- -
- 100%
- +
— Впервые вижу, чтобы так картины вешали, — заметил Бернстайн, кивнув на портрет, — вровень с полом. Хотя если упадёт на кого, такой рамой и убить недолго. Подойдём?
Однако подойти не получилось — портрет огораживали столбики с бархатными канатами.
— Видел? Это, оказывается, тоже ценность.
— Совсем сдурели… Это же просто портрет! И не удивлюсь, если тоже копия…
Смотрительница, повернувшись, смерила нас подозрительным взглядом, дав понять, что возможные преступные намерения замечены. Мы приняли благопристойный вид и вернулись к витрине, где в чёрном бархате покоился скипетр.
До чего же необычным он был… Больше похож на произведение искусства, чем на королевскую регалию. Золочёный жезл был не прямой и гладкий, а изображал ветку дерева — кривоватый, весь в сучках и мелких отростках, даже на вид острых. Может, в этом и был замысел: каждым прикосновением напоминать, что бремя королевской власти в руке удержать нелегко.
Ближе к навершию начинались и сами «перья», набранные из лиловых, жёлтых и зелёных стразов. «Голову зимородка» имитировало сине-зелёное фигурное стекло, довольно точно повторявшее форму и оттенок легендарного камня.
«Перо зимородка» я видела и раньше, но сейчас в нём что-то изменилось, заиграло по-новому. Вся эта странная история не давала покоя, она оживила копию, зажгла её искрами той силы, которой, если верить преданиям, было наделено настоящее «Перо».
Отто прикидывался, что ему всё равно, дурачился и говорил глупости. Предлагал натащить битой посуды, старых ухватов, прочего мусора и сдать в Исторический музей — может, сойдёт за древности. Главное, придумать легенды покрасочнее, а уж это мы сумеем, вдвоём-то. Особенно я на такие дела мастер.
В шаге от нас остановился молодой человек — тоже полюбопытствовать насчёт «Пера». Я глянула на посетителя, и мне вдруг стало не до скипетра. Отто продолжал болтать что-то, но я уже не слушала, рассматривая незнакомца. Или знакомца?
Встречался он мне раньше? Скорее нет — я бы вряд ли забыла. И всё же в его лице, чертах, даже самом выражении было что-то удивительно знакомое. Где и когда я могла его видеть… На учёбе, на выставке? Может, на картине? Да, это вернее — лицо для портрета вполне подходящее.
Темноволосый, карие глаза, узкий подбородок. Невысокий, но хорошо сложён. Тонкие приятные черты. И лёгкая нервозность в лице — он дёргал красиво очерченной бровью и хмурился.
Всё это я разглядела сразу, потом заметила трость. Незнакомец тяжело опирался на неё. В остальном же выглядел прекрасно — в тёмно-синем костюме, отлично сидевшем, с белой гвоздикой в петлице.
Я смотрела и гадала, кто бы это мог быть. Историк? Да, пожалуй, историк, раз так интересовался «Пером». В то же время эта нервозность, какая-то общая тонкость наталкивали на мысль, что посетитель мог иметь отношение к искусству. Художник, например. Или скульптор. А вдруг это и вовсе побочный сын короля? Явился взглянуть на реликвию, которая могла бы принадлежать ему по праву.
Воображение уже развивало фантасмагорические идеи насчёт возможного участия незаконного отпрыска в похищении скипетра, когда снова донеслась болтовня Бернстайна.
— …раз это Исторический музей, — не унимался Отто, — надо же его снабжать историями, не так ли? Какие-то олухи одну уже подбросили, почему мы до сих пор без дела? Придумаем что-нибудь про чудо-скипетр. Как там он появился?
Молодой человек поднял глаза, и я встретилась с ним взглядом. И снова это ощущение — будто я его уже видела. Его или кого-то очень похожего.
— Это пастушеский посох, — произнёс он.
Отто прервал свой поток и удивлённо глянул на незнакомца.
— Это образ пастушеского посоха, — повторил молодой человек. — Первый государь происходил из семьи пастухов и пас овец в краях, где гнездились зимородки. Прошу прощения, что вмешался в ваш разговор.
— Ну что вы, сударь, — ответила я. — Мы рады умному собеседнику.
— Благодарю за комплимент, — сказал необычный посетитель, — правда, он пока не заслужен. Не так уж я умён, как выясняется… Знаете, до всей этой истории я был совершенно уверен, что никакого «Пера зимородка» в действительности не существовало.
