- -
- 100%
- +
© Анна Сеничева, 2026
ISBN 978-5-0071-4451-3
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
I
В начале декабря Брокхольм завалило снегами.
Просёлки утонули в глубоких сугробах, путь к Альтингену расчищали целый день. В деревне выросли снежные крепости, залитые водой с Ледяного ручья — он не замерзал даже в самые лютые морозы и сварливо бурчал, пробивая себе дорогу среди белых комьев. Все катались с гор на санях и чистили снегом ковры.
А потом сильная оттепель вернула осень.
Крепости съёжились и опали. Обнажилась чёрная земля, развезло повсюду дороги. Грета сказала — кое-где на розовых кустах даже показались почки. Максимилиан с недовольным видом сидел на дубе, не понимая, что творится вокруг и как ему жить — как зимой или как осенью. Наконец забирался в своё дупло и принимал единственно верное решение — поспать.
А мне спать много не приходилось, дел хватало.
Бумажная волокита тянулась второй месяц. Погасить долги, как выяснилось, полдела, дальше пришлось освобождать имение из-под ареста, а это та ещё морока. Дворянский опекунский совет дотошно сверял каждую ложку, светильник и стул. Скоро передаточные описи занимали уже половину нашей передней и не собирались останавливаться.
Грета ругалась на чём свет стоит, что эти амбарные книги, видите ли, мешают ей мыть полы. Я уточняла, когда это она их мыла в последний раз. Вон тот клочок бумаги не первый день лежит… В ответ Грета велела не придираться к словам, сообщила, что даже у лучших самоцветов — это она про себя — бывают изъяны, и мне ли этого не знать.
Я подняла с пола бумажку — это был лист календаря с пометкой о визите в банк. Надо бы и вправду куда-то всё это деть, но единственным местом, содержавшимся в порядке, была моя мастерская. А там кислоты, щёлочи, травильные вещества, прочее — могут протечь и разъесть документы. Да и новому составу для горелки я не вполне доверяла — как оказалось, не зря.
Нынче праздновали день святого Ансельма, и колокола церквей Альтингена слышно было даже в нашем саду. К одиннадцати часам утра должен приехать представитель опекунского совета — сухощавый и отменно вежливый педант. Надеюсь, решим все вопросы, а то надоела эта канитель. Потом в городок съездим, там по праздникам ярмарка, собираются пекари со всей округи…
Ах, чтоб тебя! Горелка с сухим треском разлетелась на части, я едва успела отскочить. Провалиться бы этой кафедре с её химиками!
Звон кастрюль в кухне затих.
— Что там опять? — крикнула Грета.
Вот где не надо, слух у неё отличный! Про уборку бы так слушала…
— Ничего! — отозвалась я, ощупывая лоб.
— А то я вас не знаю! Опять что-то взорвали! Не успели из долгов вылезти, давай бить, крушить, имущество портить! Увидела бы Ванесса-Терезия… — и ещё что-то в том же духе.
Я промыла царапину на лбу и принялась оттирать сажу с лица. Старые часы с дребезжанием зазвонили, и тут же в передней послышался знакомый фальцет. Ворота были настежь, дверь тоже — Грета проветривала дом от своей готовки, так что наш гость беспрепятственно проник во двор и теперь стоял на пороге.
— Входите, сударь! — крикнула я. — Милости просим!
Представитель в изысканных выражениях извинялся за то, что позволил себе явиться раньше оговорённого времени аж на целых три минуты. Именно сегодня мог бы и опоздать часа на полтора, так нет ведь…
— Доброго дня, многоуважаемая госпожа Вандервельт!
— Доброго дня, сударь! — откликнулась я, драпируя прожжённый рукав.
— Благодарю, что приоткрыли дверь, а то этот разбойник, что вырезан вот тут, на дверях, всегда меня смущает. Этакая свирепая рожа, настоящий висельник! Хотя простите — он ведь, кажется, какой-то ваш предок?
— Возможно! Но он вас не укусит, господин представитель.
Хотя… кто знает. Служителей закона этот тип вряд ли любил — может, чего и выкинет.
— Вы готовы заняться делами, сударыня?
— Разумеется. Дела, господин представитель, прежде всего.
