Раечка

Дверь здания аэропорта открылась, впуская клубы морозного воздуха. Привычный хор голосов заорал в след невидимым вошедшим:

– Дверь закрой!

На вошедших никто не смотрел. Да и кто это мог быть кроме своих? Четвертый день пережидающих здесь нелетную погоду. Самолеты не летали, из города, зная об этом, не приходила ни одна машина.

Якутск. Восьмидесятые годы глухого социализма, заиндевевшее от шестидесятиградусного мороза здание аэропорта.

В предпоследний перед такими морозами день самолеты успели сюда привезти около двухсот человек, улетавших отсюда дальше местными авиалиниями по бескрайним просторам Якутии, но при шестидесяти градусах, бортам запрещалось подниматься в воздух.

Экипаж до лучших дней отвезли в гостиницу, а этих куда везти?

Две сотни человек привычно – не первый раз – маялись в аэропорту: кто на полу, расстелив под собой шубы и овечьи полушубки, кто – о, счастливчики! – в изодранных дерматиновых креслах.

На особом положении, на снятой двери в туалет, положенной на подлокотнике двух сломанных кресел, возлежал Шурик, ожидавший рейса в один из поселков заполярного круга.

Особое его положение было обусловлено двумя причинами: во-первых, он первым догадался снять дверь одной из кабин туалета, где стоял до основания разбитый унитаз. Пользоваться унитазом было нельзя. Однако, никто, кроме Шурика, не догадался, что дверь здесь была ни к чему!

Во- вторых, Шурик играл на гитаре и пел песни. Пел красиво. Песни, не популярные, авторские, никогда не слышанные этими северными, оторванными от цивилизации людьми. Знал немало. И вокруг него за эти мучительные дни скопились десятки слушателей, которым неожиданно и бесплатно выпал этот содержательный концерт. Это небольшое сгрудившееся возле него сообщество в общий круг выложило свои припасы – колбасу, хлеб, консервы и конечно – а куда денешься – водку, и жили уже четвертый день счастливой семьей.

В отличии от окружавших его бывалых северян Шурик впервые в своей заполярной жизни возвращался из отпуска с материка – так здесь называли всех, кто находится за пределами Якутии, – в свой заполярный поселок.

Он приехал туда три года назад, учителем в школу, как и все гонимые за длинным рублем, ну и за экзотикой, конечно.

Однако, как он узнал, учитель особо длинных рублей не зарабатывает. А вот на рабочих профессиях – зарабатывали. И чтобы не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы, Шурик, наплевав на свое высшее образование, подался на прииски.

Определили его в авторемонтный цех, чинить ломающиеся каждые два дня главные машины прииска – бульдозеры.

Девушку, надо сказать, он не сразу заметил, хотя столкнулся с ней нос к носу. А заметил только какие-то необыкновенные лучистые, искрящиеся, как морозный снег глаза.

– Привет! – от неожиданности сказал Шурик, – ты кто?

– Вы всегда в туалете знакомитесь? – засмеялась девушка. И жалобно попросила – пустите, пожалуйста. Очень хочется!

– Ладно, – сказал Шурик, – я тебя здесь подожду.

– Не надо, – покраснела девушка, – Мне не удобно будет!

– Я отойду, – пообещал Шурик, – Шурик ждал у умывальника. Девушка вышла.

– Я Шура! – сказал Шурик, – А ты кто?

– Я Раечка! – сказала девушка, безо всякого желания знакомиться.

– Вот, прямо – Раечка? – удивился Шурик.

– Меня так зовут.

– А я вот там, в том углу, – песни пою. Слышала?

– Слышала, – сказала Раечка.

– И как тебе? –

– Мне нравится.

– Тогда пойдем ко мне. У меня там кровать двуспальная!

– Я видела, – засмеялась Раечка – односпальная.

– Все равно. Я потеснюсь, – пообещал Шурик.

– Пойдем, – неожиданно согласилась Раечка – а то я на полу спать не умею, а на кресле неудобно.

Шурик привел Раечку к себе. Удобно устроил ей рюкзак под голову. Снял с себя полушубок, заботливо укрыл.

– Это моя жена! – объяснял он недоуменно смотревшим на это товарищам по несчастью.

Раечка удивленно взмахнула ресницами, но ничего не сказала.

– Да? – спросил кто-то – А где же ты ее до сих пор прятал?

