Хозяин ветра

Пролог

Природа не прощает. Она не знает снисхождения. Ты либо вписываешься в её бесконечный, бездушный цикл, либо становишься удобрением для мхов, оставляя после себя лишь обглоданные временем и зверями кости. Иван впитал это знание с молоком матери, которого, впрочем, почти не помнил. Его дед, от старости похожий на вывернутый бурей корень вековой сосны, говаривал: «Здесь ты не хозяин. Ты просто гость. А гость либо учится жить по законам истинного Хозяина, либо становится его добычей».

К восемнадцати годам Иван уже многое умел. Он свободно читал следы на снегу: вот здесь лиса замешкалась, почуяв смерть, а здесь заяц метнулся в панике, и его страх до сих пор висит в морозном воздухе горькой миндалинкой. Юноша безошибочно отличал шелест ветра в пихтах от шороха зверя в кустах, но главное, осознал: природа не терпит суеты. Суета – признак слабости. А слабость издает запах, крайне притягательный для того, кто прячется в синеве сумерек.

Один из дней, январский и вымерзший до хруста, Иван помнил до мелочей. Возвращаясь с неудачной охоты, он решил срезать путь через Абухан. Река мирно спала под ледяным панцирем, казавшимся монолитным. Неожиданно лёд под ногами молодого охотника глубоко вздохнул и стал тихо оседать. Паника, острая и слепая, метнулась из пяток к сердцу и обратно. Но тут же где-то в глубине сознания прозвучали слова, произнесенные голосом деда: «Не боись. Река чует страх и подпитывается им».

Иван замер. Потом, преодолевая дикий ужас, раскинул руки в ледяной мгле. Дыхание, прерывистое и редкое, постепенно стало подчиняться воле. Охотник не выплыл – его вытолкнула обратно сама стихия, словно попробовав на вкус и решив оставить на десерт. Он осторожно отползал от пропасти, оставляя за собой влажный след. Прорубь зияла беззубой чёрной пастью, тихо ухмыляясь.

И вдруг …

– Туки-тук, – донеслось до него. Сердце бешено заколотилось. Перед глазами всплыла картина: изба, треск поленьев, танцующие по стенам тени, за окном – вой ветра, от которого стынет кровь. Дед Тихон скручивает «козью ножку» и говорит:

– Здесь, Ванятка, все обладает своим нравом: не только вода и лес. Есть кое-что пострашнее. Не приведи господь столкнуться с Хозяином ветра. Он тебя просто так не отпустит – нет, шалишь! Он сначала нащупает твое слабое место: желание твое сокровенное, обиду какую али еще чего – одним словом, трещинку в душе. Там он, как плесень, и разрастается. И чувствуешь ты тогда то, чего в другое время не увидел бы и не услышал.

Маленький Иван замирал, чувствуя, как по спине бегут мурашки.

– Сначала ты услышишь стук, – продолжал дед. – Тихий такой, будто мёртвые кости постукивают друг об дружку. Потом – шёпот. Он будет звать тебя голосами близких, кто уж упокоился. И если хоть на секунду поверишь, то увидишь их: отца, мать, сестру… Они будут манить, улыбаться, просить подойти ближе. Но не верь, потому как это не они – это голоса Хозяина ветра.

В избе повисла тишина, густая и липкая, и в ней слышалось, как оседают угли в печи, обнажая свой жар.

– Они будут заманивать тебя в круг. Круг этот непростой: он гладкий, как лёд, и блестящий, как зеркало. В этом зеркале ты увидишь все плохое, что успел натворить – хорошее оно не покажет. И душа твоя будет навеки принадлежать этому месту и Хозяину. Он уж дальше сам распоряжается душой человечьей, котора к нему попала. Так люди говорят.

– А тело? – выдохнул Ванятка, весь сжавшись в комок. – Что с телом-то будет?

Дед тяжело покачал головой:

– Ох-ох-ох… Сказывают, что видит человек своего двойника, когда попадет в круг-то. Тело свое видит, но вернуться в него уже не может. И возвращается это тело, малец, назад без души. Оно ходит, ест, спит. Но внутри – пустота, которую Хозяин заполнил своим дыханием. И смотрит тело на родных глазами, в которых плавают, как льдинки в проруби, чужие воспоминания.

– А мама – она тоже встретила Его?