Наш правовед сидел, раскладывая бумаги из портфеля и напевая что-то из недавней оперной арии. Услыхав шаги, поднял глаза, уставился на меня и даже встать забыл. А тут ещё Грета высунулась из кухни и предложила угостить господина представителя кофейком. Не знаю, что уж ему не понравилось — что плита дымила, как в преисподней, или что Грета сжимала в руке здоровенную кочергу. Или мой вид.
Видимо, поэтому с делами мы управились за час, хотя я думала провозиться до вечера. Гость, слегка нервничая, собрал подписанные акты и попросил разрешения откланяться. У ворот я вспомнила, что святой Ансельм, чей день сегодня отмечали, считался покровителем всяких судей, стряпчих да прочих крючкотворов, и вроде как патроном нашего гостя, и поздравила с праздником.
— Да-да, со святым днём вас, — кивнула Грета, держа в руке какой-то дрын.
Зачем он ей… А, ладно. Взяла — значит, нужен был.
В дупле завозился и заверещал невидимый Максимилиан.
Представитель Совета поглядел на дуб, потом очень серьёзно поблагодарил и пожелал мне больше не влезать в передряги вроде той, из которой я только что выбралась. Я тоже от души поблагодарила и ответила, что постараюсь.
Уезжал гость так резво, что чуть не скатился в придорожную канаву. Когда его коляска скрылась за поворотом, я обернулась и посмотрела на наш дом.
Ройбер-Херберге стоял под пасмурным зимним небом со своими замшелыми крышами, стенами из тёмного камня и совиными барельефами. Старый нерушимый дом, настоящее разбойничье логово. Совы выглядели умиротворёнными. Понимали, что тучи над берлогой Вандервельтов наконец-то разошлись.
Кое-какие дела на сегодня ещё оставались — надо было затеять стирку, пока снова не ударили морозы, и прибрать мастерскую. Может, в городок съездить успеем, как собирались. Других гостей не ждали, так что колокольчик на воротах звякнул совсем некстати.
— Ты тоже слышала или мне показалось? — спросила я Грету.
— Вроде кто позвонил. Может, опекунский господин вернулся?
— Это вряд ли…
За калиткой никого не было. Странно — шутить тут некому, народ в округе солидный и делами занятый. На дороге тоже никого. А в кованый завиток ограды было воткнуто что-то вроде букета.
В цветочной лавке, конечно, такой бы не выставили. Корявые сосновые ветки в пятнах сизого мха — это ещё надо было найти такие узловатые и кривые — были перевиты грубой верёвкой, на которую нанизали грошовые стеклянные бусины, но всё вместе смотрелось так, что глаз не отвести. Будто сам леший из Брокхольма преподнёс.
Из-за рваного облака глянуло солнце, бусины вспыхнули в его лучах, и ветки осыпало сетью сверкающих искр. Отчего-то стало легко и радостно — словно прошуршал по крышам весенний дождь и раскидал по деревьям свои хрустальные подвески. Пахнуло в лицо талым снегом и сыростью болот, и я будто вживую услышала, как стучат по карнизам и водосточным трубам капли, а мы несёмся по лужам — тогда, давным-давно, в детстве…
Среди моих друзей лишь один мог в два-три движения создать диковину из всего, что нашлось под рукой — будь то шишки, листья или обрывки лент. Но для верности на нитке болталась короткая записка.
«Уважаемая госпожа Вандервельт!
Ничтожный слуга шлёт горячий привет хозяйке здешних мест. Я случайно проезжал ваши отдалённые дикие края, опасные для всякого человека, издали взглянул, как гордо реет над крышами ваше родовое знамя, и слеза умиления выкатилась из моего глаза…»
Ну кто же ещё это мог быть!
— Жаль, что мимо проехал, — громко произнесла я. — А то мы пирожков напекли, могли бы угостить. Ну нет — так нет. Самим больше достанется.
Из-за тополя напротив ворот вышел Отто Бернстайн. Снял шляпу и отвесил изысканный поклон.
— Я недалеко отъехал, — широко улыбнувшись, сказал он. — Успею вернуться.
— Ты какими судьбами в наших «диких отдалённых краях»?
— Так я к тёте приехал погостить, она же в Альтингене живёт, — ответил Бернстайн. — А в городе каждая собака знает, что в Брокхольм вернулась хозяйка. Разве я мог не заехать?