– В туалете, честно ответил Шурик.

Раечка перенесла вещи, было освобождено некое пространство для ее пребывания.

Раечке все нравилось. Она впервые была на Севере, летела к подруге, которая, как потом оказалась, жила и работала неподалеку от того заполярного поселка, где обитал Шурик. Неподалеку – это примерно, шестисот километров, но для Якутии это не расстояние. От Якутска до этих мест было полторы тысячи.

Подруга была у нее на севере давно, работала завучем в школе и сманила Раечку, которая в своем Зауралье только начинала учительскую деятельность, испытать северное счастье и надбавки.

Но сейчас, сидя, а ночью и лежа рядом с Шуриком, она вообще забыла, зачем она здесь и куда летит.

Не влюбиться в Шурика было нельзя. Он пел. А сейчас, когда он пел только для Раечки, вкладывая в текст и ноты все, чем он только мог очаровать девушек, он был прекрасен. Если бы он только остановился хотя бы на час, волшебство бы отступило, и перед Раечкой оказался бы обычный, пусть симпатичный, добрый и, в общем-то, ее круга парень, достаточно образованный, с которым есть о чем поговорить, но и только.

Но он пел! В один из редких перерывов, когда они жевали выложенную на импровизированный стол совместную еду, она спросила:

– А ты кто:

– Гузчик, – ни мало, не смущаясь, ответил Шурик.

– Кто, кто?!

– Ну, это, понимаешь человек, который чинит гузки в гусеницах у тракторов.

– А чем чините?

– Кувалдой. Ну, вообще-то я тоже учитель, – тут же спохватился Шурик, – а сейчас, когда вернусь, буду на прииске, на бульдозере работать! Очень много платят! Так что мы с тобой не пропадем…

– Мы с тобой? – удивилась Раечка. – А я-то здесь причем?

– Раечка, – серьезно сказал Шурик, – я делаю тебе предложение…

= Нет, нет, нет! – засмеялась Раечка, – я совсем не собираюсь замуж. Да и никогда не думала, что такое предложение мне сделают на снятой с сортира двери, рядом с вонючим туалетом…

– Девушка! – встав в горделивую позу, – продекламировал Шура, – оцените – я не каждой делаю предложение!

И уже без всякого шутовства добавил – Давай полетим со мной. Поживешь у меня несколько дней, я обещаю – пальцем тебя не трону! Если не понравится – я за свой счет тебя отвезу к подруге.

– А если понравится? – сверкнула глазами Раечка.

– Тогда я подумаю! – честно пообещал Шурик

***

Это было первое жилище в их потом долгой жизни. Комната в общежитии прииска, скромная, но вполне прилично обставленная. Мебельных магазинов, в ту пору в северных поселках не было. И Шурик смастерил из подсобных материалов все сам: стеллажи, шкаф для одежды, модную по тем временам тахту, даже кресло.

На полу и на стене вместо ковров лежали, естественно, оленьи шкуры.

Раечка приятно удивилась.

– Располагайся, я сейчас приду, – сказал Шурик, и исчез на три часа. Вернулся он груженый продуктами из продуктового магазина и большим пакетом каких-то вещей. Из пакета он вытащил шикарную ночную сорочку, отстроченную кружевами, две пары вязаных колготок и расписанные узорами торбаза – национальная якутская обувь из меха оленя.

Раечка смотрела на все это богатство насмешливо.

– Это все на два дня?

– Если не останешься, заберешь с собой! – широким жестом разрешил Шурик.

– Да, нет, – оставь для следующей! – также несмешливо съязвила Раечка. – Мог бы, кстати, не тратиться, достал бы из шкафа от предыдущей!..

– Нету! – честно ответил Шурик.

– Будет, врать-то! – усомнилась на всякий случай Раечка.

–Не, ну, правда! Откуда их здесь взять-то! Весь поселок полторы тысячи человек. Все друг друга знают. Так что, никаких походов налево, – вздохнул Шурик.

– И как же ты? – посочувствовала Раечка.

– Как, как? – развел Шурик руками.

– Поняла! – опять посочувствовала Раечка.

…Полярный день – то ли день, то ли уже вечер.

Взглянув на часы, Раечка поняла, что все-таки, уже вечер.

Шурик мастерски на плитке – не стал ходить на вонючую общую кухню – приготовил ужин.