Старик не ответил, лишь задумчиво загасил самокрутку. Мать маленького Ванятки, Мария, исчезла в ночь, когда ветер завывал на все лады. Она вышла за дровами во двор – и больше не вернулась. Отец, обезумев, носился с топором по всей округе и вернулся лишь с ее платком, зацепившимся за сучок у самой опушки леса. Дед тогда молча сгрёб платок и кинул в печь, а соседки, толпившиеся в дверях, крестясь, шептались: «Хозяин забрал Марью-то, не иначе».

…Память, острая и безжалостная, отступила так же внезапно, как и нахлынула. Пятидесятилетний Иван, превратившийся за три часа неподвижной засады в часть пейзажа, медленно выдохнул струйку пара. Он давно уже был не тот юнец, испугавшийся чёрной проруби – теперь мужчина стал плотью от плоти тайги, её законов. И когда могучий лось, владыка этих мест, вышел на опушку, охотник выстрелил не сразу. Он пристально наблюдал, как снежная пыль осыпается с величественных рогов зверя, как мерно двигаются его бока в такт спокойному дыханию.

Выстрел прозвучал сухо. И после него воцарилась глухота. Будто Ивана, лося и весь мир укутал снежный саван, впитавший в себя все звуки, чтобы не потревожить невидимых покойников. По спине мужчины прополз холодный слизняк тревоги.

Он, нарушая собственные правила, засуетился: быстро, почти не глядя, прикоснулся ладонью ко лбу ещё тёплого зверя. И вдруг в этот момент, наклонившись, он понял: на него смотрят. Он чувствовал этот тяжелый взгляд, ползающий по шее, по рукам, впивающийся в спину. Не птичий, не звериный. Не человеческий.

Иван замер, вжавшись в подошвы валенок, снова ощутив себя испуганным мальчишкой. Воздух стал вязким, плотным, как кисель. Им было трудно дышать. И сквозь эту густоту, будто сквозь толщу воды, пробился звук.

Туки-тук.Туки-тук.

Чётко, размеренно. Не дерево о дерево. Кость о кость. Сухое, пустотелое постукивание, отбивающее ритм забытого в снегах сердца.

– Кто здесь? – собственный голос показался Ивану ему чужим, простуженным, потерявшим всю свою таёжную твердость.

И ответ пришёл. Шёпот, обволакивая сознание, минуя уши, вливался прямо в мозг.

– Это я, Ванечка…

Мужчина замер.

– Как ты вырос…

Слова вползали в сознание, оставляя за собой липкий, тошнотворный след. И с ними пришёл запах. Это был приторный аромат мёда, влажной овечьей шерсти, печного дыма и чего-то ещё – глубоко животного, первобытного, от чего сводило скулы и подкатывала тошнота.

Иван отшатнулся, рукой ударился о ствол березы. Боль на мгновение рассеяла морок. Но лишь на мгновение. Вновь воцарилась тишина, но теперь это была тишина ловушки. Внимательная, напряжённая, выжидающая. И в её глубине, на самой грани слуха, зародился новый звук. Не слышимый, но ощущаемый – тонкий, пронзительный свист, будто лезвие проводят по краю хрустального бокала. Он вибрировал в зубах, в костях предплечий, вызывая тошнотворную резь. И этот звук двигался. Он описывал вокруг охотника круги, сужая периметр, затягивая петлю из морозного воздуха и первобытного ужаса.

Следом вернулся шепот . Теперь прямо за спиной, теплясь у самого уха, проникая сквозь толстую ткань телогрейки и заставляя сердце бешено колотиться о рёбра.

– Наконец-то ты пришёл, сынок. Я так долго ждала. Ванечка, дай матери на тебя взглянуть. Повернись же ко мне.

Внутри предупреждающе зазвучал голос деда: «Не верь!». Но тихий шепот лился тёплым молоком и пеленал раны утраты:

– Это я носила тебя под сердцем. Это я песни тебе пела. Куска хлеба недоедала, ночей недосыпала. Это я, мама твоя!

– Мама… – хрипло вырвалось из губ мужчины. Он вдруг по-детски всхлипнул. – Мама!

Иван обернулся.

Глава 1. Выбор

Пыль медленно кружила в косом луче сентябрьского солнца, пробивавшегося сквозь занавеску. Константин сидел за столом, в очередной раз склонившись над картой, но видел не извилистые линии рек, а блики очков профессора Свиридова, заведующего кафедрой этнографии. Воспоминание о вчерашней ухмылке Свиридова вновь и вновь жгло его изнутри, как ожог.

