Смысл жизни и ценность бытия

Следует признать, однако, что поставленная таким образом задача не относится к числу простых. Проблема в том, чтобы построить единое семантическое поле, в пределах которого можно было бы обсуждать столь малопохожие между собой произведения святых отцов, с одной стороны, и тексты современных западных философов, с другой. Удобную к тому возможность могли бы представлять мысли о. В. Зеньковского об апофатическом характере ценности [61,с.237] и слова Т. Горичевой о том, что «западная философия последних двадцати лет – это своеобразная апофатика»* [43,с.92]. Точка зрения Т. Горичевой находит себе подтверждение в текстах, например, Хайдеггера, который ограничивает феноменальный горизонт «негативно, от противного», пытаясь «исключить то направление взгляда, которое не позволяет увидеть сам феномен» [142,с.179]. С другой стороны, известно, что апофатическим методом пользовались в своих богословских трактатах еще св. Дионисий Ареопагит [55,с.7], св. Максим Исповедник [90,с.70], блаж. Августин [4,с.132] и некоторые другие церковные авторы. Однако, проведение прямых апофатических параллелей между текстами зарубежных философов, с одной стороны, и произведениями церковных писателей, с другой, едва ли может быть перспективным. Так или иначе, в своем исследовании мы воспользуемся традиционным методом неполной индукции; это объясняется тем, что мы не располагаем возможностью изучить все однородные факты, имеющие отношение к предмету исследования.

Не следует, впрочем, думать, что за подобным сопоставлением духовно-разнородных явлений скрывается «неправославность». Вспомним, к примеру, о том, что св. Григорий Богослов ссылается на платоновский «Тимей» [44,с.44] и даже осмеливается хвалить его автора, несмотря на то, что «он и не наш» [44,с.53], а св. Григорий Нисский полемизирует со сторонниками учения о переселении душ, пользуясь при этом категорией ценности [45,с.89,90].

Приступим к рассмотрению других вопросов.

Раскрытие предмета исследования сделало необходимым использование разнообразных источников получения информации, к числу которых относятся:

– литературные источники (труды церковных писателей, тексты литературных критиков, художественные произведения);

– официальные источники (тексты публичных выступлений);

– научные источники (философские монографии и статьи из научных сборников и периодических изданий);

– непубликуемые документы (архивные материалы, депонированные документы, личная переписка автора со специалистами в России и за рубежом).

В числе непубликуемых документов использовались материалы из архива Отдела внешних церковных сношений Московского Патриархата (ОВЦС).

Такова суть нашего исследования в кратком изложении. Остается уточнить термины, поскольку нам предстоит неоднократно употреблять многозначные слова.

«Ценность» – широкое понятие [72,с.22,43], но не все его значения имеют отношение к предмету исследования; с другой стороны, известно, что многословному заглавию диссертации должна соответствовать сравнительно узкая тема. Действительно, выражение «… реализация смысла человеческого существования…» (см. Заглавие), ограничивает смысловые валентности термина «ценность (бытия)», а соединение «ценности…» с «реализацией смысла…» представляет собой «вариант фразеологизма, когда каждый элемент в отдельности значит… не то, что в сочетании» [46,с.81]. В настоящий момент нам представляются важными не те или иные «виды ценности» [72,с.9] как, например, благо [72,с.9], добро [72,с.37] или святость [72,с.24], а «классы ценностей» [72,с.57], которые упоминаются, в частности, со ссылками на различных авторов, в сводной работе М.С.Кагана:

– витальные [72,с.57];

– интеллектуальные [72,с.57];

– материальные или физические [72,с.57];

– политические [72,с.12];

– правовые [72,с.98];

– религиозные [72,с.17];

– социальные [72,с.57];

– художественные [72,с.128];

– чувственные [72,с.57];

– экзистенциальные [72,с.117] или ценности «частичных субъектов» [72,с.95];

– экономические [72,с.57];

– эстетические [72,с.42].