Спать легли рано – оба устали. Шурик постелил себе на полу, на оленьей шкуре, Раечка спала на тахте. Спала как убитая.

Утром Раечке было дурно от вчерашнего. Аэродромный угар прошел. И вот что она сделала? Ну, Шурик! Ну, очарование! Но она – то, что сделала? Летела за тысячу километров на предложенную ей работу, за хорошими деньгами, подруга ради ее старалась, ее ждет место в школе и какое…. А парень не знакомый поманил, гитарой помахал … Гузчик!

Нет! Раечка решительно собралась просить отвезти ее в аэропорт, подруге своей о своем приключении она ничего не скажет, ну задержалась, ну рейса не было!

– Какие проблемы! – ответил Шурик, – Отвезу, конечно. Только борт туда будет через три дня.

–Если хочешь, – весело сказал Шурик, – пойдем на лыжах. Шестьсот километров всего две недели пути! Ночевать, правда, придется в снегу. Если медведи не съедят.

– Дурак, ты! – расстроилась Раечка – специально заманил!

– Раечка, – не переживай, сейчас зайдем на почту, позвонишь подруге, а через три дня я тебя отправлю. Если захочешь….

– Даже не сомневайся! – рассердилась Раечка, – специально заманил.

***

Первое утро в заполярье. Укутанная Шуриком Раечка вышла с ним из дома в странный для нее мир. Сумеречное утро такого же сумеречного полярного дня было еще темнее от стелящегося по заснеженной земле плотного дыма.

– Это трубы, – пояснил Шурик, – мороз прибивает дым к земле.

Прямо от двери общежития началась подниматься метра на два над землей теплотрасса. На нее и были положены доски с перилами, заменяющие здесь тротуары. По ним и дошли до почты, откуда через час дозвонились до подруги.

– Ну, Север, дело обычное, – не удивилась подруга лепету Раечки о задержанном рейсе -будем ждать.

Шурик старался, как мог. Какие достопримечательности он мог показать гостье? Только сопки. Еле видные в сером мареве, они окружали поселок со всех сторон.

Поэтому, следующим их пунктом был отдел милиции, где, несмотря на громкое название, работало два человека – участковый и оперуполномоченный. Участковый и был другом Шурика. После объятий и подробных рассказов о проведенном отпуске, Шурик попросил у него, стоящую у отдела и тарахтевшую мотором «Буханку» – знаменитую газель, переделанную в микроавтобус.

– Шур, – сказал участковый – на час, не больше. Если что, я позвоню по рации, немедленно назад!

Поехали. Это была единственная дорога, идущая по поселку и уходящая через сопки в сторону прииска. Шурик хотел показать Раечке сразу все.

Дорога, скрытая по сторонам огромными сугробами, была великолепна. Поднимаясь по сопке вверх, она вдруг среди снежной целины открывала небольшие заросли низкорослых лиственниц, рыжих зимой, иногда дорогу перебегали стайки белых куропаток. Оканчивалась дорога огромной территорией прииска. Ну, это был весьма индустриальный пейзаж.

– Не буду портить тебе впечатление, – сказал Шурик, – поехали назад.

…. Обедали в столовой поселка. Вкусно, много и дешево.

После обеда от сытой еды и столовского тепла Раечку разморило. Да и смена часовых поясов давала о себе знать. Шурик привел Раечку домой, уложил, не раздевая в постель.

–Вздремни , – сказал он, – я на пару – тройку часов по делам сбегаю.

Раечка проспала пять часов.

***

Вечером Шурик повел Раечку в гости. За те пять часов, когда она спала, он проделал всю необходимую работу: обежал и обзвонил всех друзей, купил продуктов для застолья. Компания за те три года, что Шурик прожил на Севере, подобралась сплоченная – тот же участковый, врач из участковой больницы, бригадир одной из приисковых бригад.

Все с женами. Самым местным был председатель поселковой администрации- коренной якут. Якутом он был только по внешности, а так ни чем от них не отличался – получил образование и воспитание в Питерском университете.

Веселая такая компания. Поэтому, когда Шурик с Раечкой вошли в квартиру одного из друзей      , в которой сегодня собрались, Шурик представил:

– Раечка, моя жена! – все встали и зааплодировали.

– Никакая не жена, – начала было возмущаться Раечка. Один из компании крикнул:

– Да какая разница? На сегодняшний день будешь жена! Тебя ведь Раечка зовут?

