- -
- 100%
- +
В тот тёплый майский вечер люди стекались на улицы в поисках развлечений, а я шёл на работу. Мне было жарко в лоснящемся сером костюме. На плече болтался футляр с саксофоном. В Москве зажглись фонари, из каждой открытой двери доносилась музыка, смех и звон кружек. Внутрь заведений манил то яркий, то приглушённый свет. Где угодно мог встретиться кто-то на одну ночь или на всю жизнь; длинная улица походила на старательно созданную диораму, и прохожие легко поддавались соблазну заглянуть под очередную вывеску. Я же пошёл дальше, проскользнув мимо общего веселья. Только оно прицепилось ко мне, как мотив песни, и в голову полезли далёкие от работы мысли.
Вид улицы вроде бы давно стал привычен, но в тот вечер её атмосфера заразила меня своей страстью. Захотелось бросить всё и присоединиться к толпе. Я сдержался. Свернул в проулок и остановился перед служебным входом в клуб. Охранник открыл дверь на мой стук и пропустил.
Скоро я играл с музыкантами на сцене. Подхваченное снаружи возбуждение растворилось в нотах тягучего джаза и дымном от сигарет воздухе. Обстановка вокруг такая, какой её принято показывать в фильмах, ведь именно это нравится людям.
Во время перерыва чувство собранности окончательно вернулось ко мне за барной стойкой. Оглядывая тёмный зал, я увидел за одним из столиков женщину. Мне достался кокетливый взгляд. Я ответил ей поднятым бокалом с разбавленным джином и отвернулся. Женщина была слишком хороша, чтобы прийти сюда одна, а раз её кавалер из тех, кого пускают в подобные заведения, то лучше с ним не встречаться. Есть такая профессия – публичная персона, и этот клуб для них. Без объяснений понятно, какие напитки здесь подают и какие правила игнорируются ради тех, кто ценит доверительную обстановку.
Я вернулся с саксофоном на сцену, напарники заняли контрабас и фортепиано. Мы готовились по заведённому порядку скоротать вечер и ждали новую певицу. Всё это меня немного утомило. Я прикрыл глаза: остался только тихий гул голосов, мягкий звон бокалов, щелчки зажигалок, возня вилок и ложек по тарелкам. Хаотичный ритм шагов официантов, спешащих доставить заказ и принять новый. В своих мыслях я уже возвращался домой.
Один из напарников дважды щёлкнул пальцами, давая знак остальным приготовиться. С появлением певицы свет в зале чуть приглушили. Я открыл глаза и увидел её.
Время остановилось, пока она поднималась на сцену. Все мои мысли разом оборвались. И когда она пропела первое слово, когда фиолетовые лучи софитов развернулись к ней, и её платье и кожа вспыхнули звёздным светом, я понял, что не смог сбежать от уличного соблазна и праздника, а влетел в одну из тех манящих дверей с яркими вывесками.
Впервые за долгое время мне хотелось слушать, а не играть. Девушка была высокая, длинные тёмные волосы спускались до талии. Говоря о том, что она вспыхнула, я не преувеличиваю. Чёрное платье переливалось, ловило и отражало падающий свет, а руки аккуратно и в меру украшали блёстки, усиливающие сияние. Я стоял позади и видел её обнажённую спину. Своим томным голосом она будто тушила пламя, которое сама и разожгла. Я подыгрывал ей. Она пела не так, как все. Она пела плавными движениями рук, пела своим взглядом, который я едва ухватил, пела покачивающимися бёдрами, и все голоса шли из сердца.
В один момент остановились слова и музыка, раздались аплодисменты, и в зале зажёгся свет. Выступление продолжилось, как фон для выпивки и бесед. Я успевал наблюдать. Манеры девушки, её шаги по сцене отличались непринуждённостью, голос с лёгкостью играл нотами. Ей не нужно было придумывать образ, она захватывала меня всё больше с каждой новой песней.
Как только наша игра кончилась, девушка упорхнула со сцены. Многие мужчины с досадой выпили. Я отыграл ещё одну партию, норовя от нетерпения ускорить мелодию, затем отпросился у напарников на перерыв и вместо бара заспешил в служебные помещения.
Мне повезло, девушка как раз выходила на улицу. Толкнув дверь вслед за ней, я увидел, как она достаёт из портсигара сигарету. Блестящий наряд сменился простым чёрным платьем. Мои слова сопроводил щелчок зажигалки.
– Чудесно выступили.