На заседании Учёного совета, когда Константин заикнулся о потенциале современных городских легенд, Свиридов, поправив очки, с лёгкой, снисходительной улыбкой произнёс: «Туманов, вы, конечно, освещаете любопытный феномен маргинального фольклора. Однако позвольте вам напомнить, что фундаментом нашей науки является архаика, а ее следует искать в глуши, в «медвежьих углах», куда вас, к сожалению, калачом не заманишь. Но не стоит переживать по этому поводу: в конце концов, не всем дано быть первооткрывателями». Уголки губ заведующего сморщила едва заметная усмешка. Костя растерянно оглядел присутствующих.

В первом ряду, бархатные кресла которого негласно предназначались для уважаемых членов учёного совета и наиболее «перспективных» аспирантов, восседал Максим Белоусов. Он был всегда на шаг впереди своего бывшего однокурсника Константина Туманова.

Внимание Белоусова было целиком поглощено новеньким, фирменным планшетом – его матовым чёрным корпусом. Это был не просто гаджет – это был трофей, врученный месяц назад лично Свиридовым за «блестящие и перспективные полевые материалы по шаманским практикам эвенков». Планшет покоился на коленях у Белоусова, словно наглядное, весомое подтверждение его избранности. Это был атрибут касты, к которой Константина не допустили, – тех, кого Свиридов с неподдельным, почти отеческим одобрением в голосе называл «настоящими полевиками»; тех, для кого наука пахнет не библиотечной пылью, а дымом походного костра и сыростью заброшенных зимовий. Они не боялись «поля» – они его покоряли и возвращались всегда с оцифрованными голосами шаманов, с гигабайтами фотографий рассыпающихся ритуальных масок и рассохшихся бубнов.

В тот самый момент, когда Свиридов произносил свою убийственную фразу о «собирателях», Белоусов, не меняя выражения лица, медленно повернул голову и равнодушно уставился в окно. Этот взгляд Константин воспринял как финальный, самый изощрённый аккорд насмешки. И он ранил глубже и болезненнее, чем если бы бывший однокурсник скривился в открытом презрении. Презрение – это всё-таки признание, пусть и негативное. Во взгляде Максима никакого признания не было, словно его, Константина Туманова, в этом зале просто не существовало. Это была казнь небытием.

– …Да, Чернолесье – и точка! – лихорадочно бормотал Константин, с такой силой обводя точку на карте, что карандаш едва не прорвал бумагу. – Я привезу из этой сибирской глухомани такое, отчего усмешка на лице Свиридова навеки пропадет! А Белоусов пусть своими эвенкийскими бубнами подавится. Я откопаю то, чего нет ни в одном учебнике, ни в одном архиве – такой пласт архаики, что моя работа станет открытием! Я напишу не просто диссертацию -целую монографию!

Дверь скрипнула глухо, как кость. Этот звук разорвал сладкую паутину мести, которую воображение Кости уже начало плести. На пороге комнаты стояла Катя. В руках она держала две кружки, от которых тянуло удушливым, больничным запахом ромашки. Пахло тишиной, снами и чем-то безнадёжным.

– Ты опять в своей Сибири? – спросила девушка.

– Это не просто Сибирь, – отрезал он, и в его голосе зазвенело знакомое Кате раздражение учёного, которого отвлекли от его изысканий. Это Чернолесье! Понимаешь, Белоусов в Норильск катался. Работал с гидами и переводчиками. А я… – Костя на секунду замолчал, и в этой паузе слышалось что-то большее, чем злость. Была там и гордость, и страх, и жадность. – А я поеду туда, куда еще ни одна нога исследователя не ступала.Константин даже не поднял головы. Пальцы с силой вдавливали карандаш в бумагу, вычерчивая последнюю линию маршрута.

Он наконец поднял голову и посмотрел на девушку.– Костя…

– Я беременна.

Слово отдалось ударом под дых. Туманов услышал глухой хлопок где-то внутри: это захлопнулась дверь в тот мир, где он только что был. Этот мир, полный призраков Свиридова, Белоусова и научной славы, рухнул беззвучно и мгновенно, как стеклянная стена. А в образовавшуюся брешь хлынула ледяная, мутная волна быта. Перед внутренним взором Кости пронеслись цифры: размер его аспирантской стипендии, стоимость аренды квартиры (придется разъехаться с матерью), памперсов… Цифры выстроились в колонку, и ее итог был страшнее любой рецензии Свиридова: это был приговор его свободе.

– Да. Срок три недели.– Ты… уверена?

