Когда-то в той жизни

© Иван Семенович Паластров, 2017

ISBN 978-5-4485-7585-3

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Где-то, в той жизни

Росомаха

Росомаха покинула свое логово под корнями вывороченного ветром дерева. В логове оставались щенки. Они ещё не могли сами добывать пищу и полностью зависели от матери. Росомаха охотилась только на своей территории, огромной по площади, на чужую территорию не заходила, но и свою оберегала от своих сородичей. Она не ела уже три дня и была голодна. Росомаха – выносливый, сильный и терпеливый зверь, она могла покрывать большие расстояния в поисках пищи. Переходя из одного распадка в другой, она обходила территорию, принюхиваясь к каждому следу на снегу, попадавшемуся на её пути. Неожиданно она наткнулась на цепочку следов, ведущих вглубь широкого распадка. Это были следы волка, сколько их было, определить было невозможно, волчья стая передвигалась след в след. Следы были свежие, запах, шедший от них, ещё не успел выветриться. Росомаха не боялась волков, она вообще не знала страха и продолжала свой неспешный бег по следам стаи. Она знала, что рано или поздно волчьи следы могут привести её к добыче, так как волки охотились стаей и могли завалить любого зверя. Вскоре попался ещё один след: это были большие и глубокие следы. Так широко мог шагать только один великан – лось. По распадку тёк ручей, по берегам рос кустарник тальника, любимой пищи зимой лосей, вот туда и вели свежие следы.

Росомаха часто останавливалась, всматриваясь в кустарник и деревья лиственниц, нюхая воздух. Ее острый слух уловил какой-то посторонний звук, не похожий на тихий шум леса. В воздухе появился еле уловимый запах крови и свежего мяса. Она крадучись осторожно пошла на этот звук и запах, который доносился все сильнее и сильнее. На небольшой поляне, у огромной лиственницы шёл пир: это волки рвали мясо лося. Они с рычанием отрывали куски и тут же, проглотив, рвали следующий. У лиственницы без движения лежало тело волка, недалеко был ещё одно – дорого достался волкам этот пир.

Росомаха осторожно подошла к трупу лося. Волки недовольно оскалили клыки и зарычали, они не хотели делиться своей добычей, которая досталась им потерей вожака. Лось был хоть и старым, но не даром отдал свою жизнь, прихватив с собой двух матерых волков. Но росомаха, не обращая внимания на волков, ухватила и оторвала своими огромными клыками огромный кусок мяса. У неё были настолько сильные челюсти, что свободно могли перемолоть любую кость. Волки не хотели связываться с таким, хотя и не очень крупным, но свирепым противником, который мог легко перекусить лапу. У росомахи были не только ужасные челюсти, но и огромные когти на её медвежьих лапах и длинный густой грубый мех, который невозможно прокусить. С росомахой не связывался даже медведь. Волки стояли в стороне и ждали, когда насытится росомаха, которая на глазах становилась все толще и толще, но никак не могла остановиться. Она всё отрывала и отрывала куски мяса, пока не появилась отрыжка – обжора, наконец, насытилась. Ухватив большую кость, она потащила её в лес прятать, сюда она придет только через несколько дней, когда будет голодной. Спрятав кость в снегу она, косолапя, пошла обратно в свое логово, там её ждали щенки. Остатки туши лося, лежали не долго, волки, насытившись, тоже ушли, оставив остатки костей и мяса разной звериной мелкоте и птицам. Они обглодали все кости, которые тоже перемелет своими челюстями голодная росомаха. Она вернется, чтобы закончить это пиршество.

Сука

Тимка был молодой мужчина, жить бы ему в городе Магадане, работать, получать отпуск и греться на юге у тёплого моря. Но захотелось ему романтики, да не простой, как когда-то молодежь ехала на далекие сибирские стройки или поднимать целину в бескрайних степях Казахстана, а такой, чтобы пожить одному, где-нибудь на реке, подальше от цивилизации и испытать себя на прочность. Был он по образованию гидрологом и попросился у начальства на реку Большой Анюй. Туда в одинокий домик на самом берегу нужен был гидролог, чтобы изучать течение и всё остальное, что связано с этим делом. Прежний ушёл на пенсию. Начальство, конечно, обрадовалось, потому что жить там нужно постоянно и одному, а на это пойдет не каждый. Сборы были не долгими, всё, что нужно, упаковали и отправили самолётом вместе с Тимкой. Из районного аэропорта на точку к домику его забросили на вертолёте. Осмотревшись, Тимка остался доволен. Домик был добротно срублен из лиственницы с большими сенями. В углу стояла железная печка, аккуратно обложенная крупным галечником для тепла. Дальше были сделаны двухъярусные нары. По второй стене, где было единственное окно, стоял грубо сколоченный стол и такие же скамьи. Рядом с домом, ближе к берегу реки, была срублена небольшая банька, в которой можно было не только хорошо попариться, но и в каменке печь хлеб. Так же был выкопан погреб, в нём можно было на льду хранить летом свежее мясо и рыбу.