— Точно… Как тетя поживает?
— Да всё так же — занимается вышивкой и своими пчёлами, я на этот мёд уже смотреть не могу. Вон, вам бочонок привёз.
Тут его увидела Грета.
— О, гляньте, гляньте, кто пожаловал! — крикнула она, развешивая бельё. — Наш прохиндей! Что тут забыли?
Бернстайн повесил шляпу на ветку.
— Вижу, мне здесь рады… Да вот картину с вас буду писать, сударыня. Всю страну объехал, — он облокотился об ограду, — но лучше вас натурщицы не нашёл.
— А кого на этот раз малюете? — деловито спросила Грета.
— Кунигунду из Ольхового леса — помните такую легендарную воительницу? Замок защищала, дралась на мечах, пила, как сапожник, и прочее…
— Слышала-слышала, как же, — Грета закинула простыню на верёвку. — Дама серьёзная, а про сапожника это враки. Почему нет? Могу и согласиться.
— Но есть одно важное условие, Грета! Кунигунду, — он сделал значительную паузу, — пишут только обнажённой. В одежде её путали с мужчинами, так что по-другому никак. А за рисованием должны присматривать десять старцев из числа самых уважаемых членов Академии, чтобы свидетельствовать все приличия…
— Ну и дурак же вы, — Грета взяла таз. — Всё такой же рыжий и веснушчатый, ничуть не изменился!
— Да, это моя большая драма, — усмехнулся Отто.
— Ванесса-Терезия вообще рыжих не жаловала, но вас, сударь, всегда отмечала, я помню. А это что за хворост у вас в руках, мадам? Максимилиану дупло отапливать?
— Хворост?! Да это, сударыня, произведение искусства!
— А, теперь это так называется, — со вздохом сказала Грета. — У нас этаким искусством все сараи полны.
— Меня в дом, собственно, не хотят пригласить? — возмутился Бернстайн. — Не успел прийти, а уже столько оскорблений наслушался!
Грета запустила в него мокрым платком:
— Так проходите, чего встали!
…А луковые пироги мы всё же подпалили. И соли маловато положили. Увидел бы это дело Карл, который полжизни положил на рецепт — его бы удар хватил. Но Карл спозаранку уехал в Альтинген на ярмарку со своим печевом, так что хвататься за сердце было некому.
Обедать сели перед домом. Вытащили в сад старый стол и запалили костерок в каменном очаге. Грета пристроила кофейник над огнём и пошла в дом за супом.
— Здесь по-прежнему кладут в кофе цикорий? — спросил Отто, расставляя стулья. — По заветам госпожи Ванессы-Терезии? — он посмотрел на барельефы над окнами. — Совы, как вижу, никуда не делись… День добрый, госпожа сипуха! А это вон… всё время забываю, кто.
— Это неясыть, — ответила я.
— Точно, — он улыбнулся, потягиваясь. — Бородатая неясыть, да? Опять бежит тропа моя туда, в разбойничьи края! И топь болот, и глушь лесов, и что-то там ещё про сов…
— И взгляды желтоглазых сов.
— Ага. Веришь — будто снова в детство попал! А вон та бронзовая сова на крыше по-прежнему летает ночами?
— Однажды я вроде видела пустой шпиль, — я расстелила льняную скатерть, — тарелки давай сюда… Правда, тогда сильно мело, могла и ошибиться. Хочу как-нибудь в полночь выйти и посмотреть, да всё забываю. Сейчас не до того, по правде говоря.
— Да уж вижу, — он смахнул листья со стульев и повесил пальто на спинку. — Приводишь дела в порядок?
— Как умею.
— Отлично ты умеешь, я-то знаю. Даже и сказать не могу, как рад вас обеих видеть. И рад, что твои беды-злосчастья наконец-то закончились, — он посмотрел на меня, склонив голову набок. — Ведь закончились?
Я села, отодвинув пачку писем.
— Похоже, да.
Отто устроился напротив, вытянув ноги. Помолчал, разглядывая дом.
— Водосточный жёлоб протекает. Вон тот, с головой кабана… Гм, не стану спрашивать, как ты выкрутилась — подозреваю, что сведения не для всех ушей. Чего улыбаешься? — спросил он. — Да, секрет? Ладно, захочешь — расскажешь. Вы хотя бы с Гретой никого не пристукнули? Если требуется дать ложные показания, то можете на меня рассчитывать.