— То есть как? — спросил Бернстайн.
— Очень просто. Это была легенда, причём кем-то придуманная. Рукотворная, если хотите.
— И для чего, по-вашему?
— Такое случается. Были непростые времена, и люди нуждались в каком-то символе, понимаете, некоей вещи, которая дарит надежду. Всюду разруха и голод. Да ещё война всё не прекращалась. А тут пошли разговоры, что в той деревне, откуда был родом первый король, видели его призрака с посохом. Этот посох и попал к тогдашнему государю с заветом опереться на него. Красивая история. И свою роль сыграла.
Я посмотрела на герб. На лазоревой ленте значился девиз: «Я есть опора государства».
— Но, видите ли, — историк потёр подбородок, — когда я знакомился с первоисточниками, всюду выходили какие-то нестыковки. То люди, описывавшие его, по протоколу не могли присутствовать на церемониях и не имели доступа к регалиям, то датировки не совпадают. Всё с чьих-то слов, всё по каким-то воспоминаниям. С камнями вопросы. Одни самоцветы тогда не умели обрабатывать, другие в Вогезии ещё не нашли, в смысле — их месторождения. А о технике создания вообще ни слова. Утрачена. Или её никогда не существовало.
— Но ведь это только копия, — возразил Отто. Слова незнакомца он воспринял как некие претензии к скипетру и отцу. Мало ли какие отношения у них были, но сомневаться в его талантах Отто никому бы не позволил. — Сделали наиболее похожее из того, что могли. И сделали, по-моему, неплохо!
Незнакомец не смутился.
— Я говорю вовсе не о качестве работы, — спокойно возразил он. — Если скипетр сделали просто похожим, тогда не должны были писать это, — он перевернул страницу, — вот, взгляните. «Доподлинное воспроизведение вида оригинала». Доподлинное. Это вообще-то документ. К тому же работал Отто Бернстайн. Не думаю, что он позволил бы себе сделать просто что-то похожее.
Последние слова несколько примирили моего спутника с незнакомцем, и Отто снизошёл:
— А вы знали отца?
— Что? — откликнулся тот, листая книгу.
— Я спросил — вы знали Бернстайна-старшего?
— Лично — не слишком хорошо. Он читал курс техники живописи в Академии художеств, я на лекциях присутствовал как слушатель. Так вот, возвращаясь к скипетру. Я всё раздумывал над этими нестыковками, и сама собой родилась мысль, что «Перо зимородка» в том виде, в каком мы его нынче наблюдаем, в действительности не существовало. Оно было лишь на картинах и в чьих-то придуманных воспоминаниях.
— Смело, — заметила я.
— Даже дерзко, — кивнул Отто. — Скажите пожалуйста — столько людей исписали тома монографий, и никому даже в голову не пришла этакая остроумная мысль!
Я незаметно толкнула Отто локтем — фраза прозвучала с плохо скрытым сарказмом. Но сбить историка-художника было невозможно.
— Ваш скептицизм понятен, — ответил он. — Не раз слышал подобное, от своих друзей в том числе. Прозвали меня спятившим архивариусом и подарили шапочку с красной каймой, какие они носят в городских управах… — он прервался, глядя на меня. — Вам нехорошо?
— Нет-нет, продолжайте…
«Спятивший архивариус», шапочка с красной каймой. Знакомые слова, настолько знакомые, что просто резали слух. И я никак не могла припомнить, где их слышала!
— Что до научных трудов, — продолжал историк, посматривая на меня, — то их были не такие уж тома. Именно в исторической монографии скипетр упомянут один раз, и опять же с чьих-то слов. Что до остального — у меня просто свежий взгляд, и не более…
— Простите, — перебила я его, — а мы раньше не встречались?
— Вряд ли, — ответил он, — я бы вас запомнил. — И улыбнулся.
У него были тонкие губы, оставлявшие впечатление то ли придирчивости, то ли лёгкого высокомерия, но когда он улыбался, это впечатление исчезало, и улыбка получалась просто обворожительной.
— Со мной, судя по всему, тоже не встречались, — суховато заметил Бернстайн. — Хоть вы и художник. Вы ведь художник, так?
— Не совсем.
— То есть?
— Долго объяснять. То, что перед нами, гораздо интереснее.