В тридцати километрах от домика находился прииск. Зимой рядом с домиком проходил зимник на отдалённый участок, где приисковые мыли золото. Работа была нетрудной, Тимоха раз в день садился в люльку, висевшую на тросу, натянутому с одного берега на другой, замерял скорость воды и по линейке определял количество, которое было разным, потому, как и погода тоже была разной, то дождь, то жара, остальное время ловил рыбу и ходил на охоту.

Приисковые часто ездили зимой на участок и иногда заезжали к Тимке, узнать как он и не нужно ли чего привезти. Так и в этот раз к нему заехал давний знакомый водитель, по фамилии Верболоз. Звали его Виктор. Он часто приезжал к Тимке весной на подлёдную рыбалку, а осенью на осеннюю.

– Здорово, Тимаха, как жив-здоров? – поздоровался он с хозяином домика.

– Привет, Витя, что, зимник обновляешь? Ты первый едешь после дорожников, они тоже заезжали, чаю попить.

– Да, я первый еду, сейчас часто машины будут ходить. Заказывай, что привезти?

– Да пока ничего не надо! Мясо и рыба есть в погребе. Хлеб сам пеку, вот попробуй, еще свежий. Запах какой!.. Слюни текут.

– Да, запах хороший, да и на вкус тоже. Где ты научился так печь? – спросил Виктор.

– Да кто научит? Росомаха что ли? Сам научился, сперва получался как глина, а сейчас вон какие буханки, лучше чем, у вас в пекарне получаются, – у Тимохи было несколько форм для выпечки хлеба, которые он ставил на каменку. Хлеб он пек раз в неделю, когда топил баню.

– Тимоха, тебе бы собаку завести, всё не один бы был, хоть поговорить было бы с кем.

– Да где её хорошую-то возьмёшь? На прииске все дворняги, мне бы лайку сибирскую.

– Ладно, я привезу тебе собачку. Вот поеду в район за запчастями к бульдозерам, там у меня есть знакомый, у него как раз сука ощенилась, выпрошу.

– Хорошо бы, привезешь, буду должен, сам знаешь, за мной не заржавеет. – обрадовался Тимоха.

Через неделю, а может через две, к самому домику подъехал «Урал», из кабины вышел Верболоз и что-то нёс за пазухой.

– Ну, Тимоха, принимай нового жителя «водомутского» домика! Привез нового «водомута». Так называли этот домик работяги с прииска, а Тимоху – «Водомут». Виктор вытащил из-за пазухи за шиворот маленького щенка. Щенок был круглый и неуклюжий, он тут же сразу наделал на полу лужу. Справив нужду, он деловито, как колобок, покатился по комнате, обнюхивая всё, что попадется на пути. Тимоха с удивлением смотрел и никак не мог поверить, что «это» привезли ему. Потом он посмотрел на Виктора и спросил:

– Что хоть за порода, не дворняга, надеюсь? Маленькие они все круглые и забавные, вон и лужу уже наделал мне.

– Овчарка это, не было лайки у знакомого, но это тоже хорошая собака. Охранять тебя будет, – ответил Виктор.

– Да мне бы лайку, она для охоты хороша, а этот для охраны. От кого он охранять-то будет?

– Ну уж какой был… Тебе всё не так скучно будет. Вот и научишь его всяким собачьим премудростям, породистая собака-то.

– Ну, ладно, пусть живет. «Водомутом» звать буду, погреб охранять будет, а то ласка повадилась, рыбу ворует.

Шло время. Водомут вырос и оказалось, что это не он, а она, но кличка так и осталась прежней. Тимоха занимался своими делами. Водомут неотступно ходил за ним по пятам: на охоту – значит и он с ним. Тимоха полюбил собаку и уже не представлял себе жизнь без неё. Он разговаривал с ней, она слушала и, казалось, всё понимала, только говорить не могла. Тимоха стал замечать следы вокруг своего домика, следы не своей собаки.