Несомненно, что с православной точки зрения смысл существования определяется религиозными ценностями. Что касается западной философии вообще, то здесь ответ едва-ли может быть однозначным, в чем легко убедиться на примере, скажем, атеистического экзистенциализма. Действительно, было бы неправильным утверждать, что в безрелигиозной философии Камю смысл существования определяется религиозными ценностями. В связи с этим у нас нет пока полной ясности относительно того, какие из перечисленных классов ценностей фиксируют смысл человеческого существования в современной зарубежной философии и годятся, таким образом, для целей настоящего исследования. Попытаемся отыскать ее в источниках и литературе вопроса.

Профессор Гарвардского университета Дэвид Ламберт считает, что таким классом ценностей являются «ценности экзистенциальные» [161,с.211]. С другой стороны, тот же автор сообщает, что «… время приобретает в аксиологии экзистенциальное значение, поскольку им исчисляется движение к смерти, к небытию» [161,с.214], а «смысложизненная рефлексия» является в его интерпретации формой «ценностного сознания» [161,с.210].

Отметим, что, с точки зрения Т. Горичевой, «в религиозной мысли (Запада – С.Ю.) Другое так же заняло надежные позиции, как и в философской. «Я» и «Ты» Мартина Бубера оказывает сегодня необычайное влияние не только на иудейскую, но и на христианскую мысль» [37,с.27]. «Воскресают… дуалистически-романтические теории диалога, дружбы, встречи». «… популярным становится религиозный экзистенциализм Бубера, сказавшего: «Всякая истинная жизнь – это встреча» [37,с.23]. (Не будет лишним напомнить, что гебраистическая философия Бубера оказывает воздействие и на православную мысль – см. сборник лекций Митрополита Сурожского Антония «Молитва – встреча» [10,с.42]: «встреча между Христом и нами» [10,с.53], «Богу нужна, так же как и нам, встреча, а вовсе не повторение молитв» [11,с.72]). В то же время у Д. Ламберта встречается выражение «диалогическая природа экзистенциальных ценностей» [161,с.209], которое представляется нам немаловажным, и вот по какой причине. Как известно, в современной зарубежной философии «экзистенциальные ценности постоянно дискутируются, и не только во внутреннем диалоге, протекающем в сознании личности, но и в столкновениях разных взглядов на смысл бытия противоположных социальных макросубъектов» [158,с.23]. По мысли М. Бубера, «общественная жизнь человека столь же мало, как и он сам, может обойтись без мира Оно*, над которым присутствие Ты носится как Дух над водами» [28,с.42]. «Лишь тот, кто постиг отношение (по М. Буберу отношение – взаимность [28,с.24]) и знает присутствие Ты, способен на то, чтобы решиться» [28,с.44]. В истолковании французского философа Радьяра, «существование – это отношение. Ничто существующее не рождается изолированно» [118,с.35]. «Все зависит от отношений. Если индивидуальность – один полюс существования, то отношение – другой его полюс» [118,с.80]. «Самость и Другие – два вечных полюса существования» [118,с.95].

Таким образом, исходя из посылок западной философии, мы приходим к следующим выводам:

– экзистенциальные ценности имеют диалогический характер;

– диалог или отношения «Я и Ты» распространяются на сферу «социальных макросубъектов».

Таким образом, существование человека есть социальный феномен, а экзистенциальная формулировка темы («смысл существования») допускает ее социологическое истолкование с вытекающими отсюда последствиями в смысле отказа от известной нам классификационной схемы М.А.Кисселя – Б.Л.Губмана.

Напомним также, что Хайдеггеру принадлежит такая формулировка как «разворачивание вопроса о бытии на путеводной линии времени» [142,с.148]; как известно, для него «история понятия времени… есть история вопроса о бытии сущего», что позволяет различать «временное, надвременное и вневременное бытие» [142,с.148]. Таким образом, время можно рассматривать как одну из «манифестаций» (по выражению В.Д.Губина [48,с.8]) бытия. В таком случае не будет логической ошибкой проведение знака равенства между экзистенциальным значением и смысложизненным значением времени с одной стороны, и между экзистенциальной и смысложизненной ценностями времени, с другой*. Поскольку время – одна из манифестаций бытия, то мы неизбежно приходим к формулированию такого понятия как «экзистенциальная (смысложизненная) ценность бытия».