Судя по его виду, Бернстайн готовился выдать нечто вроде «что значит „не совсем“, художником можно только быть всей душой, или не быть им вовсе», и так далее, поэтому я не стала ждать:
— Хорошо, вы говорили — до всей этой истории. Сначала думали, что скипетра не существовало, а потом что-то заставило вас передумать?
— Да. Я считал, что «Перо зимородка» было только легендой, но всё оказалось не так просто… — он замолчал, глядя в сторону. В его глазах мелькнуло беспокойство, и нервозность во всём облике ещё больше обострилась. — Простите, должен вас оставить. Коротко говоря, моя уверенность сильно поколебалась, и теперь я не знаю, точно ли был прав… Увы, мне нужно идти. Ещё раз прошу прощения, что вмешался в беседу. Желаю приятного пребывания в музее.
— Торопитесь? — спросил Отто. — Вам помочь?
— Что? Нет, благодарю. Прощайте! — и он, хромая, но быстро двинулся к выходу, лавируя между посетителями.
— Странный тип, — вполголоса заметил Отто, глядя ему вслед.
— А, по-моему, очень милый молодой человек.
— Конечно… Наговорил какой-то ерунды и пошёл себе. Видать, понял, что мы не станем принимать на веру бредни каждого сумасшедшего, вот и отправился дурить головы ещё кому-нибудь.
— Он, между прочим, рассыпался в комплиментах твоему отцу. Мог бы и оценить!
— Ага, я даже подумал, что этот зануда не безнадёжен. Но всё же ошибся. Глянь-ка, про целый скипетр историки наврали, а он один озарился догадкой. А тебе, похоже, приглянулся этот книжный червь, — едко добавил Бернстайн.
— Ты просто невежда. Ладно, идём дальше.
— К буфету, ты имеешь ввиду. Больше тут делать нечего.
Очередь в буфет оказалась ещё страшнее, чем за билетами, и мы вышли из музея. Остановились на ступеньках.
— Смотри, вон наше чудо, — сказал Бернстайн. — Интересно, куда он так заторопился… Небось, кинулся рассекречивать очередную тайну.
— А мне показалось — увидел неприятных знакомых, — ответила я, выискивая взглядом нашего историка. Да, вот он — шёл по теневой стороне ближе к стенам домов. — И стремился от них скрыться.
Отто прищурился против солнца, натягивая перчатки.
— Конкуренты по расследованиям…
По улице ехала коляска. Поравнявшись с историком, она остановилась, а из-за угла наперерез ему вышел какой-то человек. Историк шарахнулся от него, но тут из коляски выпрыгнул второй и схватил его за плечо. Произошла короткая, но, судя по жестам, горячая перепалка — историку-художнику настойчиво предлагали ехать, он отказывался, но силы были неравны. Его попросту запихнули в экипаж.
— Ты это видел?!
Отто во все глаза смотрел на сцену.
— Так… Ты отправляйся в гостиницу, а я прослежу за экипажем, — и Бернстайн поскакал вниз по ступенькам. — Узнаю, куда повезли сумасшедшего, и сообщу в ближайший участок. Надеюсь — не пристукнут по дороге… Ведь думал же с полицией больше не связываться, а вот поди ж ты!
— Я с тобой!
— Ещё чего! Поедешь в гостиницу и нос на улицу не высовывай! Кто знает, что тут творится… Скипетры, призраки, историки ненормальные… Эй! Да, вы, сударь! Свободны?
— Ты мне не приказывай!
Перед нами остановилась городская двуколка с гербом извозчичьей службы. Бернстайн запрыгнул в неё, и, обругав меня на чём свет стоит, втащил за руку.
— Прямо по улице! — скомандовал он.
Коляска тронулась с места.
— Быстрее, прошу вас, — поторапливала я, — теперь направо…
— Они уже смешались с другими экипажами! — крикнул Отто, тряся извозчика.
— Ничего подобного! Вон, серая в яблоках, двадцать седьмой номер!
— Не иначе ты влюбилась в этого книгоеда с первого взгляда! Вот женщины — даже в храме истории одни интрижки на уме! Да быстрее ж вы, повелитель лошади!
— Куда торопимся-то? — пробурчал извозчик.
— Дама за любовником следит, — отрезал Отто. Коляску подбросило, и он ударился боком. — Поосторожнее!
— Так тебе и надо!
— А ты и рада! Эй, куда они делись?