– Интересное кино, это что за следы, уж не волчьи ли, – подумал он вслух, – если волчьи, то почему молчит «Водомут» … Он начал замечать, что Водомут стала вечером куда-то уходить и возвращалась только утром.

– Наверное дом сторожит от волка, – думал Тимоха, – но после очередного снегопада следы исчезли.

– Наверное Водомут отогнал волка, может был старым и стая выгнала его, вот и крутился тут, чтобы чем-то поживиться, – подумал он и успокоился.

Через пару месяцев, Тимоха стал замечать, что у Водомута стали округляться бока.

– Поправляться стала от хорошей жизни! Да, моя красавица, – любовно трепал он по загривку собаку. Было начало лета, однажды, после того, как собака куда-то пропала, Тимоха стал беспокоиться, не попала ли она куда в беду и решил поискать ее по берегам речки, но все тщетно. Водомут словно провалилась. Тимоха уже потерял всякую надежду, и очень горевал, но проснувшись как-то утром, он услышал какую-то возню в сенях. Он осторожно открыл дверь и осмотрел сени, в самом углу, на старой куртке лежала Водомут и напряженно смотрела на хозяина. У неё под животом сосали соски четыре щенка. Щенки были ещё совсем малы и, наверное, еще слепые. Тимоха от неожиданности опешил – он никак не ожидал прибавки в семье. Тут его поразила мысль:

– Так вот куда отлучалась собака по ночам! И следы на снегу были волчьи. Они играли, у них была любовь. Ддааа, дела.

У Водомута пришло время течки. В это время может где-то проходила стая волков, и один волк учуял это. Он не мог противиться зову самки и пошёл на запах. Они бегали и играли по ночам, у них была любовь, любовь собаки и волка – заклятых врагов. Когда всё закончилось, собака успокоилась и вернулась домой, они опять стали врагами. Волк пошёл своей дорогой по следам догонять ушедшую стаю.

Стена

На базе Петушки, что в самом устье Колымы, Литовченко загрузил свой «Урал» с прицепом бочками с машинным маслом. Бочки с маслом нужно было доставить на золотодобывающий прииск Стадухино, где он работал. До него было около четырехсот километров. Дорога была знакомой – сюда он приезжал уже не впервой. В прошлый рейс, когда он переезжал Колыму по торосистому льду, задние колеса «Урала» провалились в трещину, залитую водой. Литовченко как ни старался выбраться из трещины, ничего не получалось. Пришлось отцепить прицеп, но колеса всё равно буксовали. Тогда он не выключал передачу, чтобы мороз не прихватил льдом колеса, час, а может два, пока не подошла ещё одна машина.

– Что, друг, попал в трещину с водой? – спросил водитель подъехавшей машины.

– Сам видишь! Уже буксую тут больше часа. Боюсь вмёрзнуть. Давай, дёрни меня.

Тогда машину выдернули из трещины. Он зацепил прицеп и поехал дальше.

Сейчас Литовченко внимательно смотрел на лед зимника, чтобы опять не угодить в трещину. Благополучно переправившись на другой берег, он заехал на Зелёный мыс. Зашёл в столовую. Хорошо поел, взял несколько котлет с собой в дорогу. Налил полный термос горячего чая, и отправился дальше. Зимник петлял между сопок, ныряя в лиственный лес, потом шёл тундрой с низкорослыми кустами карликовой березки. Тут паслись стайки куропаток, перебегая белыми комочками от одного куста к другому, склевывая почки. Впереди показался Мачвамский перевал, до которого ехать было ещё далеко, но он был настолько высок, что виден был за много километров. У подножия перевала стоял домик. В нём была комната отдыха для водителей. Обслуживалась эта маленькая гостиница семейной парой, которые жили в этом же доме. Литовченко к домику подъехал уже затемно, и решил отдохнуть несколько часов. Умывшись и поужинав, он лёг спать. Машин больше пока не было, и комната была пустой. Проснулся рано утром отдохнувшим, попил чая и вышел на улицу. Погода стояла ясная, в чёрном небе ярко горели звезды,

Мороз знатный, градусов сорок пять будет, – вслух подумал он и подошёл к своей машине. Водители не глушили двигатели зимой, потому что после их трудно завести на морозе, да и система охлаждения была заполнена водой. За работающими двигателями смотрел прогревальщик, который и жил в этом домике. Литовченко залез в кабину и, помахав прогревальшику рукой, поехал. Подъём на перевал начинался длинным, пологим тягуном, по которому машины без особого труда заезжали на самую макушку перевала. С другой стороны спуск был террасами и тоже не сложный. Так, не спеша, потому что по зимнику груженым быстро не поедешь, это не по асфальту, Литовченко добрался до перекрестка зимников на Билибино, Весенний, Алискерово и Стадухино. До Билибина было несколько километров, где была большая гостиница для дальнобойщиков и хорошая столовая. Но он решил не заезжать, а ехать напрямую домой в Стадухино.

