Живые из Атлантиды

Глава первая

К февралю 1917 года в русской армии сложилась кризисная ситуация. Согласно Приказу № 1 Петроградского Совета солдатских депутатов, подтвержденного позже Декретом Временного правительства, в руководство войск вводился триумвират: командир, комиссар и Совет депутатов. Декрет разослали по воинским формированиям, и он встретил полное одобрение. Теперь солдаты сами решали подчиняться приказам или нет, воевать или брататься, стрелять или отдыхать.

Такая армия – не армия, тем более во фронтовой зоне. Офицерам хотелось любым способом узнать истину, получить информацию из стен Зимнего дворца о конечных целях правительства.

Штабс-капитан Иван Алексеевич Иволгин, командир роты 305 Муромского полка, ехал в Петроград с Северного фронта. При себе он имел отпускное предписание о кратковременном откомандировании сроком на десять суток по семейным обстоятельствам. За этим предписанием скрывалось еще и конфиденциальное поручение командира полка – выяснить политические цели затеянного в армии и на фронте.

Оказавшись на вокзале Пскова, Иван Алексеевич пришел в состояние легкого шока. Понятие передвижения по железной дороге растворилось вместе с отсутствием расписания и кого бы то ни было, осведомленного о времени отправления очередного поезда. Впечатлений добавляло количество желающих уехать в столицу, гражданских и военных, детей и женщин, молодых и стариков, инвалидов и физически полноценных. Все это людской море колыхалось, ругалось, пело песни, стреляло в воздух. Перегар, запах свежевыпитого самогона сопровождал махорочный дым и аромат жареных семечек.

– Иван! Ты чего это вырядился, как на парад? Не ровен час, признают в тебе офицера, и к стенке!

Перед штабс-капитаном стоял рядовой в расстегнутой шинели, в фуражке набекрень и с каким-то узелком из женского цветастого платка. Иван Алексеевич не сразу узнал в этом разгильдяе ротмистра столичной жандармерии Сергея Очкасова. В конце концов, назвав знакомца по имени и, увидев его улыбку, офицер хотел было обнять однокурсника по военному училищу. Однако ротмистр отстранился и полушепотом заявил:

– Ты хотя бы погоны снял. А то увидят меня, рядового солдата с офицером и всей моей конспирации конец.

Они последовали за стену деревянного строения, которое было когда-то простым сараем. Иван Алексеевич привел себя в надлежащий вид. В цветном узелке нашлась даже вязаная шапка очень свободного покроя. Более дурацкого маскарада в жизни Иволгина еще не было. Царская армия, являя собой образец дисциплины в ношении формы, оказалась в двусмысленном положении. Позор для офицера, если его могли увидеть в растрепанном или смешном состоянии. А сейчас такой образ был спасением от многих неприятностей.

– Иван, ты что же, получил новое назначение или решил завершить свое участие в войне? – спросил Очкасов.

– Полицейский есть полицейский. Тем более из охранного отделения. Вот ознакомься – мое отпускное предписание.

Иволгин достал из внутреннего кармана вчетверо сложенный лист бумаги.

– А на словах добавлю. Я очень давно не получал от жены писем. Знаю, что война. Знаю, что неразбериха. Но подобное беспокойство тебе, наверняка, знакомо. И еще, от роты осталось около пятидесяти солдат и те, неизвестно, пойдут в бой или соберутся на митинг.

– Остальные пали смертью храбрых? – с иронией спросил ротмистр.

– Ну чего ты, Сергей, из себя дурака корчишь? Наверняка известно, что солдаты сдаются в плен, дезертируют или уходят в политику.

– Не заводись! Не мы же с тобой придумали все это. Нам, скорее всего, остается готовиться к еще худшему развитию событий. Главное, обезопасить семью.

– Что же мы можем предложить родным, какие им гарантии дать в нашем положении?

– Ты помнишь, что моя жена Катя имеет польские корни, знает обычаи своего народа, а главное – язык. Выправил ей документы на другую фамилию и отослал с сыном в Финляндию. Это хоть и часть Российской Империи, но порядка там больше, всякие «кухарки», которые хотят управлять государством по Ленину, не беспредельничают.

– Ленин? Это кто?