— На Королевский ров свернули! Вон же!
Надо сказать, что Королевский ров, куда направлялась карета, вовсе не походил на задворки города. Здесь большей частью располагались хорошие гостиницы, конторы солидных банков и дорогие доходные дома.
Пока мы гадали, за что пострадал бедный историк, на миг выпустили карету из вида. Меня прошиб холодный пот — потеряли! Но нет, вон он, двадцать седьмой экипаж и серая лошадь… У дверей барочного особняка с зарослями можжевельника и барельефом лебедя над входом. Дом стоял в глубине улицы и не бросался в глаза.
— Неплохо, — заметил Отто, словно услышав мои мысли. — Вон куда нынче историков прячут… Стойте, сударь! Приехали! Вот, держите, — он выгреб мелочь из карманов и широким жестом вывалил извозчику на колени: — Без сдачи!
— Прибавить бы за скорость, — недовольно ответил тот.
— За неё только убавить могу!
— Да выходим уже! — я спрыгнула с подножки. Оттянула перчатку, увидела знакомый красный свет кольца. Что ж, за дело.
Бернстайн замялся у двери в понятном замешательстве. Подошёл к окну и заглянул в дом.
— Ничего не видно, — сообщил он. — И что делать будем? Не стучаться же… Где тут ближайший участок? Ты беги, а я тут покараулю.
— Погоди! Давай проверим — может, не заперто, — я взялась за дверную ручку и потянула на себя. — Мало ли, забыли второпях.
— Не заперто? Сама-то в это веришь? — но он тут же запнулся, когда дверь приоткрылась. — Что за чудеса… А если нас там поджидают?
— Да кому мы сдались…
Месяца два назад я вот так же прокралась в чужой дом, и с того момента начались те ещё приключения. Как бы в привычку не вошло. А насчёт двери — надеюсь, Бернстайн поверил, ибо давать поводы для догадок не хотелось. Теперь, в моём-то нынешнем положении быть пойманной на взломе дверей мне совсем не с руки — даже если взлом имел место с помощью такой необычной отмычки, как фамильное кольцо.
Мы тихо прошли в полутёмную переднюю. Отто осторожно прикрыл дверь.
Вроде бы никого. Тускло поблескивали перила и прутья, прижимавшие к ступеням ковер. А это ещё кто…
— Только попугая не хватало, — свирепо прошептал Бернстайн. — Надеюсь, хоть не говорящий!
На жёрдочке и вправду сидел белый попугай. Он дремал и выглядел мирно, но я по Максимилиану знала, что с птицами шутки бывают плохи. А ведь могли бы и на собаку нарваться.
Из-под неплотно закрытой двери слышались голоса: похоже, там шёл ожесточённый спор.
— Самое время звать полицию, — прошептал Отто, косясь на птицу.
— Погоди! Я уверена, что всё вот-вот разрешится…
— В этом-то не сомневаюсь. Вопрос в том, как именно разрешится…
Видимо, спорщики приблизились к двери — голоса зазвучали громче, можно было разобрать отдельные слова. Из спора выбивался голос нашего учёного, и, странное дело, он ругал кого-то, совершенно не стесняясь. Значит, не в таком уж беззащитном положении находился.
— …как бандиты с большой дороги! Это же просто позорище! А если бы кто-то из сослуживцев увидел?!
— А мне всё равно, — прервал его голос, от звука которого я вздрогнула.
— А мне — нет, представь себе! — резко ответил любитель энциклопедий. — И что я такого натворил, скажи на милость?
— Ничего особенного. Ты просто сбежал.
— Сбежал! Там решёток на окнах не было, и я не понял, что нахожусь под стражей.
— Это я исправлю, — бесстрастно произнёс тот же голос. Теперь ошибиться было невозможно. — Надеюсь, ты сможешь объяснить, почему покинул Эрзиттен, и внимательно слушаю.
— Вот и слушай, — нервно отрезал историк. — Я в этой деревне скоро с ума сойду от скуки. Такое объяснение тебя устроит?
— Ну и как в Историческом музее — весело?
— Да уж повеселее, чем в той глуши…
— Не преувеличивай. Провёл я там пару дней, и совершенно не скучал.
— За пару дней и я бы не соскучился, тем более в таком-то обществе.
— Конрад! — невидимый, но хорошо знакомый собеседник повысил голос.
Я хлопнула себя по лбу. Ну конечно же!