На повороте на Стадухино, до которого оставалось уже всего ничего, стояли два бульдозера дорожников с клином-волокушей. Литовченко остановился и вылез из кабины, обошел свою машину с прицепом, пнул ногой по баллонам и подошел к дорожникам, которые тоже стояли возле своих тракторов

– Здорово, мужики, что, дорогу утюжите? – спросил он.

– Да уж, работа у нас такая, знаешь ли, – весело ответил один из них.

– Как там перевал, не замело?

– Ну, когда как, сегодня вот в распадке буран. Везде тихо, а там как в трубе, не успеваем чистить. Вот и сейчас за тобой следом поедем, а то мало ли что.

– Да я груженый, тяжелый, наверное, проеду, – успокаивающе сказал Литовченко.

– Ладно, езжай, нам всё равно надо на перевал ехать, там у нас домик передвижной стоит.

Литовченко залез в кабину и тронулся в путь. Зимник шёл по лесу. Было тихо, и в свете фар казалось, что это сказочный лес. Зимник повернул в длинный узкий распадок, лес заметно поредел. Вдруг свет фар уперся в белую стену, как будто кто-то специально выложил ее из снега. Стена было словно живой. Снег, подхваченный ветром, несло с такой скоростью, что, казалось, он никогда не упадет на землю. Литовченко с удивлением смотрел на эту приближающуюся стену летящего снега, и у него похолодело в животе. Он не мог понять, откуда это взялось, только что и намека не было на такой буран, а тут сплошная стена летящего снега. Машина, словно нож в мягкое масло, вошла в эту стену. Зимник просматривался только по высоким бортам снега, оставленным клином дорожников. Борта дороги заметало бураном на глазах. Утепленную войлоком кабину продувало, казалось, насквозь. Мелкие снежинки попадали во внутрь. Литовченко включил все мосты и пониженную передачу. Двигатель надрывно ревел, машина с трудом шла вперед, наконец забуксовала. Литовченко не знал, что делать и уповал на то, что сзади идут дорожники. Сколько прошло времени – казалось целая вечность… вот сзади появился свет фар. Дорожники чуть не наткнулись на прицеп, облепленный снегом – его не было заметно. Бульдозера объехали машину и потащили клин по зимнику впереди Литовченко. Наконец Литовченко вылез из снежного плена и поехал за дорожниками, с трудом различая впереди клин.

Прошел час, а может больше, и вдруг машина вышла из этой снежной стены. Буран закончился так же внезапно, как и начался, или остался позади. Свет фар опять выхватил сказочный вид деревьев. Дорожники остановились, чтобы пропустить машину вперед. Литовченко остановился и вылез из кабины.

– Что это было? Сколько езжу, такого не видел ни разу, – сказал он удивленно.

– Да мы и сами не знаем, откуда это берется… везде тихо и небо в звездах, а здесь такое начинается, словно черти с ведьмами шабаш устраивают. Правда редко такое бывает, пару раз за зиму.

– Ладно, мужики, счастливо вам тут оставаться, а я поеду, мне осталось немного. Часов через пять-шесть буду дома, – попрощался Литовченко с дорожниками.

– Тебе – не сломаться! А мы поедем обратно в начало, а то вдруг ещё машина пойдет. Да и закончится же этот буран когда-нибудь! Надо снег убирать с зимника. Нам сейчас не до отдыха.

Литовченко, махнув рукой, тронул свой «Урал». Сейчас он осилит очередной перевал, а там и до дома рукой подать. На перевал он заехал уже когда рассвело. Остановив машину, он вылез из кабины, обошёл её кругом, попинав баллоны. Посмотрел в долину, которую проезжал ночью. Там было всё спокойно, бурана как и не было. Литовченко с удивлением подумал:

– Может там и не было этой чёртовой белой стены? Может мне это приснилось? Так вроде не спал.