– Раечка! – подтвердила она.

Компания дружно встала и подняла тост:

– За Раечку!

И поднесли ей свадебный подарок – песцовую шапку и такие же варежки.

Свадьба, можно сказать, пела и плясала! Хотя это была не свадьба. И пели, и выступали целыми номерами художественной самодеятельности, которые тут же сочиняли на тему дня, и загадывали невероятно сложные загадки типа:

Шура в новой маячке…

Кто купил?…

Компания дружно орала:

– Раечка! –

Ну, и пели, конечно. К удивлению Раечки, пьяных почему-то и не было.

– Это что? Специально для меня? – спросила Раечка, когда они возвращались домой.

– Да нет, у нас всегда так, – ответил Шурик.

… Поздним вечером, когда Шурик уже почти засыпал на своем полу, он услышал шепот Раечки:

– Иди сюда!

На всякий случай Шурик осведомился:

– Я же обещал тебя не трогать!

– Но я же не обещала, – засмеялась Раечка.

…. Утром, однако, она сказала:

– Но это ничего не значит! –

– Ну да, – согласился Шурик, – это не повод для знакомства.

Прошло еще два счастливых дня и две счастливые ночи.

Утром третьего дня хмурый и печальный Шурик повез Раечку в аэропорт. Автобус шел мимо бесконечных сопок. Белые куропатки перебегали дорогу волнами.

Встали в очередь в кассу. Когда до окошка осталось два человека, Раечка вдруг сжала руку Шурика:

– Подожди! Я не знаю, что мне делать?

– Я знаю! – почти крикнул Шурик, и выдернув, Раечку из очереди, счастливой рысью побежал с ней к еще не уехавшему автобусу.

***

Раечка осталась. О чем, впрочем, никогда потом не пожалела. Наверное, это была ее судьба, о чем ни он ни она, тогда не подозревали.

Мест в школе не было. И Раечка устроилась в детский сад воспитателем. Не из-за денег. Ну, так. Ну, да и не те годы, чтобы сидеть дома, ждать мужа с работы, варить щи.

Детский сад был один на весь поселок, в большом деревянном домике, где на первом этаже были игровые комнаты, а на втором – спальни и разные кабинеты. В саду ни дети, ни воспитатели валенки и торбазы не снимали – полы были все-таки холодные.

В середине дня, в зависимости от погоды, детей выводили на прогулку, и это было самое веселое. Во дворе детей терпеливо ожидала стая собак. Собаки были бездомные. Хозяева заводили, или привозили животных, но, как правило, никто здесь долго не жил, и уезжая на совсем на материк, собак просто бросали. Они сбивались в стаи, чтобы выжить, рожали бездомных щенят, и все начиналось сначала. Их подкармливали, никто их не прогонял, и собаки относились к людям с таким же благородством и любовью. Опасными они не были.

У каждого из детей была «своя собака» и они с радостным лаем и криками мчались навстречу друг к другу. Или запрягали их в санки и собаки терпеливо таскали их по двору.

Раечка обедала в саду, Шурик – в столовой, так что, особенно, забот по хозяйству у них не было. Зимой вечерами и в свой единственный выходной, они собирались с друзьями, или в клубе поселка, где шли бесконечные репетиции к очередному поселковому конкурсу художественной самодеятельности.

О! Это было, как подготовка к карнавалу в Рио-де-Жанейро!

Дважды в год, на Новый год и на Первое мая, это были главные события в жизни поселка. Да и то – других ведь событий не было! Шились костюмы, писались сценарии, репетировали музыкальные ансамбли, певцы и артисты!

Соревновались коллективы двенадцати бригад прииска, вместе с женами, семьями и детьми.

Все это было на полном серьезе. Во-первых, престиж и слава, во-вторых, довольно крупные премии, которыми победителей одаривало руководство прииска. Премии давали не деньгами, а гораздо более ценными вещами – всему коллективу начальство покупало билеты, оплачивало самолет, гостиницу -в какой-нибудь театр в Якутске, или оплачивало путевки в летний якутский санаторий.

Дело в том, что почти никто из-за полярных надбавок не брал отпуск каждый год, во- первых, двух месяцев положенных северянам не хватало, во-вторых – дорого, кстати, все отпускные уходили на перелет туда и обратно, допустим, домой в Свердловск через Москву с заездом в Крым на море.