— Так ты его всё же знаешь? — удивился Отто.
— Его — понаслышке. Но видела сестру, так они на одно лицо!..
— Ясно. Как я понял, ему ничего не грозит, — тихо заметил Бернстайн.
— Нет, точно ничего. Просто дружеская ссора…
— Так чего мы выжидаем?! Бегом отсюда! Вон, уже попугай зашевелился…
Отто был прав. Если нас застигнет хозяин дома, или арендатор, или в каком качестве тут пребывал обладатель голоса, тёплой встречи ждать не стоило. Ещё решит, что я за ним следила — а при таких-то обстоятельствах поди докажи обратное. Но раз уж так вышло, я просто должна была узнать, хотя бы попытаться выяснить, надолго ли он здесь и чем занят. И дом надо запомнить — Королевский ров, особняк с лебедем, против колонны Гертруды…
— Ещё немного, мы ведь никуда не опаздываем! Успеем выскочить, если что…
Бернстайн недовольно заклекотал, но уходить я не собиралась.
— Не кричи на меня, — продолжал Конрад. — Ты просто деспот, Эрик! Деспот и тиран! Я тебе сто раз говорил, что уже здоров, как бык… — его слова прервал сухой кашель.
— Вот что, Конрад, — произнёс Эрик знакомым холодным тоном. — Завтра утром отбываешь в Эрзиттен. Увижу без письма от врача — пеняй на себя. Ты меня знаешь.
— Я на тебя в полицию подам! — звук шагов и удары трости раздались у самой двери.
Тут уж и я поняла, что делать нам здесь нечего. Но Бернстайн, на беду, задел стул, тот с грохотом опрокинулся, и Отто, споткнувшись, рухнул на пол. Попугай встрепенулся и захлопал крыльями. Дверь распахнулась, и на пороге встали оба — Конрад и тот самый, «деспот». В один короткий миг он бросился в глаза на фоне освещённого дверного проёма. Совершенно не изменился…
— Кто здесь? — спросил Конрад.
Отто, вполголоса ругая всех на свете, меня в первую очередь, поднялся с пола.
— Простите, мы просто ошиблись домом, — как могла спокойнее ответила я, отступая в тень.
Из освещённой комнаты наверняка не видно тёмную переднюю, и меня никто не разглядел, но тут Эрик сделал шаг вперёд.
— Не может быть, — тихо сказал он и добавил громче: — Повторите!
Бернстайн выпутался из ножек стула и встал, держась за колено.
— Ошиблись дверью, — внятно повторил он. — Мы не воры, господа. И нас тут сейчас уже не будет. Простите за беспокойство…
Эрик быстро вышел и встал напротив. Смотрел прямо на меня, и таким взглядом, словно увидал привидение.
— А, так это же мои знакомые! — воскликнул Конрад. — Пройдите, хватит стоять на пороге!
— Знакомые? — переспросил Эрик. — И когда вы успели?..
— Сегодня в музее. Ну проходите же!
Мы переглянулись. Отто пропустил меня вперёд и вошёл следом.
— Познакомились — это громко сказано, — заметил он. — Так, небольшая беседа вышла.
— Небольшая, но весьма занимательная, — кивнул Конрад, с любопытством переводя взгляд с меня на Бернстайна. — А… здесь вы как оказались?
— Дверью ошиб… — снова начал Отто, но увиливать было бессмысленно.
— Мы видели, что произошло на выходе из музея, — ответила я, — и решили проследить за экипажем. Всё равно было по дороге. Почти…
— Так вы собрались меня спасать, так? — Конрад улыбнулся.
— Хотя бы увидеть, куда вас повезли, чтобы сообщить в полицию, — сказал Бернстайн. — Очень рады, что вы целы и невредимы, сударь. Раз всё хорошо, позвольте откланяться.
Тут из прихожей довольно членораздельно донеслось:
— Полундр-р-ра! Пир-р-ратские рожи!
Попугай оправился от потрясения и сообщал о пришедших своё мнение — в общем-то, верное. Конрад, опираясь о трость, подошёл ближе.
— Очень великодушно с вашей стороны, — сказал он. — Я благодарен за участие.
— Присоединяюсь, — кивнул Эрик. — А как вы попали в дом, позвольте узнать?
— Так вы же дверь запереть забыли, — совершенно искренне ответил Бернстайн.