– Думаю, ты о нем еще услышишь. И, не дай Бог, приблизиться к команде с Бронштейном, именуемым себя Троцким, или с Лениным, младшим братом цареубийцы. Отец его чуваш, а мать – наполовину еврейка, наполовину немка. Так вот, снял я своей семье в Гельсингфорсе три меблированные комнаты. Научил, как распространить информацию, что глава семейства, то есть я, – сотрудник польской медицинской службы. При такой легенде смуту они точно переживут.

– Ну, а что ты делал во Пскове?

– Тебе скажу. Уничтожил очень важные документы, некоторые надежно спрятал, особо толковых офицеров пригласил с собой в Петроград.

– Так ты здесь целой группой! Одному то хоть как-нибудь уехать!

– Иван, ты не волнуйся. Пойдем, все объясню.

После нескольких переходов по рельсам и вдоль, и поперек, перед Иволгиным обнаружился на запасном пути товарный вагон, закрытый от вокзала кирпичной башней. Еще приблизившись, Иван увидел вымпел белого цвета с нарисованным красным крестом, дескать, вагон санитарный. Но это вряд ли кого-то остановит, а вот написанное на дверях вагона большими буквами «Тиф. Эпидемия. Лазарет. Похоронная команда 28/457», остановит даже самых безрассудных смельчаков. Ротмистр посмотрел на своего друга и продолжил:

– Итак, состав подадут под посадку где-то через час. Естественно, начнется давка и борьба за места. Состав тронется в путь, отъедет от станции на восемьсот метров и, не набирая скорости, будет плестись до нашего появления. Мы достанем из-под колес нашего вагона «башмаки» и покатимся под уклон. Через десять минут вагон столкнется с хвостом состава, сцепщики закрепят его, и по их команде поезд начнет набирать скорость… На следующий день мы должны прибыть в столицу.

У вагона прохаживался часовой в солдатской шинели с винтовкой. Увидев Очкасова, щегольски, по-офицерски козырнул и коротко доложил. Ротмистр принял рапорт и три раз стукнул по двери. Пока отпирали замки, Очкасов сказал Ивану:

– Когда войдем, представляться не надо. Я же назову только твое имя. Увидишь знакомых – сделай вид, что их не знаешь.

В вагоне в левой стороне стояли в три этажа нары. Справа были сделаны какие-то перегородки, привинчены шкафчики с медикаментами. В вагоне располагалось человек пять: кто за книгой, кто дремал, двое полушепотом общались. Ротмистр протиснулся по лабиринту в правой стороне, Иван шел за ним, и вскоре они оказались в закутке с двумя стульями и столом. Сергей откуда-то достал сверток с хлебом, салом и вареным мясом, бутылку самогона и две мензурки.

– Давай перекусим и выпьем за встречу.

Говорили полушепотом:

– В конце февраля в Петрограде начались вооруженные выступления рабочих. К ним присоединилось несколько частей Петроградского гарнизона. Восставшие нападали на полицейские посты, открывали двери тюрем, убивали любого сопротивляющегося. Через сутки масштабы беспорядков достигли такого размаха, что Дума спешно собрала Временный комитет. А через два дня сформировала Временное правительство. Еще через день Великий князь Михаил Александрович, получивший накануне корону из рук Николая II, отказывается от трона и передает власть Временному правительству. Единственным приближенным к политической верхушке социалистом оказался Керенский Александр Федорович, известный своими речами в защиту анархистов. Фигляр и авантюрист. Может по телефону подделать голос какого-нибудь министра и от его имени дать указание в свою пользу. Есть информация о его связях с посольством США.

Очкасов сыпал фамилиями, характеристиками и в конце сформулировал прогноз:

– Лозунг «конец войне» возьмет верх среди широких масс. Керенский и компания будут лавировать, но в итоге их сбросят с постов те самые массы. Сбросят, когда поверят в нового лидера, способного прекратить войну.

Однокурсники еще долго обсуждали наступившие времена. Чем больше они говорили, тем беспокойнее становилось на душе Иволгина.

Прощались утром на вокзале.

Весь ужас от тотчас увиденного на улицах, услышанного накануне от Сергея ушел на задний план, когда штабс-капитан переступил порог своей квартиры. Жена бросилась в объятия мужа, сын смотрел на них с удивлением и, забыв обо всех внушаемых правилах, засунул указательный палец в рот. Вышла теща – баронесса Эльза Грайнерт, урожденная Бракопп. Удивленно и скупо улыбнулась, позволила зятю приложить губы не только к своей руке, но и к щеке. Сообщила, что последнее время чувствует недомогание.