Брали полугодовой отпуск раз в три года. А тут: раз в год на халяву еще и в санатории отдохнуть! Было, правда, и официальное соревнование – трудовое, социалистическое. Но о нем мало кто знал и уж совершенно никто не интересовался.

На прииске, естественно, был парторг, в чьи обязанности перед партией и государством входила организация такого соревнования – за выработку, за тонно-кубы и так далее.

Но едва когда-то встретив присланного из Якутска парторга, начальник прииска- суровый мужик, сидевший при Сталине в этих краях, сказал:

– Сиди тихой мышью. Не высовывайся. Начальник здесь один – это я. А ты пиши свои сводки, отчеты о соцсоревновании – это твоя работа, я мешать не буду!

Якутское руководство, конечно, сейчас же узнало об этих условиях, но и оно было нормальное – понимало, что сверху с них будут требовать золото и олово, добываемое на прииске, а не отчеты об идеологической работе.

Так что соревнование шло только в одном месте – в клубе.

Шурик со своим небольшим ансамблем, был, естественно, примой своего коллектива, и Раечка была допущена на репетиции. Вообще, посторонних не пускали, чтобы секрета программы не уворовали конкуренты.

Несколько раз за зиму Шурик с друзьями вывозил Раечку «на экзотику». Выпрашивал на прииске, или в милиции машину, тот же «бобик», загружались туда с женами, водкой и продуктами и ехали на охоту, как правило, к якутским пастбищам. Дело в том, что в поселке якутов практически не было, коренное население жило в тундре в своих стойбищах, не работало, жило своей вековой жизнью – охотилось, добывало пушнину, ловило рыбу. И пило водку. Которая у них не часто была, потому что им туда завозили ограниченно – чтобы нация не спилась.

Но, так или иначе, пили они все поголовно – и дети и старухи и уж, конечно, взрослое население.

По пути к стойбищу мужики охотились, если встречали зайцев или куропаток, но целью путешествия было, конечно, пить водку. Захмелевший Шурик захотел сделать Раечке подарок – настоящую якутскую кухлянку – этакую оленью шубу до пят и с капюшоном.

Ходить в ней в поселке было, конечно, нельзя – это как эскимос из зоопарка. Но вот зашла возжа под хвост!

– Давай меняться, – предложил Шурик главному якуту, – я тебе пять бутылок водки, ты мне – кухлянку!

– Не, – качал головой якут, – кухлянка наше знамя – не продается.

Разгорелась отчаянная торговля, за которой с азартом следили с той и с другой стороны.

Ставки повышались. Но якут был упрям. Национальная гордость, да и все!

– Да у тебя той гордости – целая юрта!– кипятился Шурик, и вдруг решился:

– На! – крикнул он в сердцах, – снимая свой овчинный полушубок. – Меняю! Ты только представь – ну приедешь ты в поселок в кухлянке. Кто ты такой? На тебя, как на слона в зоопарке смотреть будут! А тут – ты в цивильном полушубке. Начальник! Уважаемый человек!

Слово «начальник» подкосило якута. Начальников они уважали. От них зависела их жизнь.

–А, давай! – крикнул якут, снимая совсем новую кухлянку со стены – и не забыл старец добавить – пять бутылок водки!

Сделку обмыли. Уже в машине Раечка задумчиво спросила: – А в чем ты завтра на работу пойдешь?

Две недели Шурик в пятидесяти градусные морозы ходил на работу в осеннем пальто. Затем начальник прииска, услышав об этой истории, и одобрительно хмыкнув, велел выдать ему из складских запасов новый полушубок. Кухлянку Раечка так ни разу и не одела – висела на стене. Но было приятно – Шурик шубу подарил.

… Пришла весна, отступила полярная ночь. В ослепительном якутском солнце сверкали снегом сопки, потекли по дороге лужи, хотя все равно было двадцать градусов мороза, но что это за холод после пятидесяти! – ходили нараспашку и многие без шапок. После зимы – счастье! Но настоящее счастье наступило летом. Полярный день. Солнце не заходит. Лишь слегка приглушает ночью свой свет.

В полночь Шурик будил уже задремавшую Раечку, и они шли в сопки за грибами. Северные белые грибы росли все лето и везде. Они набирали полную корзину, валились на траву и смотрели в безоблачное небо. И мечтали о том, что вот еще немного поработают, ну года два – три, подзаработают много денег, уедут на чью-то родину – или Раечкину, или Шуркину, купят дом – непременно дом, не квартиру, и проживут в нем всю жизнь, целуясь и обнимаясь ( при этом, конечно, они целовались и обнимались)! И если страсть их раскаляла, прямо на сопке делали еще кое-что! А кого стесняться? Вокруг бескрайний простор и бескрайнее небо!