Эрик посмотрел на меня, и в его взгляде отчётливо читалось, что именно он подумал. Да ещё проклятый попугай надрывался, крича про «грабёж» и «ворьё».
— До чего невоспитанная птица, — раздражённо сказал Бернстайн. — И лексикон у неё дурацкий. Ну, сударь, посудите сами… — он в растерянности развёл руками, даже не понимая, как объясниться. — Вы же не думаете, что я взломал дверь? — и мне: — Скажи ты ему, как дело было!
— Он не взламывал, — глядя в сторону, подтвердила я. — Могу присягнуть.
— А, ну тогда все подозрения сняты, — саркастически ответил Эрик.
Конрад всё это время рассматривал нас очень внимательно, и его тёмная стрельчатая бровь нервно подёргивалась. Наконец, решившись на что-то, или, скорее, о чём-то догадавшись, он произнёс:
— Эрик, как я понял, вы знакомы. Будь добр, представь меня даме…
Эрик подошёл ближе. У меня всё так и сжалось внутри — и оттого, что он снова был рядом, и оттого, что вот прямо сейчас этот милый историк узнает, кому именно обязан и своей тростью, и своим кашлем. Когда Эрик заговорил, мне показалось, что его голос дрогнул:
— Анна-Леста Вандервельт, позвольте представить вам… Это мой друг, Конрад Веллен.
Странная у нас выходила беседа.
Мы чинно сидели в комнате с видом на Королевский ров — одну из красивейших улиц — и вели светский разговор с таким видом, будто только что познакомились. Хотя заочно, как выяснилось, знали друг друга очень даже неплохо. Конрад с жадностью слушал, заставлял раз по пять повторять подробности той знаменательной истории, переспрашивал. Я отвечала, стараясь опускать кое-какие детали — например, насчёт кольца. Но вот так сходу привирать и замалчивать было трудновато, особенно когда попугай снова принимался делиться своими соображениями.
А Конрад, как назло, моментально схватывал все нестыковки. Как мы встретились в Бестаме, затем в Вельхеме, как следовали потом в наше поместье, а что Рудольф, а как его брали, а не пострадала ли я…
— Он же был вооружён? — уточнил Конрад.
— Да.
— Стрелял?
— Мне повезло. — Эрик глянул на меня, но возражать не стал. — Меня спас Максимилиан.
— Что за неизвестный герой? Ваш родственник?
— Это воробьиный сыч, который живёт у моего дома. Такая маленькая сова.
Отто в ужасе переводил взгляд с меня на Конрада, потом взглядывал на Эрика. Тот вполоборота стоял у окна, наблюдая за улицей. Его светлые волосы блестели под неярким зимним солнцем, а строгий профиль и бесстрастное выражение напоминали каменных статуй, вырезанных в нишах колонны Гертруды — из окна её было хорошо видно.
— Что же, господин фон Эдель ничего не рассказывал?
— Господин фон Эдель сообщил телеграммой, что ваш дядя арестован, и решил, что с меня хватит, — ответил Конрад. — Как будто ничего особенного не произошло. Кажется, он и сейчас так думает.
Эрик отошёл от окна.
— Вовсе нет, — сказал он. — А могу я узнать ваше имя, сударь? Мы так и не познакомились.
— Отто Бернстайн-младший.
— Тот самый? — переспросил Эрик.
— Младший, — повторил Отто.
— Я и говорю — тот самый?
У Бернстайна загорелись уши.
— Тот самый, если хотите. А вас как величать, ваше превосходительство? — сердито спросил Отто.
— Эрик фон Эдель. И вы сильно повысили меня в звании — я всего лишь старший советник юстиции.
— В полиции служите, сударь?
— Именно там.
— Какой кошмар. А вы? — он глянул на Конрада.
Тот чуть улыбнулся и кивнул.
Вот так — рядом оказались двое людей, которые были мне очень дороги, каждый по-своему, и каждый думал о том, какие предосудительные у меня знакомства.
— Теперь ясно, почему госпожа Вандервельт не спешила рассказывать про свои приключения, — заметил Бернстайн. — Даже представить себе не мог, как всё было на самом деле… Вот откуда у вашей домашней птицы такой словарный запас. А мы-то вас за художника приняли, — он укоризненно поглядел на Конрада, будто тот был в чём-то виноват, — или за поэта. Даже подумать не могли, кто вы такой-то.