Она улыбнулась, будто ждала чего-то подобного, и наклонилась к огню. После протянула мне другую сигарету.
– Отлично сыграл.
Я отметил её быстрый переход на «ты». Мы закурили, и я закашлялся, точно втянул лёгкими смесь специй.
– Боже, что это?
– Из Индии. – Девушка не просто смотрела на меня, а разглядывала светло-серыми глазами. Невелика разница, но когда тебя так изучают, ощущаешь себя зверьком в клетке. На её губах застыла улыбка. А потом всю таинственность развеяли самые простые слова: – Я Зоя.
– Влад. – Я пожал протянутую руку. – Надеюсь, теперь ты будешь часто здесь петь?
– В основном, – ответила она. – Мне нравится такая музыка. Хотя в больших количествах она приедается.
– Поэтому ты изменила текст одной из песен? Те же ноты, но слова я не узнал, про дом на холме. Кто это написал?
Она провела перед собой рукой, как делают во время поклона.
– Я немного сочиняю, – сказала она, – это наследственное. Иногда развлекаюсь так на сцене. Люблю встряхнуть себя и скучающих музыкантов.
– И откуда такая любовь к холмам?
– Ты ещё спрашиваешь? Ведь они прекрасны. Они покрыты травой и мягкие, словно подушки. Вокруг них пусто и тихо, а ещё они гостеприимны, в отличие от гор. А сколько легенд начиналось с холмов…
Наш разговор растянулся на три сигареты, и я понял, что Зоя вела себя в жизни так же непринуждённо, как на сцене. Закончилось всё тем, что я продиктовал ей свой номер. Вместо того чтобы сохранить его в телефон, она достала из сумочки записную книжку в кожаной обложке и записала цифры туда. У меня не осталось времени на удивление, потому что я едва не опоздал на сцену и продолжил играть, пока не разошлось большинство гостей. Оставшимся было не до музыки.
Я не верил в любовь с первого взгляда. И тем более в то, что подобное могло произойти со мной. За 26 лет жизни я узнал достаточно девушек. Многие из них днями и ночами не выходили у меня из головы. Обычно хватало нехитрых правил поведения, располагающего характера и приятной внешности, чтобы всё пошло само собой, будь только желание. К Зое же я испытывал не просто желание, а нечто неописуемое, чего первое время не понимал. Я едва её знал. Она была красива, но на свете много красивых девушек. Как вышло, что только её пение и короткий разговор смогли так взбудоражить меня и оставить в таком смятении?
Я узнал, когда она выступает, и сделал так, чтобы в тот вечер с ней играл я. Дни ожидания я провёл на студии звукозаписи. Отец учил меня, что всё в жизни нужно заставлять работать на собственные цели, поэтому эмоции, что накопились во мне, я превратил в музыку. Платил звукорежиссёру за время и оборудование, сам исполнял все партии на инструментах и готовил собственный альбом. Как говорила мама: начни творить идеал с себя. Время прошло быстро.
Вторая встреча оказалась ещё мимолётней первой. Как затем третья и четвёртая. Зоя всегда появлялась в клубе в последний момент и после выступления мгновенно, как фокусник, исчезала. В такой спешке трудно сблизиться, и я запоминал каждую минуту наших обрывочных разговоров. Она была мила и игрива, подмигивала мне, когда выходила на сцену, делала знаки перед тем, как собиралась спеть одну из своих песен. Скоро я выучил их все наизусть. Я много улыбался и старался ловить её взгляды. Ещё были сигареты, выкуренные в проулке за клубом, напитки, выпитые за барной стойкой, неспешные прогулки до метро. Наша история складывалась из деталей, часто совсем незначительных.
И в то же время каждый раз я будто встречался с ней впервые. Я ничего о ней не узнавал. Её приветливость выходила наружу, только если удавалось заполучить её внимание. В остальном она будто существовала отдельно от всех и двигалась по заранее составленному маршруту, уворачиваясь от людей, лишь бы ни с кем не пересечься.
Всё же это не остановило меня спустя месяц предложить Зое увидеться вне работы. Кроме личной встречи, с ней не было других способов поговорить. Ни профиля в социальных сетях, ни электронной почты, только телефон, да и тот всегда недоступен. В наше время, когда считается неприличным скрывать от мира свою личную жизнь, подобная отчуждённость казалась дикостью.
Не то что бы я удивился, когда Зоя согласилась на свидание – это почти как признать, что я сомневался в себе, – но, скажем так, и полной уверенности у меня не было.