– А Чернолесье? – спросила она тихо.Константин молчал. Наконец тиканье часов стало невыносимым. – Ладно, – прочистил он горло. – Надо подать заявление, пока не стало заметным…Ну, ты понимаешь… Распишемся по-быстрому, и дело с концом.

– После чего? После родов? Ты бросишь нас и махнёшь в тайгу? А Максим Белоусов будет менять за тебя пелёнки, пока ты диссертацию пишешь?Он замер. Чернолесье. Его щит и меч. Его ответ Свиридову. Отказаться совсем от такой перспективы Костя не мог. – Поездку пока можно перенести. А потом – ну, после..

Имя Белоусова прозвучало, как пощёчина. Константин увидел со всей ясностью, как этот карьерист-выскочка, услышав новость, высокомерно поднимет бровь и скажет что-нибудь вроде: «Завяз, значит». И за этим последует легкая, понимающая усмешка. Он, Константин Туманов, станет анекдотом, живой иллюстрацией к тезису Свиридова о «не того поля ягоде».

– Замолчи! – вырвалось у него, и собственный голос, хриплый и злой, испугал его. Но остановиться было уже невозможно. – Ты же знаешь, что для меня это не просто поездка! Это мой единственный шанс вырваться из этой ямы, чтобы перестать быть мальчиком на побегушках у Свиридова, вечным аспирантом!

– А я что, разве много прошу?! – в голосе Кати послышались слезы. – Я прошу одного – быть рядом! Сейчас, когда это важно! Косточка, миленький, послушай: все будет хорошо. Мы поженимся, ты найдешь работу здесь – например, в той школе, куда тебя звали…

– В школе? – фыркнул «Косточка» с горьким презрением. – Чтобы Свиридов надо мной, как над школьником же, смеялся? Чтобы Белоусов в профессора выбился, пока я таблицу умножения объясняю? Ты вообще себя слышишь?

– Мама, я думаю, пока поездку надо отложить. На время. Тут такая ситуация… не до шансов сейчас, – начал Константин, но мать одним движением руки остановила его.В этот момент в комнату вошла Валентина Сергеевна, мать Константина. – Опять представление? Немедленно прекращайте! Константин едет – и точка! Это уникальный шанс, и другого такого не будет.

– Как раз до! – Она опустилась на стул и холодно оглядела обоих. – Наивно полагаешь, что твой заведующий Свиридов или этот карьерист Белоусов станут ждать, пока ты наиграешься в семью и вылезешь из пеленок? Нет, дорогой! Они строят свою карьеру – камень за камнем. А что будешь строить ты? Стены из долгов и фундамент упущенных возможностей? Твои коллеги, Константин, сожрут тебя без соли, как твоего отца, и не поперхнутся, если ты дашь им хотя бы малейший повод. Поверь мне, они уже сейчас за твоей спиной перешептываются, что ты не оправдываешь надежд. Ты хочешь стать живым доказательством их правоты?

– В этой ситуации есть только одно разумное решение: аборт, – холодно продолжала она, глядя на девушку. – Сейчас медицина на высоте: ни боли, ни осложнений. Костя спокойно едет и доказывает всем, на что способен. А вы, Катя, остаетесь и спокойно готовитесь к свадьбе, раз уж она вам так необходима.Слова били точно в цель, подтверждая его самые страшные опасения. Мать умела убеждать.

Катя встала, дрожа.

– Вы предлагаете погубить жизнь вашего внука? – спросила она, глядя в глаза Валентине Сергеевне.

–Я предлагаю не губить жизнь моего сына, – отрезала мать Кости.– Внук, которого ещё нет, – это гипотетическая возможность. А карьера Константина, его будущее, его шанс стать кем-то – это реальность, которую ты своими руками пытаешься разрушить. А реальность всегда имеет приоритет над фантазией.

Катя повернулась и вышла из комнаты. Костя сидел, зажатый между ядовитой, но чёткой логикой матери и безмолвной катастрофой в глазах любимой. Воздух на кухне стал густым и тяжёлым: казалось, его можно резать ножом.

– Она остынет, – холодно констатировала Валентина Сергеевна. – А ты собирай вещи: я уже забронировала билет, пока вы препирались, так что через три часа тебе надо быть на вокзале. И перестань раздумывать. Раздумье – роскошь для тех, у кого уже всё есть. У тебя же пока нет ничего, кроме этого шанса.

Константин поднялся. Ноги были ватными. Он двинулся в комнату, чувствуя на себе пристальный, контролирующий взгляд матери в спину.