Настоящий

Семёныч проснулся, немного полежал с закрытыми глазами, потом с хрустом потянулся и сел. В вагончике было прохладно. В сентябре на Чукотке ночи были уже холодные, и за ночь всё выстывало. Напротив зашевелился Грач, видно было, что он тоже проснулся, но не хотел первым вставать, чтобы разжечь огонь в небольшой железной печке.

– Ладно, не притворяйся… вижу, что не спишь. Сейчас затоплю печку. Омлет будем на завтрак делать, – толкнул Грача в бок Семёныч. Вагончик стоял на участке «Омчак», где звено бульдозеристов делали вскрышу торфов. Посёлок прииска был километрах в двадцати через перевал. Дороги ещё не было и приходилось по неделе работать и жить в вагончике в полевых условиях, за что прииск платил 50% от тарифа к основному заработку, деньги тоже не лишние. Их смена только началась. Семёныч растопил печку и поставил на неё чугунную сковородку. Пока она нагревалась, сделал болтушку из сухого молока и яичного порошка. Вскоре сковорода нагрелась, он бросил кусок сливочного масла, которое сердито зашипело и растеклось по сковороде, затем вылил туда болтушку. По вагончику поплыл вкусный запах омлета. Грач, не выдержав этого аппетитного запаха, скинул одеяло, быстро встал и оделся. Семёныч поставил эмалированный чайник на печку и сказал:

– Завтра твоя очередь вставать

– Договорились, – хмыкнул про себя Грач. Он знал, что этого не будет, Семёныч всегда встаёт раньше его. За окном послышался рокот подъехавших бульдозеров.

– Вот и наши со смены подъехали, как раз к завтраку, – сказал Семёныч. Дверь открылась и в домик вошли двое: это были напарники, которые работали на вскрыше торфов в ночную смену. Один из них «Солдат», друг Грача – они вместе колесили по приискам Колымы и Чукотки, всегда были вместе и работали на одном бульдозере. «Солдата» звали Лёха. Он всё время ходил в солдатской пилотке времен войны, поэтому его и прозвали Солдатом. Лёха был небольшим, жилистым, на спор мог согнуть в дугу тракторную монтировку.

– Грач, я сбегаю на факторию, там, говорят, сигареты болгарские с фильтром закинули. Надо купить пару блоков, – сказал Солдат другу, открывая огромным ножом банку с тушенкой, – если что, прикроешь меня, я отработаю. Нож у Солдата был знатный – отковал его кузнец из шатунного болта, с ручкой из лосиного рога. С ножом он не расставался никогда.

– Иди, думаю, вернёшься к вечеру, чего тут идти-то – километров пятнадцать по руслу ручья, – ответил Грач другу. Солдат плотно позавтракал, выпил кружку крепкого, как чифирь, чая, засунул нож в ножны, встал и и сказал:

– Я быстро, часов через семь-восемь вернусь, – и вышел из вагончика.

Семёныч с Грачём сели за рычаги бульдозеров и поехали на полигон. Днём была их смена. Прошло восемь часов, Солдата не было, не было его и к началу его смены.

– Что-то нет Солдата, не случилось ли что, всё-таки тундровая тайга, мало ли что… – забеспокоился Грач о друге.

– К утру если не придёт, надо идти искать, – сказал Семёныч, – напиться он не мог, на фактории спиртного нет.

он не мог, на фактории спиртного нет.

Утром Солдат не вернулся

– Пойду искать, – сказал Грач Семёнычу, – я поспал немного ночью в бульдозере, час чифирну и отправлюсь.

– Если к вечеру не придешь, я пойду в посёлок, пусть вертолётом ищут, – сказал Семёныч Грачу.

Грач взял ружьё, патронташ с патронами и вышел из домика. Шёл он по руслу ручья, по галечным косам, это был самый лучший путь до фактории. По тундре напрямки было ближе, но по мягкому мху и кочкам идти было труднее. Только в одном месте, где ручей делал большую петлю, идти пришлось напрямую через кусты и лиственничный лес. Грач увидел сперва пилотку, которая зацепилась за сук и висела. У Грача ёкнуло внутри: так просто Солдат пилотку не оставит, он никогда не снимал её с головы, только разве что спал без неё. Грач осторожно пошёл дальше, внимательно прислушиваясь ко всем шорохам. Из-за густых кустов не было видно ничего. Тут его тонкий слух уловил не то стон, не то слабый скрип дерева. Грач насторожился и стал внимательней прислушиваться, поворачивая голову по сторонам. Он пытался определить, откуда исходит этот странный звук. Наконец он понял, что это стон – стонал человек. Грач, сделав ещё несколько шагов в сторону стона, увидел на небольшой поляне того, кто стонал. Это был его друг – Солдат. Он лежал возле дерева весь в крови, в порванной одежде. Рядом с ним лежала с распоротым животом туша медведя. Грач подбежал к другу и начал его трясти, вытирая рукавом кровь с лица друга. Солдат пришёл в себя, но не мог понять, кто его трясёт – у него всё болело внутри и он не мог пошевелиться… наконец он узнал своего друга.