У жены – Зинаиды Александровны или, по документам, Урсулы Арнольдовны Иволгиной, первая радость от встречи прошла, и супруга перешла в свойственное ей состояние сдержанной сентиментальности. Ее природный ум всегда преобладал над чувствами, которым она давала волю очень и очень редко. История семьи Грайнерт уходила в далекое прошлое, к временам Екатерины Великой. Тогда многие немцы находили свое жизненное предназначение в Российской Империи. Из поколения в поколение выходцы из Германии оставались верны своим корням, в том числе при заключении браков. Многие при смене страны проживания отказывались от лютеранства и принимали православную веру. Зинаида вышла замуж за исконно русского дворянина из Тамбовской губернии. В январе 1914 года в их семье родился сын Александр. Потом грянула война, и встречи молодой пары стали весьма и весьма эпизодическими.

– Я специально долго тебе не писала. Извини! Очень надеялась, что ты примешь это как условный сигнал о нашем бедственном положении. Нетрудно представить, каково пребывать в этом хаосе нам, пусть обрусевшим, но немцам. Этим безграмотным вершителям судеб совершенно все равно твое вероисповедание, пребывание мужа на фронте. Им достаточно прочитать, пусть по слогам, фамилию моей матери, чтобы растерзать всю семью. Я думаю, ты уже вник в суть проблемы, если явился без погон, ремня, портупеи, в шапке с головы нищего.

Теща величественно передвигалась, расставляя на столе еду. Заметила, что молодая служанка ушла из дома и прямо, так сказать, в революцию. На богатых фарфоровых тарелках лежали соленые огурцы, ломтики скрюченного мяса, селедка. Выделялись хрустальные рюмочки и графин с напитком, скорее всего коньяком из старых запасов. Чтобы прекратить ненужное смакование ужасающих подробностей жизни, Иван сразу перешел к основной теме:

– Я глубоко убежден, что в Петрограде вам оставаться нельзя. Во Франции и Англии отношение к немцам очень настороженное. Да и туда через оккупированную территорию не пробраться. Остаются нерусские окраины Российской Империи. Мое мнение, это Эстляндская губерния. Местная интеллигенция и политики мечтают создать свое государство, и намного лучше относятся к немцам, чем к русским. С другой стороны, на территории губернии сосредоточено более ста тысяч наших солдат. В Ревеле живет хорошо мне знакомый эстонец по фамилии Вернер. Бывший поручик роты. Он частенько хвалился своей большой квартирой и приглашал в гости в любое время. Если у него что-то изменилось, думаю можно найти и другой вариант.

Теща тоже сделала важное дополнение:

– В Ревеле проживает мой давний знакомый Лэмбитт Пуссейп, чистокровный эстонец и красавец – блондин с синими-синими глазами. Надеюсь, что он вспомнит даму своего сердца. Хочу посмотреть также свой архив, личную почтовую переписку, может всплывет еще что-то.

Далее баронесса, немного подумав, добавила:

– Но как с нашими документами добраться до места. Наш разгневанный солдат, рабочий или родственник погибшего на войне – есть орудие страшной разрушительной силы.

Повисла безмолвная пауза. Тишину нарушал маятник часов, отбивавший время для принятия судьбоносного решения.

– Можно попытаться, – прервала молчание Зинаида, – переговорить с соседом над нами, Зиновием Львовичем Карновичем. Я с его дочерью занималась математикой и помогла сдать на отлично экзамены в гимназию по всему курсу.

– Минуточку, его сын еще до отъезда из Петербурга, – продолжила баронесса, – еще до того, как вся семья отчалила в Америку…

– И что? – не выдержал Иван.

– Я с его сыном занималась музыкой, он проявлял способности в игре на фортепьяно.

– Чем же сосед может помочь нам? – спросил Иволгин.

– Теперь он важная птица, – начала баронесса, а продолжила ее дочь.

– Утром за ним приезжает авто, вечером его привозят назад. С ним постоянно два матроса. Один из них ночью дежурит у входа в квартиру.

Снова возникла пауза.

– Как же к нему попасть для обычного разговора? – спросил Иволгин, – матросы – народ решительный, могут пальнуть, могут задержать и отправить в отстойник, а у меня осталось девять суток.

– Мы забыли про черный ход. Запасные ключи от дверей хранятся у нашего дворника Мустафы, – заявила баронесса.