– Ты не против, если место выберу я? – спросила она. – Я собиралась пообедать кое-где на днях. Если пойдём туда вместе, будет замечательно.
– Конечно. Куда?
– В кафе по интересам.
– Каким интересам?
Я бы не смог описать её улыбку иначе, как лукавую.
– Таким, о которых не жалеют. Тебе понравится, обещаю.
Я был счастлив, что тут сказать. Никогда не испытывал такого прилива вдохновения и весь следующий день играл на студии. Мне и сейчас нравятся те записи. За какие-то часы я проделал работу, требующую дней, и у меня появилась куча свободного времени. Захотелось немного отдохнуть; можно было навестить родителей, или сестру, или кого-нибудь из друзей, но я боялся, что они заметят во мне перемены, начнут расспрашивать, и придётся выложить им свои чувства, которые я не хотел доверять нескладным словам. Поэтому я провёл время со старыми фильмами. В них была размеренность, остудившая мой пыл.
День свидания вышел знойным, но я всё равно надел брюки и пиджак. Я выглядел солидно и оттого нелепее себя почувствовал, когда появилась Зоя. Её было не узнать. Мешковатые джинсы, майка, на лице значительно меньше макияжа, чем она носила в клубе и разве что волосы как обычно распущены. Под левым глазом теперь виднелся маленький вертикальный шрам.
Едва мы встретились, Зоя подхватила меня за локоть и увела вглубь Китай-города. Сказала, что мы опаздываем. Я решил, что она заказала столик. По дороге мы болтали: я рассказал о фильмах, которые посмотрел, а она об уединённых местах за городом, где побывала. К тому времени я перестал удивляться тяге Зои к затворничеству.
– Чувствуешь? Мы почти пришли.
Я не понял, о чём она, но тут же уловил запах джина, будто недавно на тротуаре разбили целую бутылку. Зоя подошла к двери, у которой запах стоял особо крепкий, и открыла. На вывеске я успел прочитать название – «Табльдот».
Меня накрыл шум голосов и музыки, аромат жареного мяса мгновенно пробудил аппетит. Местами летал табачный дым. Было душно, и моя рука сама потянулась расстегнуть одну пуговицу на рубашке.
Весь зал занимал единственный длиннющий стол, заваленный едой и выпивкой. Здесь шёл настоящий пир. Я оторопел, не понимая, куда попал. Зоя вручила подбежавшей официантке несколько купюр и подтолкнула меня. Мы пошли вдоль стола искать свободное место. Многие здоровались с Зоей, она всем отвечала улыбкой. Поднялся человек с мушкетёрскими усами и бородкой:
– Зоя! Садись к нам!
Пара мужчин с нашей стороны стола подвинулись и образовали два места на общей громадной скамье, мы сели.
– Влад, знакомься, мой друг с очень изысканным именем – Гленн-Готье.
– Можно просто Глеб, – мы пожали руки, – Франция стала моим вторым домом, но я здесь, а значит, и от имени нечего отрекаться.
– Вы ездите туда по работе? – серьёзно спросил я, чем его повеселил.
– Нет, друг, я путешествую, как все здесь. И за этим столом мы рассказываем друг другу истории из поездок. Если будешь заглядывать сюда почаще, скоро объездишь весь свет, не отрываясь от тарелки с кружкой. – Он развёл длинными худыми руками и отвернулся. Я обратился к Зое.
– Никогда не видел ничего подобного.
Она проказливо ухмыльнулась, пододвинув ко мне тарелку.
– Здесь что-то вроде шведского стола? – спросил я.
Зоя кивнула.
– Такой стол называется табльдот. Здесь всё общее, и на этой неделе филиппинская кухня, так что налетай. Постой, сначала выпей это.
– Что это?
– Святая вода – пей и хватит спрашивать.
Я принюхался и выпил чистый джин. Зоя повернулась к Глебу и его собеседникам. Сосед с моей стороны скамьи уплетал наваленные горкой деликатесы. В руке он держал вилку в форме рыбы с торчащим из горла трезубцем. Другой похожей я нигде не увидел, все приборы были разные. Просторный зал был забит разными сувенирами, на голых стенах, оформленных под дерево, висели фотографии и карты, в том числе нарисованные от руки. Это место могли создать только путешественники. Окна зашторены от дневного света, вместо этого в потолке горели тёплые лампочки. Я чувствовал себя глупо, моя одежда явно не вписывалась в общую незамысловатость. Люди шумели, обращались друг к другу с разных концов стола, иногда внимание на себя отвлекал кто-то один, иногда все вместе.