Не вполне ясным, правда, остается отношение между терминами «значение» и «ценность» в современной зарубежной философии. Важно помнить, что отождествление «ценности» со «значением» чуждо православной науке, однако, оно практикуется некоторыми светскими учеными – как в России, так и на Западе. В ходе дальнейшего изложения нами будет сделана попытка сравнительного анализа двух пониманий ценности – православного и неправославного:

– Согласно Божественному Откровению, на первом месте в иерархии ценностей пребывает религиозная ценность. В таком случае, все прочее – бытие, предметный мир, человек – имеют подчиненное ценностное положение, а указанная иерархическая система приобретает статус объективности (см. статьи митрополита Николая (Ярушевича) [155,с.443] и протоиерея Владислава Свешникова [119,с.63]). Высшей ценностью здесь является религиозная ценность, а бытию усваивается характер носителя ценности;

– Отождествление «ценности» со «значением», и, как следствие, – с «субъектно-объектным отношением» ведет к ценностному релятивизму (72,с.25) *, когда главенствующее положение предоставляется, например, материи, полезности, капиталу. В ряде случаев бытие имеет здесь также вне-ценностный характер. Аксиология приобретает статус субъективности.

Несмотря на узкую формулировку темы, православная позиция автора диссертации обязывает, по нашему убеждению, к следующему. Во-первых, необходимо проследить за тем, к каким смысло-жизненным результатам ведут оба указанных выше тезиса. Во-вторых, следует показать превосходство православного понимания ценности над неправославным, что и составит двуединую цель нашего исследования. Как уже было сказано, в первой главе диссертации нами будет рассматриваться ценность в свете Божественного Откровения. Что касается неправославного понимания ценности, то некоторые шаги в этом направлении будут сделаны нами уже сейчас.

Итак, следует ли считать «ценность» и «значение» эквивалентными как об этом кощунственно заявляют, например, философы Н. Аббаньяно [3,с.332] и С. Лем** [87,с.151], Г. Маркузе [92,с.335] и Д. Радьяр [118,с.54]? Посмотрим, что говорит об этом М. Каган: время у него имеет экзистенциальное значение [72,с.76]; а «значению», в свою очередь, усваивается объективный статус, поскольку в другом месте указывается на «объективность «значения» как отношения одного объекта к другому объекту – в противоположность «субъективности» смысла [72,с.53]. В то же время ценность, как сообщается, «есть значение объекта для субъекта» [72,с.68], или субъектно-объектное отношение. Таким образом, мы приходим к выводу о некорректности понятия «экзистенциальная ценность времени», поскольку, если время имеет экзистенциальное значение, а «значение» в этом контексте – объективно, как отношение между объектами, – то «значение» не может быть здесь истолковано как «ценность» с характерными для последней субъективными обертонами. С другой стороны, нас пытаются убедить в том, что, в то время как «от существительного «смысл» язык образовал глагол «осмыслять», со «значением» подобная операция невозможна» [72,с.53]. Однако, это опровергается текстом И. Ильина, который употребляет, ссылаясь на авторитет влиятельного французского философа Ж. Дерриды, выражение «означивание» [65,с.25]. Из этого нельзя не сделать вывод о том, что в западной науке «значение», вопреки мнению М.С.Кагана, может соответствовать субъективному отношению, или «ценности»; действительно, ведь говорит же он о том, что «смыслом становится значение (курсив автора – С.Ю.) объекта для меня как субъекта» [72,с.53]. Почему в таком случае отказывать «значению», в отличие от «смысла» [72,с.53], в субъективности? Так или иначе, но оригинальные работы зарубежных философов позволяют убедиться в том, что понятия «экзистенция», «ценность» и «бытие» достаточно часто употребляются в одном контексте. Остается ограничить их смысловую емкость путем взаимного объединения.

Так, Аббаньяно, к примеру, говорит о формах экзистенциализма, «которые видят в возможности экзистенции отношение с Богом, с Бытием или с Ценностью и которые опираются на… всемогущество конечной цели этого отношения» [3,с.354]; а также: «подлинная экзистенция – это подлинное отношение с бытием» [3,с.41]; ссылаясь на итальянского философа Энцо Пачи, Аббаньяно рассматривает духовную жизнь человека как «напряжение» между экзистенцией и ценностью, т.е. как ценность, которая ищет экзистенцию, или как экзистенция, которая полагает себя как ценность» [3,с.67].