– Мустафа большой любитель выпивки. Если обратиться к нему не с пустыми руками, думаю он пойдет навстречу, – уточнила Зинаида.

Теща не пожалела бутылку еще довоенной водки. Иван надел гражданскую одежду и пошел в дворницкую. Мустафа наблюдал за котом, который в позе тигра поедал содержимое своего блюдца. Посетитель явно не входил в планы дворника на вечер. На столе лежали ломтики хлеба, луковица и стояла замусоленная руками бутыль с мутной жидкостью.

– Не жалеешь ты себя, Мустафа, пьешь всякую гадость, – начал Иван.

– Где же, барин, хороший напиток взять? Ты вообще-то кто будешь?

– Не узнал? Иван Алексеевич из пятой квартиры.

– Ты же на войне, – Мустафа понял, что допустил фамильярное обращение и перешел на старый лад. – Вы, Иван Алексеевич, надолго в город, или уже все отвоевали?

Иволгин достал бутылку водки и выставил ее на стол. Дальнейший разговор можно было и не продолжать. Мустафа схватил бутылку и впился жадными глазами в этикетку.

– Чего надобно?

– Не поверишь! Скоро опять на фронт, а мои женщины утеряли ключ от двери с черного хода. Хочу сделать дубликат, чтобы им спокойней было.

– Вон ящик на столе, там все ключи от черного хода лежат.

Дальше Мустафа на Иволгина внимание уже не обращал. Иван Алексеевич взял два ключа: от квартиры номер пять и от квартиры номер семь.

– Занесу завтра утром. Как схожу к ключнику, так и верну.

– Мустафа всем нужен, но не все понимают. Вот брошу все к… и пойду в революцию.

Иволгин слушать бред пьяного пролетария не собирался и закрыл за собой дверь.

Поздней ночью к подъезду подкатило авто и Карнович в сопровождении двух матросов скрылся в подъезде. Шаги по лестнице, хлопок двери и второй матрос вернулся к авто. Машина уехала.

Иволгин выждал час и отправился в гости. Замок в двери на черном ходе справно щелкнул и дверь отворилась. Тайный гость в мягких домашних тапочках неслышно прошел через кухню, оказался в коридоре и обнаружил соседа в его кабинете. Недавний инженер судоремонтного завода лежал на диване и мирно похрапывал. На спинке стула висел пиджак, на сиденье сложены галифе, сапоги стояли у дивана. Из-под подушки торчала рукоятка нагана.

Для начала Иволгин дотронулся до плеча соседа, и тот сразу открыл глаза. Никакого удивления во взгляде:

– Ты, Иван Алексеевич, с фронта что ли прибыл? – спросил Зиновий и сел, – проник через черный ход? А ключи у Мустафы выманил?

– Не выманил, а взял без спроса. Прости за вторжение, Зиновий Львович.

– Не отгадал. Я нынче Захар Верный.

– Как же так вышло? Вы же никогда в политику не совались.

– Нынче время черно-белое, без тонов и оттенков. Ко мне на завод депутация пожаловала: матросы, рабочие, младшие офицеры; и сообщили, что выбрали меня в Петроградский совет солдатских депутатов. Не надо объяснять, что было бы, откажись я от доверия? Ты похоже навоевался, не знаешь куда идти дальше?

– Да, нет в часть вернусь согласно присяге. Отпуск у меня по семейным обстоятельствам на десять суток. Только уже девять осталось. А жена и теща немецкого происхождения, скорее не по образу жизни, а по документам. Патруль или разгневанные матросы и можно ставить точку в их жизнях.

– Хочешь, чтобы я похлопотал о новых документах? Сразу говорю, невозможно. К тому касательство не имею.

– Хочу отправить их в Эстляндскую губернюю, в Ревель. Там есть за кого зацепиться. Только из Петрограда им не выехать.

– Без предъявления документов, точно…

Иван Алексеевич уже ожидал отказа, но сосед предложил конкретный вариант:

– Дам тебе мандат на сопровождение до Ревеля трех гражданских лиц. Мотай на ус, что ты сопровождаешь мать, жену и сына, убитого вчера комиссара русской военно-морской крепости имени Петра Великого. Говорить об этом надо в крайнем случае. А так моего мандата достаточно. Завтра в три пополудни в Ревель отходит грузовой транспорт. Капитана зовут Андрей Колодяжный. Предъявишь ему мандат, он устроит вас на своем корабле. Удобства не гарантирую, но до Ревеля своих довезешь. Вещей много не бери, подозрение вызовешь.