Я привык к сдержанности в поведении и в словах, а тут мне казалось, что я попал в средневековье. Это помимо того, что я потерял всякую надежду на обстоятельный разговор с Зоей.
Но чем больше я ел и пил, тем приятнее проводил время. Незнакомая музыка чуть оживила меня. Мы разговорились с соседом по столу, который, оказалось, только что вернулся из Африки. С интересом послушал его рассказы о религии вуду. Зоя подсовывала мне всё новые странные блюда, вроде крокодилятины, и за время наших стремительных обменов фразами я узнал её лучше, чем за все предыдущие встречи. Я уловил её настроение. Ей нравилось быть среди этих людей, но я видел, что она себя сдерживает. Сложно понять, как она могла одновременно находиться и в разгаре беседы, и скрываться так глубоко в себе. Меня тянуло узнать причину.
Глеб наклонился вперёд через стол и заглянул Зое в глаза. Меня кольнула ревность. За последнее время я стал наблюдательнее: этот взгляд выдавал историю между ними, которая не ограничилась дружбой.
– Я узнал об одном местечке как раз для тебя. Оно находится в Каталонии, у самой границы с Францией. Называется Кастель-де-ла-Рока. – Он выговорил это, подражая испанскому акценту, и явно был доволен своим произношением. – Это город, он построен на скале и в нём только одна улица. Окна там выходят в пропасть, а из населения одни старики. – Теперь он остановился, чтобы отхлебнуть что-то из своего стакана, и поморщился. – Рядом разбросаны другие маленькие города, так что проблем с продуктами не будет. Я узнавал: в Кастеле есть свободные дома. Может быть, это то самое место, что ты ищешь?
Я представил этот город: древний, одинокий и полузабытый. Лицо Зои просияло. Она долго выясняла у Глеба все подробности и затем вышла из-за стола. Глеб поводил уже совсем нетрезвым взглядом по сторонам и обратил внимание на меня.
– Ты недавно с ней знаком, да?
– А ты, я вижу, давно. – Я ответил глупо и дерзко, потому что тоже достаточно выпил. Во мне сильнее заиграла ревность.
– Извини за прямоту. Просто по тебе слишком хорошо видно, на что ты рассчитываешь.
Я не смутился из-за правды. Тем более, в осоловелых глазах Глеба не было нападки. Я спокойно ответил:
– Зоя особенная девушка, и я…
– Хочешь узнать её получше? – перебил он. – Сблизиться, короче говоря. Бесполезно. Слушай, я к вам не лезу, если что. Наши с ней дела давно закончились. Мы были любовниками… – ему требовалась остановка, чтобы закончить мысль, – а я… а я за это время даже не узнал, где она живёт. Ей вообще плевать на всякие отношения, – подвёл он итог. – Если она захочет с тобой переспать, просто наслаждайся процессом.
Помолчав, я сказал:
– Как удобно не заботиться об отношениях, да?
Глеб подумал, пожал плечами и отстал. Я надеялся, что вижу его в последний раз. Он ещё что-то пожевал и ушёл как раз перед возвращением Зои. Та будто и не заметила его исчезновения.
– Как тебе здесь? – спросила она. Я ответил не сразу и, должно быть, выглядел рассерженным. Внутри Зои горел огонь, она дышала им, когда пела, согревала меня одним своим присутствием, и всё это было взаправду. Но вместе с тем её влекло одиночество. Порой это влечение удачно прикрывали болтовня и улыбки, но теперь я видел дальше них. Зоя будто сразу выбрасывала пережитое из головы и жила дальше, не позволяя оставить никакого следа у себя на душе. Я не мог понять, о чём она думала на самом деле.
– Здесь чудесно, – наконец ответил я и сразу пошёл напролом: – Хотел спросить насчёт того места в Каталонии. Почему Глеб сказал, что оно «как раз для тебя»?
Зоя улыбнулась в своей обычной манере, будто только что выиграла партию в покер. Она попыталась увести разговор в сторону, но я был настойчив, а алкоголь ещё никого не делал трусом.
– Город-улица на скале, дом на холме, – продолжал я, – что это всё значит?
Она подперла ладонью голову, разглядывая меня с таким выражением, будто я сказал забавную глупость.
– Какая у тебя цель? – спросила она. – Я про жизнь говорю. Чего ты хочешь добиться?