— Оставьте свои мерзкие инсинуации при себе, господин Бернстайн. Даже не понимаю, о чём вы.
— Ну, я вряд ли поверю, что в этом таинственном деле прямо-таки обошлось без уголовщины, — заметил Отто.
— Совсем без уголовщины не обошлось, тут ты прав. Но мы с Гретой противостояли ей как могли. Если коротко — мне помог счастливый случай, — я сняла кофейник с огня. — Так бывает.
— Может, у счастливого случая имя есть? — улыбнулся Бернстайн.
Я хотела улыбнуться в ответ, но как-то не вышло. Вокруг снова потемнело — это из-за леса выползла туча и встала над крышами дома. На стол упало несколько тяжёлых капель. Каменные совы помрачнели и насупились.
Имя? Да, у моего счастливого случая было имя. А также фамилия и звание — кажется, старший советник юстиции. Вечно путаюсь в этих чинах…
— Я к тому клоню, — продолжал Бернстайн, — что это может быть, например, твой друг? Или тайный воздыхатель?
— Из друзей у меня, как оказалось, только ты да мой профессор. А все воздыхатели, тайные, явные, испарились в ходе процесса о банкротстве. После первых же заседаний исчезли, как тьма на рассвете.
— Ну, так они вроде опять материализовались, — Бернстайн кивнул на письма. — Вон те две фамилии я точно помню.
Сверху лежала пара конвертов со столичными почтовыми штемпелями. Имена отправителей под каплями дождя мокли, размывались, и скоро остались только поблекшие каракули. Я взяла оба письма и бросила в костерок.
— Сурово, — заметил Отто.
— А толку от них… Вон, даже на растопку не годятся. Грета, ты идёшь?
— Минуту! — донеслось из дома.
— Может, ты и права, — заметил Отто, глядя, как тощее пламя обгладывает бумагу. — Да, чуть не забыл… Поблагодарить тебя хотел.
Я сделала удивлённый вид.
— Ладно, будет… Какой-то неизвестный благодетель оплатил пансион сестёр. То есть он пожелал остаться неизвестным, но я парень пронырливый, ты же знаешь. Правда, мне нечем отдаривать, во всяком случае — пока, — он неловко улыбнулся. — Думаю, это ты тоже знаешь.
— Познакомишь с новостями — и будем в расчёте. Я на два месяца выпала из жизни, пока занималась… всем этим.
— Это с большим удовольствием. Вон и госпожа Кунигунда, — из дверей показалась Грета с огромной супницей. — А новостей хватает. Профессор Иезекиил передаёт привет и велит напомнить, что в марте в Ювелирной палате очередная переаттестация.
— Уже готовлюсь.
— Готовься, но сильно можешь не усердствовать: великого Дитриха Бергена — представь себе! — не будет.
Я чуть не опрокинула кофейник.
— Неужели в отставку подал?
— В том-то и штука, что нет, — Отто хмыкнул. — Представляешь, этот вурдалак исчез. Не спрашивай — куда, как и прочее. Не знаю. В Палате ничего не говорят, но делают кислые рожи. Возможно, просто тихо сняли — всем известно, какие слухи о нём ходили.
— Ходить-то ходили, но за руку Бергена не ловили. А не пойман — сам понимаешь.
— Может, и ловили разок-другой, — возразил Отто, — а мы просто не знаем. Отличные пироги получились, зря наговариваете… Так вот, Берген. Наш профессор говорил, что самый видный знаток сами знаете чего научился неплохо торговать своими знаниями. Намёк прозрачен, — он усмехнулся, — как алмаз чистейшей воды.
— Да, помню. Берген ещё грозился привлечь его за клевету.
— Вот-вот, — кивнул Бернстайн. — А чем дело-то кончилось?
— Вроде Иезекиил сказал, что если Берген затеет суд, то пусть пеняет на себя.
— Ну вот, а говоришь — за руку не ловили, — заметил Отто. — Значит, нет дыма без огня. Ладно, хватит о нём, слишком много чести. Что там ещё из важного… Наша держава наконец-то помирилась с родственным герцогством Эльзингер, и оно снова отказалось от своих династических претензий.