– Медведь, – прохрипел Солдат, – медведь напал на меня, даже не знаю, как ещё жив остался. Крепко он меня помял, наверное рёбра сломал, хорошо нож успел вытащить, а то бы хана.

Грач молча вытирал кровь, у него тряслись губы, он не мог сказать ничего, наконец выдавил из себя:

– Молчи, потом расскажешь. Идти можешь?

– Попробую, но вряд ли… в груди болит всё… помощь нужна… ты иди за помощью, я полежу здесь. Дождусь поди, закурить дай, сигареты-то я купил, это он меня на обратном пути подстерёг, – прохрипел Солдат.

Грач огляделся и увидел сетку с блоками сигарет, валявшуюся в нескольких метрах, дал сигарету другу.

Осмотрел тушу медведя. Медведь лежал горой, на одной лапе была затянута петля из тонкого, стального тросика.

– Понятно, чего он на тебя напал, безлапый он, видать в петлю попал, да ушёл вместе с колодой, которую потерял, – сказал он после осмотра медведя. – Тебя я не оставлю – на запах крови может зверьё прийти – росомаха или волки, они и тебя за одно разорвут, как конкурента. Если нужно – понесу на себе.

Грач помог подняться на ноги другу и они потихоньку пошли в сторону полигона. Через несколько часов они пришли к вагончику. Вся смена собралась и стали думать, что делать с раненым – нужно кому-то идти в поселок за помощью. Идти вызвался Семёныч, заодно и домой заглянуть, из всех он один был семейным. Но идти не пришлось – на макушке перевала, со стороны посёлка, показался вездеход и тут же скрылся в лиственничном лесу.

– Ну вот и идти не нужно, помощь уже идёт.

Вездеход, переехав ручей, остановился возле вагончика. Из кабины вылез начальник участка. Солдата отправили в поселковый медпункт, где его осмотрела врач, сшила и смазала царапины йодом, туго перевязала и сказала:

– Сломаны три ребра, походишь с тугой повязкой, срастутся. Царапины глубокие, останутся шрамы, но они, как известно, украшают мужчину. Счастливый ты, Лёша, второй раз родился, долго жить будешь. Друг у тебя хороший, настоящий.

Розовые куропатки

Толян закинул за спину пустой рюкзак, на шею повесил ружьё и вышел из своего домика. Жил он в маленьком поселке «Ангарка», в котором была гостиница для водителей дальнобойщиков, завозивших по зимнику груз на прииск с морпорта «Зелёный мыс», что в устье Колымы. Зимой работал кочегаром в небольшой котельной, летом занимался ремонтом и ловил рыбу в Большом Анюе впрок. Магазина в посёлке не было и всё, что было нужно, он покупал в приисковом магазине, добираясь до него на попутках, которые ходили часто. Не брал только хлеб, который пёк сам и считал, что его лепёшки вкуснее, чем хлеб на прииске. Мясо он тоже не покупал – ходил зимой на охоту на сохатого или дикого оленя. На лето солил или варил тушенку.

Толян вышел рано. На небе горели звёзды, и светила луна, освещая сопки и деревья – в жёлтом свете они казались таинственными. Он решил сходить за мясом сохатого. Он завалил его пару дней назад, мясо за раз унести не смог и половину затащил на лабаз, сделанный на скорую руку между трёх, рядом растущих, лиственниц. Одев подбитые мехом оленя широкие лыжи, Толян ходко пошёл по старой лыжне. От мороза изо рта валил пар, превращаясь в мельчайшие льдинки, намерзая на усах, бороде и бровях. Под лыжами поскрипывал снег. Когда он дошёл до места, стало светлее, начался рассвет, зимой он начинался поздно. На снегу он увидел свежие следы.