Я немного задумался, переводя идею в слова.
– Обеспечить себя и свою семью, хочу быть независимым. Хочу добиться успеха в музыке.
– Почему?
Я пожал плечами.
– Я уже достаточно долго был кому-то должен. А музыка мне просто нравится, ничем другим не хочу заниматься.
Она посмотрела на меня серьёзно, немигающим взглядом.
– А я мечтаю найти новый дом. Где-нибудь далеко, в глуши, чтобы никто не знал, где я живу. Я путешествую и везде ищу тот самый дом. Пытаюсь его представить, но каждый раз он разный. Как тебе, к примеру, дом посреди озера? Или небольшой домик на крепком плоту, дрейфующем по морю? Идеи бывают заманчивы, но непрактичны. Я до сих пор выбираю. Всё время прихожу сюда, чтобы послушать чужие истории. Мало ли, кто мимоходом оказывался рядом с моим раем.
– И ты хочешь жить там одна? Всю жизнь?
– Да, чему ты удивляешься?
– Но как же семья? Муж, дети, хоть какое-то общество?
Зоя вытащила из портсигара скрученную сигарету, подожгла кончик и сделала долгую затяжку, прежде чем сказала:
– Знаешь, я видела много пар. Я не хочу быть женой, которой заглядывают через плечо, чтобы проверить, что я делаю. От мужей сплошная навязчивость. А дети… Если рожать детей, то их нужно воодушевлять, иначе зачем давать кому-то жизнь. А я знаю, что не смогу воодушевить своего ребёнка. – Она покурила, стряхивая пепел в пустой стакан, не найдя пепельницы. – У меня осталось всего одно желание. Не пойми меня неправильно, мне нравятся хорошие люди. Ты вот хороший, и большинство мужчин и женщин за этим столом тоже. Вы прекрасны, но мне не нужна близость. Только покой.
– Так не бывает, – спорил я. – Это… да это противоречит человеческой природе! Все люди хотят быть с кем-то близки. Всем нужна, – у меня не сразу получилось произнести это слово, – любовь. Любовь других людей, я имею в виду. Иначе всё внутри чахнет и… теряется всякий смысл. Чего вообще тогда будет стоить жизнь? – Мне становилось всё труднее формулировать мысли. Голова потяжелела, мне хотелось откинуться на спинку стула, которой не было.
Забили стаканы по табльдоту, застучали кулаки и общий гул стал нарастать. Вернулся Глеб и вяло забарабанил пальцами по кромке. Из двери, ведущей, видимо, в кухню, вышли мужчина и женщина. Оба в грязных фартуках и с закатанными рукавами, оба слегка в весе и абсолютно счастливые, а когда им зааплодировали, оба долго раскланивались, пока не махнули руками и не скрылись обратно за дверью. Зоя закончила хлопать и обернулась ко мне.
– Если наелся, то самое время уходить. Проводишь меня до метро?
Я кивнул. На улице похолодало, и сгустились розовые облака, будто нарисованные акрилом. Я молчал, уверенный, что разговор окончен. Зоя неторопливо шагала и смотрела то под ноги, то по сторонам. Она выглядела, как истинно сытый человек, довольный жизнью.
– Ты неправильно задал вопрос, – вдруг сказала она. – Не надо спрашивать, чего стоит жизни без того или другого, вообще не надо вешать на жизнь прописанную цену. Пусть каждый сам выбирает, как ему жить. Для себя я выбрала дом и вид на закат.
– Но это же бессмысленно. – В тот момент я позабыл о её чувствах. Меня переполнило непонимание, сводила с ума чужая точка зрения. Я кипел, уши горели, свежий воздух усилил моё опьянение. Заправленная рубашка выбилась из брюк, подмышками выступили тёмные пятна. Уже потом мне стало стыдно за то, что могла увидеть на моём лице Зоя. – Как можно жить без какой-то позиции?! Опустим любовь. Нам же даны силы что-то делать… Не обязательно совершать подвиги, можно же просто куда-то двигаться. Оставлять себя без цели это всё равно, что оторвать часам стрелки. Они продолжат тикать, но будут совершенно бесполезны.
– Мне нравится просто быть живой.
Мы замолчали, я пытался понять.
– Жить в мире с собой, – продолжила она. – Ловить момент, даже если он пустой. Мне нравится дышать, видеть сны, нравится чувствовать ветер и просто осознавать, что я жива. Почему никто не ищет удовольствия в малом?
