу тебе город, погуляем, посидим в ресторане?»

«– А потом посадишь меня на поезд и опять забудешь, как звали! Не уж лучше один раз перемочь»

«-А вдруг не посажу? Не знаю Валя, но мне очень нравиться, как мы с тобой жили, И это я, конечно, без обещаний»

«– Это пройдет. А когда это пройдет, ты меня все-таки посадишь на поезд. Давай честно, ты не сможешь жить со мной, деревенской девкой, в своем кругу! Я не смогу быть московской, да и вообще городской, потому что вся жизнь моя другая. Мы все-таки чужие с тобой люди. А так, конечно, я очень бы хотела по жизни быть с тобой. Только не знаю где: ни в Москве, ни Гореловке! Может где-то в другом мире».

Последнее письмо было датировано неделю назад. Андрей на него не ответил. Потому что эти слова он говорил себе и сам. Но тоска и ощущение какой-то несправедливости не отступало! Стоя у окна, и глядя на засыпанную уже сентябрем московскую улицу, он написал ей об этом в своем телефоне. Потом подумал и стер

написанное. Еще подумал, глядя с тоской в окно, нашел в записной книжке телефон Валентины и тоже стер.

Он, Она и одиночество

У меня был друг. Он говорил:

– Когда мы с женой ложимся в постель, нас ложиться трое:– я, она, и одиночество.

Нет, он любил свою жену. И она любила его. Но это были совершенно разные люди. Не было у них каких-то точек соприкосновения, кроме секса и бытовых вопросов.

Он был архитектор. Очень талантливый и даже немного известный. Его приглашали на разные художественные и творческие выставки, в разные страны. Первое время он брал с собой жену. За свой счет. Водил ее по архитектурным шедеврам. Она мило улыбалась на его реплики и комментарии, ждала своего часа, и, наконец, спрашивала:

– А когда мы пойдем в магазин?

Он много читал авангардной литературы. Она читала только любовные романы в копеечных изданиях.

Друг мой понял, что втягивал молодую жену в орбиту своих интересов. Общим у них оставался только страстный до изнеможения секс и бытовые вопросы.

Оставалось или разойтись, или жить так.

Друг решил жить так. Во-первых, он ее любил. Ну, бывает такое: человек тебе не подходит, но ты его любишь!

Во-вторых, почти каждый день был страстный секс – ну как после этого разойтись!

В-третьих, поговорить, пообщаться, можно было и с другими.

Постепенно каждый из них зажил своей собственной жизнью. Постель их соединяла, после секса они оказывались в постели втроем: он, она и одиночество.

Потом у него появилась любовница. На пустом месте все равно ведь кто-нибудь заводится.

Любовница была умная, одного с ним уровня, красивая и также сексапильная.

Он рассказывал ей о своей жизни, о своих делах, обо всем, о чем он хотел с кем-нибудь поделиться.

Она его понимала. Реплики ее были умны, сочувственны и уместны. Но это так – для разговора.

Чутьем, да и по некоторым деталям он понимал, что в сущности, все это ей ну не то что неинтересно, но не близко. Близко ей была ее собственная жизнь, с ее собственными проблемами, о которых, она тоже ему рассказывала.

Ну и что? Ну и не дальше этого. Да и про любовь, здесь не было ничего.

Скорее товарищеское, дружеское общение с элементом секса.

Обоим нравилось. Своей необязательностью.

Как-то он ей сказал:

– Когда я буду умирать, то умирать буду один. Ни с женой, ни с тобой, мне ни о чем говорить не захочется!

– Да, уж, пожалуйста, меня сюда не впутывай, – спокойно ответила она.

Друга, такого друга, с которым можно было просто молчать, и понимать, о чем ты молчишь, тоже не было.

Приятелей было много, а друг – вещь штучная, – не ко всем в жизни приходит.

С приятелями можно было пить пиво, ходить в спортзал, собираться в гостях, но душу вывернуть кому-нибудь из них не хотелось.

Так что жил он хорошо, в свое удовольствие, но как-то все время было одиноко.

Родилась дочь. И одиночество пропало. Дочка любила его из всех своих маленьких сил. И не было близости больше, чем дочка и он. Они были как одно дерево, на котором и к тому же висели яблоки. Яблоки – это радости жизни.

Когда дочке исполнилось пятнадцать лет, он ушла в свою жизнь. Ему не близкую, и непонятную. И она с ним этой жизнью перестала делиться. И он опять остался один.

Потом дочка вышла замуж, и уехала к мужу в другой город. Звонки стали редки. Через много лет, приехав в очередной раз в гости, она сказала:

– Слушайте родители! Если когда вы станете старыми или больными, вы должны понимать что я не приеду за вами ухаживать. У меня своя жизнь. Но вы не беспокойтесь. Мы уже начали откладывать вам на сиделку!

Друг мой понял, что одиночество – это образ его жизни. Нечего сетовать. Так получилось.

Умирать он, конечно, будит в окружении родных людей, но в одиночестве.

– Как-то в разговоре со мной он пошутил:

– Когда я умру, сделай на надгробном камне эпитафию: – Здесь лежат двое – он и одиночество!–

– Скажи это своей жене, – посоветовал я.

– Она меня не поймет, – возразил он, – она не знает что это такое.

В детстве у моего друга была бабушка. Бабушка как бы была приживалкой в квартире, в которой они жили с родителями. Потому что когда-то давно она была маминой мамой и жила в другом городе.

У нее, у бабушки, было пять детей, кроме мамы моего друга. Все они умерли или погибли на войне, и когда никого не стало, бабушка приехала к единственному оставшемуся у нее ребенку – маме моего друга.

Вот такое очень сложное переплетение родсвенных связей, но и друг мой знал главное – у него есть бабушка.

Квартира их была тесная, хотя и двушка, малогабаритная, и бабушка жила в кладовке. Вернее там стояла ее кровать. А так, она хозяйничала по всему дому.