У них было еще одно летнее путешествие. Для всего поселка.

Ближе к осени по берегам речки, текущей между сопками, созревала красная смородина. Витаминов на севере мало. Поэтому на сбор ее собирался весь поселок. Прииск выделял карьерные самосвалы, другой выездной транспорт, по бортам которого сколачивались скамейки, которые накрывали оленьими шкурами, и колонна машин с сотнями семей отправлялась по речке километров за двадцать до этих урожайных мест.

Колеса этих машин были, как правило, в человеческий рост, однако вода в самых глубоких местах доходила до кабин. Иногда машины проваливались в ямы, не видимые под водой, и тогда женский визг и смех оглашал окрестности.

Раечка в таком путешествии ехала как королева – в персональном бульдозере, который вел Шурик. Конечно, бульдозер выделялся Шурику не за красивые глаза. Просто он должен был быть в колонне, как аварийно спасательная машина, на случай, если какой из грузовиков провалится в яму. Но, тем не менее, все ехали в открытом кузове, а Раечка – в персональной кабине.

После сбора ягод накрывалась общая поляна – полярный же день – гулять можно до утра. Вот ведь север, дикие края, но такой радости и веселья в Раечкиной жизни до сих пор не было.

У кого какая, конечно, молодость, но эту свою, северную, они потом вспоминали как самое счастливое время их жизни.

***

К этому времени Шурику выделили отдельную, да еще двухкомнатную квартиру. Шурик опять смастерил мебель, Раечка навела уют. Ночью Раечка иногда думала – не может быть, чтобы все это кончилось! Под «все это» она понимала счастье быть вдвоем. Конечно, гости, клуб, поездки – это все как праздники. Но больше всего она любила просто быть вдвоем. Просто вдвоем. Просто ужинать, просто сидеть, просто молчать, …просто читать, одну и ту же книгу – они всегда читали одну книгу вдвоем, чтобы было о чем говорить, … Просто. И все.

Шурик к этому времени начал учиться вырезать фигурки из кости мамонта. Охотники, да и якуты иногда по берегам оттаявших рек находили бивни мамонта. Привозили их в поселок и продавали. Бивень огромный серый от старости, стоял у них в кладовой. Шурик отпиливал от него по кусочку, очищая до белизны, и пытался что-то вырезать.

… В один из таких вечеров, сидя рядом с Шуриком, Раечка внезапно побледнела, зажала рот ладонью и опрометью бросилась в туалет. Бросив все свои дела, Шурик кинулся за ней. Раечка стояла над унитазом. Ее рвало.

– Скорую! – крикнул Шурик и бросился к двери.

– Стой! – в голосе Раечки было столько решительности, что Шурик остановился.

Раечка отдышалась, опустилась, в чем была, на крышку унитаза и тихо сказала:

– Кажется, я беременна!

… Позже Раечка рассказывала уже взрослому сыну, что ей показалось, что после этих слов, Шурик выдернул унитаз вместе с ней из пола, и схватив на руки все это вместе, бегал по поселку и орал какую-то песню про счастливого отца…

На самом деле, Шурик просто поднял ее на руки ( без унитаза) и долго ходил по комнате напевая ей какую-то колыбельную …

***

Да, родился сын. Шурик больше не обедал в столовой. В обед он стремительно бежал домой, кормил Раечку тем, что с вечера готовил, пока она ела, качал ребенка на руках, вечером стирал, гладил, готовил, мыл, пеленал…

Раечка в это время проваливалась в глубокий сон. Мальчик рос крикливым. Ночью никто из них почти не спал.

***

Дальше Раечка помнит себя только с той поры, когда сыну исполнилось четыре года.

Он перестал бесконечно болеть. Раечка снова вышла на работу, взяв сына в свою группу. Летними вечерами они уходили все втроем на берег речушки, проходящей по краю поселка, где у них было собственное любимое место. Собственное, потому что Шурик соорудил там небольшой столик и скамейку, а любимое, потому что там стояла удивительной формы лиственница – изогнутая двумя стволами в виде лиры.