Перейдем к уточнению хронологических рамок диссертационной темы. Кого следует считать «современным» философом? В.Д.Губин в своей книге «Онтология. Проблема бытия в современной европейской философии» [48] относит к числу «современных философов» не только М. Хайдеггера (1889—1976), но и ученых первой половины XX века: Н. Гартмана (1882—1950) и С. Франка (1877—1950). Что касается нашего исследования, то мы считаем необходимым ограничить его второй половиной текущего столетия. Как известно, «во второй половине нашего драматического века вновь возникла ситуация тотальной «переоценки ценностей»» [72,с.19—20]. По сообщению И.М.Быховской, «кризисные эпохи порождают… идеи отказа от предпочтительности той или иной ценностной позиции, глобального аксиологического… релятивизма (Ницше, постмодернизм)» [29,с.19], а Б.Л.Губман пишет, что «попыткой радикального избавления философии от ценностной проблематики стало постструктуралистское учение Дерриды, где аксиологические вопросы предстают как порождение фонологоцентристского строя европейской мысли» [50,с.342]. «Переоценкой ценностей» [65,с.45] именуется философия Дерриды также в монографии И. Ильина. Отметим, что английский философ Рональд Холл относит Дерриду к теоретикам постмодернизма [159,с.121], «особого умонастроения» [65,с.2], для которого, по мнению И. Быховской [29,с.19] и В. Гавела* [160,с.308], характерен глобальный аксиологический релятивизм. Важно помнить также, что «постмодернизм представляет собой ситуацию, в которой обозначающий (или обозначающее) заменяют собой обозначаемое как фокус ориентации и ценности» [164,с.103]. С другой стороны, Ницше, сказавший в свое время: «… ценность всех вещей да будет вновь установлена вами» [98,с.55], (см. также [29,с.19]), оказал значительное влияние на концепцию постмодернизма. О Ницше, как об одном «из любимых постмодернистских авторов» [43,с.93], пишет, к примеру, Татьяна Горичева. Таким образом, постмодернизм как время переоценки ценностей особенно удобен для анализа аксиологических концепций ХХ века. Не совсем ясны временные границы этого явления. Философ Ихаб Хассан возводит начало постмодернизма ко времени появления романа «Поминки по Финнегану» Джеймса Джойса (1939) [65,с.203], однако «большинство западных ученых… считают, что переход от модернизма к постмодернизму пришелся… на середину 50-х гг.» [65,с.203]. На этой дате мы остановимся, ограничив, таким образом, наше исследование периодом с 50-го года ХХ столетия до наших дней.

Обсудим также смысл выражения «зарубежный философ». Действительно, кого следует считать «зарубежным философом», а кого – нет? Приведем примеры. Александр Кожев (Кожевников), влиятельный французский политик и философ русского происхождения, родился в довоенной Москве, эмигрировал, скончался во Франции. Как русский мыслитель, однако, он не упоминается ни в одном из известных нам текстов. Напротив, Т. Горичева ставит его в один ряд с «большинством французских философов» [37,с.25]. Аналогичным образом, философы и лингвисты Юлия Кристева и Цветан Тодоров, болгары по происхождению, несомненно принадлежат французской культуре, о чем пишет И. Ильин [65,с.120] и сама Ю. Кристева [85,с.161], с одной стороны, и автор рецензии на книгу «Введение в фантастическую литературу» [131], с другой.

Поскольку с 70-х гг. Т. Горичева проживает на Западе, ее работам вполне может быть предоставлено одно из не самых последних мест в нашем сочинении.

Остается нерешенным вопрос библиографии и ее структуры: следует ли нам уделять внимание только западным авторам? Если нет, то каким должно быть приблизительное соотношение между научными авторитетами Востока и Запада? В своей аксиологической библиографии, составленной преимущественно из книг западных ученых, МакЭван упоминает*, к примеру, лишь одну работу специалиста восточного происхождения – Т. Макигучи (Япония) [158,с.738]. Следуя в этом МакЭван, мы держимся в своей работе аналогичного соотношения между Востоком и Западом, ссылаясь на отдельные труды японского буддолога и мыслителя Дэйтару Судзуки.