— Это хорошая новость, — с авторитетным видом заметила Грета, вытряхивая из банки варенье. — Правда, раз в пятый уже мирятся, ну да ладно. Худой мир лучше доброй ссоры. А то прошлым летом чуть воевать не надумали.
— Да, я чуть не осталась без хорошего заказа. Перестали возить хризолит, а он был в дикой моде, все просто с ума сходили. Кому ещё кофе?
— Мне, будь добра. А меня тогда прямо на границе развернули, к друзьям не попал. Кстати, ты сказала «чуть не осталась», — Отто с понимающим видом сощурился. — Значит, решила вопрос. Контрабанда?
— А ты как думал. У тебя-то как дела с законом? — не удержалась я. — Старинными полотнами больше не торгуешь?
— Да, бросил это дело, — усмехнулся Бернстайн. — Теперь подписываю созданные мной шедевры исключительно своим именем. Давай-ка закроем тему, а то аппетит пропадёт. Так вот, месяц назад наш музей выставлял картины в их столице, а теперь Эльзингер в качестве ответного реверанса привозит «Наследие».
— Неужели то самое? — удивилась Грета.
— Оно одно, госпожа Кунигунда. Единственное и неповторимое. Будет открытая выставка, а в Линденштадте только и разговоров, что про эти драгоценности. На дорогах сумасшедшие меры безопасности. Свидетельствую лично, ибо добирался сюда какими-то ослиными тропами — то там перекрыто, то здесь…
— Получается, всю кладовую герцогства привезут? — уточнила я. — Прямо все драгоценности?
— Получается, что так. Как они на это решились, даже не знаю.
— Хорошо бы туда попасть, — сказала я. — Такое раз в десять лет бывает.
— В десять или не в десять, но другой такой случай — да, нескоро представится. Может, в делах престолонаследия Эльзингер и не преуспел, а вот в ювелирном деле им равных нет. И камни оттуда везут стоящие. Видел однажды их изумруды — прямо как глаза у твоего филина.
— Если ты про Максимилиана, то это воробьиный сыч.
— Сыч так сыч. А где он сам? — Отто задрал голову и посмотрел вверх, в переплетение голых веток.
— В дупле спит. Проснётся — выглянет.
— А, ну-ну. Дамы, а из чего это странное варенье?
— Из крапивы, — ответила Грета.
— Надо же, раньше не пробовал. Хотя в ваших краях из чего только не варят — дань разбойным временам, когда поедали всё, что только можно. Крапива, крапива… — Отто поскрёб переносицу. — А помните такое название — «Крапивный овраг»?
— Помню, — кивнула я. — Юлиус Блофельд, суконный король. Ты же про его имение?
— Которое через месяц идёт с молотка. Тебе он ничего не должен, надеюсь? А то гроша ломаного не получишь. Опять у него то ли склады сгорели, то ли доходные дома затопило. Разорились, в общем.
— А, так это не новость, — заметила я. — Он уже лет семь как разоряется.
— Но в этот раз, похоже, справится. Правда, говорят — глава семейства намерен поправить дела свадьбой.
— Своей? — удивилась я.
— Нет, разумеется. Дочери. Болтают про какую-то хорошую партию, уж не знаю, кто позарился на эту склочную семейку. И если не поумерят свой знаменитый размах, в скором времени и от денег жениха ничего не останется, разве только это будет сам кронпринц.
— А знаешь, кстати, почему они вниз покатились? — я допила кофе.
— Аферы? — спросил Отто. — Кражи, карточные долги?
— Про это не знаю, хотя не удивилась бы.
— Тогда проклятия и родовые тайны? — с любопытством продолжил Бернстайн.
— Вот это ближе к истине, — ответила я, глядя на яркие рябиновые гроздья за оградой. Кое-что в связи с этой историей они мне напомнили. — Если будем в Линденштадте — покажу вам кое-что интересное. Ещё чем удивишь?
— Попробую. Сам я, когда узнал, весьма изумился. Месяц назад какие-то чрезвычайно умные люди ограбили Исторический музей.
— Королевский? — переспросила я.
— Нет, я не оговорился. Исторический. Вот тот самый.
— Мать честная, что ж там брать? — спросила Грета. — Черепки?