– Мне нужно съездить. Я должен. Я вернусь быстро – ты даже не заметишь. И …Девушка лежала на кровати, отвернувшись к стене и обхватив живот обеими руками. – Кать!– позвал Туманов. Она не ответила.

Костя не знал, что сказать. Слова «все наладится» повисли бы в воздухе гнусной ложью. Он посмотрел на её напряженную спину, и вдруг перед его взором возникло видение: идет заседание Ученого совета. На сцене стоит он, Константин Туманов, в новом, строгом пиджаке. В его руках – книга с глянцевой обложкой: «Архаические культы Чернолесья». Рядом, почтительно склонив голову, замер Свиридов, а со второго ряда завистливым взглядом на него смотрит Белоусов. И этот мираж был так ярок, так реален, что на секунду стёр и Катину спину, и гнетущую тишину. Это был луч его славы, прожектором выхвативший его из трясины настоящего.

Константин решительно достал рюкзак. Вещи, паспорт, диктофон, блокноты – каждый предмет, который он укладывал, был гвоздём в крышку того будущего, которое они могли бы построить вместе.

На пороге Костя обернулся:

– Там, скорее всего, нет связи. Я… позвоню, как только будет возможность.

Катя не шевельнулась, и он вышел. Мать, провожая, кивнула ему: это был одобрительный кивок генерала, отправляющего солдата в решающую битву.

В такси аспирант Туманов вновь и вновь убеждал себя, что поступает правильно. Он представлял, как вернется с сенсационными материалами, как изменится отношение к нему на кафедре. А образ Кати, бледный и неподвижный, он задвинул в самый дальний угол сознания: «Потом все объясню. Она поймёт. Обязана понять». Это была всего лишь трусливая ложь, но он ухватился за неё, как утопающий – за соломинку.

Глава 2. Дорога в Чернолесье

Дорога стирала город слой за слоем: сначала высотки, потом линию спальных районов; наконец исчезли из виду и последние дачные посёлки. За окном поплыла бесконечная равнина, плоская, с редкими островками леса. Костя смотрел на мелькающие столбы, но видел не их.

Перед его внутренним взором вставал отец – не ссутулившийся под бременем разочарования человек, каким он был в последние месяцы перед смертью, а тот самый увлечённый исследователь, что часами мог говорить о петроглифах, найденных в окрестностях Катуни. Когда-то Виктора Туманова считали перспективным этнографом. Но, как и у Кости, у него тоже был свой «Свиридов» – старый профессор Гордеев, который был убежден, что в мире существуют два мнения: его и ошибочное. Впрочем, в отличие от Свиридова, Гордеев был противником экспедиций: он считал их «романтическим бредом» и душил в аспирантах всякую инициативу кафедральной рутиной.

Виктор пытался противостоять, настаивая на важности полевой работы. Но в конце концов сломался. Он просто не явился на защиту своей диссертации: заявил, что его исследование не готово. А через месяц ушёл в архив регионального краеведческого музея. «Там спокойнее, – говорил он, избегая взглядов жены и сына. – Не нужно никому ничего доказывать». Карьера учёного ссохлась до размеров картотечного ящика, взгляд потух и стал безразличным. Лишь иногда, когда Туманов-старший выпивал, он снова становился разговорчивым. И вот однажды в таком состоянии он обмолвился о Чернолесье.

– Была у меня идея одной экспедиции, – отец понизил голос до шепота. – Идея, конечно, так себе. Слышал от одного старого геолога… – ох, и непростой это старик, я тебе скажу: потерялся он как-то в Саянах, а потом через три месяца непонятно как выбрался. Темная, в общем, история – так вот: говорил он про одну деревню, которой нет на картах. Чернолесье вроде.

Мужчина немного помолчал, словно смакуя это название.

– Люди там не то чтобы сектанты, но странные какие-то. Живут по своим законам. Нес он еще какую-то околесицу про «костяной ветер», – Виктор передернулся, словно замёрз. – Будто бы у них там ветер не ветер, а память земли. Мол, она там шевелится, костями скрипит и чует, кто к ней пришёл.

Отец оторвал взгляд от скатерти и посмотрел на Костю. Никакой насмешки, только жуткая, настоящая усталость.

– Чушь? Да. Бред сивой кобылы. Я тогда просто посмеялся. А потом меня это начало скрести изнутри. Полез я в архивы. Слухи – вот и все, что удалось найти. Это место… его, можно сказать, нет на картах. Реки делают крюк в пятнадцать верст, лишь бы не касаться тех берегов. Просеки, еще царских времен, упираются в стену тайги и глохнут. Словно лес сам себя латает.