Я отчаялся.
– И тебе понравится ещё целую жизнь просто дышать воздухом? Одной?
Теперь я думаю, что в тот момент она тоже отчаялась донести до меня свои мысли, но её лицо сохранило безмятежность.
– Если мне захочется, я найду, что добавить, но мне точно не нужен спутник. Моих родителей больше нет. На их примере я узнала, что бывает, когда ради отношений ограничиваешь себя. А я не хочу никем владеть и не хочу быть собственностью.
У меня не нашлось ответа. У метро мы расстались, послезавтра мы снова должны были встретиться на сцене. Я вызвал такси и по дороге домой много думал. Я столкнулся с худшим, с чем может столкнуться влюблённый человек, с невзаимностью. Зоя мне отказала. Осознание этого постепенно вдавливало меня в землю, и я знал, что если не возьму себя в руки, то отчаяние меня задавит. Любовь к другому человеку – слишком неуправляемое чувство; его нельзя вытравить логикой, можно только сдерживать. Ждать, пока оно само не уменьшится до размера, когда разум наконец возобладает и решит проблему.
Такси доставило меня домой, алкоголь гуще затуманил голову. Сон никак не накрывал меня из-за одной повторяющейся мысли, даже ощущения. Мне казалось, что Зоя соврала. Её слова расходились с истинными желаниями, а может, скрывали страх.
Утром я чувствовал себя вполне сносно – верный признак прогрессирующего алкоголизма. Пока я успокаивал желудок лёгким завтраком, мне вспомнилась книга древнеримского автора. Всё античное и тем более философское никогда не задерживалось в моей голове, но кое-что оттуда я запомнил. В ней влюблённому человеку советовали отказаться от праздности, ибо она рождает любовь. Также разочарованному влюблённому следовало заняться усердным трудом, и тогда ему вообще некогда будет влюбляться. Поэтому я весь день загонял себя на студии звукозаписи и почти ничего хорошего не сыграл. Зато в какой-то мере пришёл в себя. Страдальческие мысли отступили, я успокоился и сузил масштаб трагедии.
На следующий день мне предстояло увидеть Зою и испытать всю неловкость своего положения, но меня хотя бы не накрыла депрессия. Я освобождался от хандры, вызванной чувствами к Зое. Для завершения нашей истории мне оставалось только пожелать ей счастья и отпустить её с миром.
Выступление пошло не так, как обычно. Владелец клуба исполнял каприз особо важной персоны, и пение Зои отодвинули в программе, а меня вытолкнули на сцену в гордом одиночестве. Важной персоне хотелось соло на саксофоне. Прежде чем в зале приглушили свет, я увидел Зою у барной стойки, поймал её взгляд и сразу потерял в темноте.
Я так и не смог разобраться, кто она такая. Мне либо недоставало ума это понять, либо было на самом деле плевать. Почему я выбрал её? Ведь прошло так мало времени, а я уже так далеко зашёл. Думаю, всё дело было в загадке. Меня привлекла отчуждённость Зои, а после вело слепое ощущение, что её история совершенно другая, чем она хочет показать.
Я не хотел её оставлять. Даже если она рано или поздно уйдёт, я всё равно не хотел просто смотреть и ждать этого момента. Я чувствовал – или мне хотелось так думать, – что в глубине души она ждёт и нуждается в ком-то. И плевать, если это не так, потому что я хотел сделать счастливой её и себя.
В зале было много людей, но играл я только для неё. Я говорил с ней с помощью музыки, и до сих пор всё помню.
Вступаю в игру без всяких прелюдий, резко, не позволяя никому мне возразить или перебить. Звуки связываются вместе с помощью легато, строя фразу за фразой, откровение за откровением, никаких пауз между ними. Я едва успеваю дышать, делаю Зое жест, изменяя ритм, подгоняю такт. Рядом с моими нотами одни диезы, и я хочу играть ещё быстрее и громче, перехожу на октаву выше. Вокруг меня темнота, и я слышу, как воздух вибрирует от моей несдержанной речи. Жар поднимается в зале, с меня сходит пот, я истощаю себя и Зою, свою главную слушательницу. Крещендо достигает предела звучания; больше нечего выжать из инструмента, но я не останавливаюсь. Исчерпав все приёмы, я беру репризу и повторяю главное, что хотел сказать. Зоя, Зоя, Зоя – я остаюсь. Никто не укажет мне – даже ты, – как я должен играть. Никто не переубедит меня, как я должен поступить.