— Ну, не только черепки, не оскорбляйте богадельню, — возразил Бернстайн. — Там копья, палки, первые ткацкие станки, кирпичи какие-то тысячелетней давности… В общем, полно ценностей, на которые могут позариться действительно серьёзные люди.
— И на что же они позарились в этот раз?
Отто с небрежно-таинственным видом взял чашку.
— А вы угадайте. Скажу сразу — всё вышеперечисленное в интересы грабителей не входило.
— Там был большой серебряный гроб, — хмуря лоб, припомнила Грета. — Полководца какого-то, что ли. Вещь стоящая. Вот если бы мы решили обокрасть музей…
— Да нет, как его вытащишь, — задумчиво ответила я. — Там же полстены снести надо. Да и не серебряный он, насколько я знаю. Что-то вроде имитации из крашеного гипса, настоящий стоит в базилике.
— Гобелен королевский висит, — продолжила Грета. — Со стеклярусом. Блестящий такой.
— Так себе драгоценность, откровенно говоря. Особые условия хранения, мыши сгрызть могут, да и слишком известен, попробуй потом продай. Я бы не взялась.
— Что ж это за музей — и красть нечего!
— Совершенно нечего, Грета. Выгоды ни малейшей.
Отто громко расхохотался, и Максимилиан выглянул из дупла. Его жёлтые глаза горели во тьме логова.
— Воровское гнездо! Сударыни, вы меня пугаете…
— Так что украли? — спросила я. — А, там ещё вроде «Перо зимородка» лежит, неужели его?
Бернстайн щёлкнул пальцами.
— Именно его!
— Королевский скипетр? — не поверила я. — Ты серьёзно?
— Я — нет. Но в газетах писали, честное слово. Вот, можешь сама прочесть. Сейчас достану, вроде что-то оставалось…
— Да, многое тут случилось, пока я разъезжала.
— Многое, многое, — Бернстайн потянулся к своей сумке и вытащил газету. — Исторический музей напечатал язвительное извинение — мол, недостаточно крупно написал, что представляет собой этот новодел. Впрочем, бедолаги, несмотря на то, что дураки, и сами разобрались довольно быстро. Скоро это барахло уже валялось на мостовой.
— А полиция? — спросила я.
— Гм… Что? А, полиция. Ну, наверное, посмеялись. Судя по тону статей, нашли забавным. Газеты уже провозгласили это самым глупым ограблением века.
— Статей? Вот так — во множественном числе? Об этом много писали?
— Да, прилично, — кивнул Бернстайн. — Очень уж диковинное происшествие. Где-то я видел даже целый разворот. А, вот он. Исторический музей решил воспользоваться случаем и попасть на первые полосы. Когда ещё он удостоится таких фанфар…
— А ты сам-то что об этом думаешь? — осторожно спросила я.
Отто бросил на меня косой взгляд и пожал плечами.
— Думаю, что чудаков на свете хватает.
— А…
— И ничего больше.
Я пролистала газеты. Там действительно нашлись две большие статьи и несколько заметок. В каждой подробно разъяснялось, какое это забавное происшествие, как ему не стоит придавать ровным счётом никакого значения, разве что посмеяться и забыть. Попутно повторялись известные сведения как о самом «Пере зимородка», так и о копии, лежавшей в витрине музея.
Собственно, из того, что это именно копия, тайны никогда не делалось. Сам легендарный скипетр, под который собралось всё королевство в тяжёлые времена сто лет тому назад, считался пропавшим, когда от сильного пожара пострадал дворец Бергхоф, где хранились королевские регалии. Считалось, что он пропал так же внезапно и таинственно, как и появился — словно пришёл из небытия и ушёл туда же.
С пропажей скипетра закончилась целая эпоха. А сам он был настоящим чудом — до сих пор непонятно, как и кто его сделал: профессор Иезекиил с коллегами кое-что откопал, что-то восстановил, но до конца так и не разобрался. Со времён учёбы я запомнила его описание, в котором напротив каждой графы — «Автор», «Дата создания», «Материалы» — стояло одно сокращение: «неизв.»
Навершие скипетра украшал изумруд сине-зелёного оттенка с золотыми вкраплениями, вправду похожий на головку зимородка. Второго такого никогда не будет. И воспроизвести настоящее «Перо» было невозможно, а делать просто что-то похожее — бессмысленно.