Он наполнил рюмку, но не выпил: просто крутил её в руках.

– Набросал я маршрут по этим обрывкам. Получился не маршрут – петля какая-то. Змея, которая кусает себя за хвост. Начала нет. Конца нет. Выхода тоже нет.

– И ты не решился? – спросил сын.

– Отчего же? Собрал я рюкзак. Неделю он стоял у порога: меня терзали сомнения. Спустя неделю я решился: пришёл на вокзал, дождался поезда, в вагон сел. А в момент, когда поезд загудел, меня как током ударило! Я вдруг тебя представил. Вот сидишь ты, семилетний, на кухне, ногами болтаешь, ждёшь, когда папа вернётся и всё станет как раньше. И этот твой взгляд, детский, доверчивый, адресованный всему миру… Он оказался тяжелее моего рюкзака. Я выбежал из вагона. Видел бы ты взгляд проводницы! Она, наверное, решила, что я спятил, – засмеялся Виктор.

– Не жалеешь? – вопросительно посмотрел на отца Костя.

– Честно? Нисколько. Я тебе больше скажу: этот выбор – единственный, в котором я уверен на все сто.

Наступило молчание. Константин смотрел не на отца, а на карту. В голове его рождалась идея. Если батя не смог поехать в Чернолесье из-за него, то теперь он, Туманов-младший, просто обязан это сделать.

– Выкинь из головы, слышишь? – Голос Виктора охрип. – Даже не вздумай! Нечего тебе там делать. Тайга – это не развлечение.Отец прочитал эти мысли на его лице раньше, чем Костя осознал их. Он резко хлопнул ладонью по столу – негромко, но так, что задребезжала рюмка:

Костя увидел в глазах отца страх и послушно отступился от загадки Чернолесья. Вопрос казался закрытым.

Но, разбирая вещи отца после смерти, юноша вновь наткнулся на карту. Она лежала в старом томике Джека Лондона, в той самой главе, где герой погибает от холода. Теперь это был единственный мостик к той последней, непрожитой части отца, которая навсегда застряла там, среди молчащих деревьев.

Туманов, стряхнув с себя липкую дремоту, огляделся. На смену поезду несколько часов назад приковылял разбитый рейсовый автобус, колеса которого отмеряли расстояние не километрами, а калейдоскопом сменяющихся лиц на редких остановках. Лица эти были одинаково выцветшими, усталыми, словно вылепленными из глины, и вся эта монотонность тихо убаюкивала.

Едва Костя успел приспособиться к тряске и запаху пыли, как автобус заглох, издав предсмертный хрип. Теперь этнограф ехал в стареньком грузовике между мешков с лежалой мукой и канистр с едким, жирным запахом солярки. Молодой человек чувствовал, как это смрадное дыхание грузовика проникает в него, въедается в одежду, в кожу, становится частью его собственного тела. Ему казалось, что он сам начинает пахнуть как этот путь: чем-то горьким, чужим, потерянным.

Цивилизация отступала. Сначала исчез асфальт, потом – сотовая связь, о чём ему молча сообщил экран телефона. Лес, который сначала казался просто густым, теперь сжимался вокруг. Деревья стояли черные, мокрые; их стволы извивались доисторическими чудовищами и смыкались в непроницаемую стену. Солнце здесь было чужим. Его свет, раньше столь приветливый, теперь лишь просачивался сквозь плотную хвою тусклыми, болезненными пятнами. Воздух гудел, будто под землей что-то дышало, медленно набирая силу.

Наконец перед глазами встал призрак деревни: несколько покосившихся изб, запертые ставни, земля, утоптанная до каменной твердости. Грузовик остановился. Водитель, пожилой мужчина, повернулся к Косте. Его глаза, мутные, как старое стекло, смотрели сквозь него, будто он был не человеком, а лишь очередным грузом, который нужно куда-то доставить.

– Ну всё, парень, – голос его был сухим, как осенняя листва. – Дальше я не поеду.

Туманов не был к этому готов:

– Как не поедете? Мне еще…, – он сверился с картой, – еще километров десять до Чернолесья.

– Туда не поеду, – уперся шофер. – Дальше сам. Но на твоем месте, паря, я бы прямо сейчас развернулся. Что за охота ехать в гиблое место? Поехали со мной обратно, а?

Этнограф насупился и молча скинул рюкзак на землю, затем спрыгнул сам.