К пятнадцати часам на причале собралось столько народа, что для их перевоза одного судна точно не хватило бы. Иван Алексеевич с семьей обосновался в сторонке и стал обдумывать ситуацию. Не вдалеке увидел рыбака. Тот сталкивал в воду с берега свою лодку. Иволгин подбежал к нему и предложил оплату за одну единственную услугу – доставить его, двух женщин и мальчика к стоявшему у причала судну, но с другой стороны.

Рыбак согласился после того, когда Иволгин предъявил ему мандат Петросовета и сообщил, что речь идет о прощании близких с безвременно ушедшим комиссаром крепости. Заподозрить своих пассажиров в чем-либо обратном у рыбака не было оснований. В руках каждой женщины было всего по одному кофру.

Капитан сухогруза «Очарованный странник» выглядел таким величественным, что одного имени для общения с ним было явно недостаточно. Андрей Герасимович Колодяжный повертел в руках мандат и велел идти за ним. В трюме попарно стояли лавки в два ряда и проход между ними составлял определенную площадь для стоячих пассажиров. Колодяжный разрешил выбрать любое место и пошел вверх по лестнице в капитанскую рубку.

Начало заселения пассажиров обозначилось топотом миллионов ног, гомоном голосов и качанием корабля с одного борта на другой. Сидячие места быстро заняли крепкие хамоватые люди и получилось так, что остальные быстро заполнился проход. Дальше началась битва за любое место в трюме.

Мужичонка среднего роста, невзрачный просочился сквозь толпу и встал между двух лавок напротив Ивана Алексеевича, спиной к жене и теще.

– Папаша, давайте, посадим вашего сынка скромнее. Глядишь, и мне местечко сыщется.

Иволгин нехотя подвинулся и почти к себе на колени усадил Сашу. Мужичок рассыпался в благодарностях и занял кусок освободившейся лавки.

– Я всегда говорил, лучше плохо ехать, чем хорошо идти, – сказал незнакомец в расчете на окружение.

Но людям было на до смеха. Пароход загудел, все почувствовали толчки, и невидимая сила стала толкать корабль вперед.

Народ сперва притих, привыкая к размеренному гулу работы двигателей и, потом начались разговоры, знакомства.

– Прощай Петроград, – сказал наглый попутчик, выждал немного и продолжил, – прощай хамство, беспредел, безобразие.

Опять его никто не услышал и тогда он обратился напрямую к Иволгину:

– В Ревель? Или дальше?

– По-моему, ваше неуемное жизнелюбие сильно контрастирует с общим настроением.

– Ох, ох, какие мы раздражительные! Ну ладно, умолкаю.

Ближе к ночи мужичок снова оживился:

– Хочу из Ревеля попасть в Стокгольм. Там пережду безобразие в России.

– Швеция – страна дорогая. Там и с голодухи можно сгинуть.

– У меня счет в банке, проживу на проценты. А вы в Ревель надолго?

– Туда и обратно, – сквозь зубы процедил Иван Алексеевич.

– Сопровождаешь кого? – мужичок зацепился за возможность развивать разговор дальше.

Пустая болтовня для коротания времени на деле оказалась ловушкой. Когда выяснил, что стареющая дама является матерью убитого комиссара Карасильникова, молодая женщина – его жена, а пацан – их сын, он удовлетворенно просиял на все лицо. Подавив в себе бурю положительных эмоций, он снова наклонился к Иволгину.

– Я хорошо знавал комиссара военно-морской крепости имени Петра Великого. У Валерия Михайловича никогда не было жены и детей. Его мать умерла, когда мальчику исполнилось три года.

– Откуда такие точности? – настороженно спросил Иван Алексеевич.

– Карасильников известен нашей конторе еще с 1905 года.

– Ты что же из Третьего охранного отделения? На пристава не похож, а вот для филера в самый раз.

– Так точно-с! Вижу глаз у вас наметан. Только теперь это значения не имеет. Ежели сообщу капитану какая из вас похоронная команда, то вас возьмут под караул и вернут обратно в Петроград. Там особо разбираться не станут. Тебя к стенке со старухой, а жену будут пользовать по назначению, потом выбросят за ненадобностью.

– Лучше бы ты мне этого не говорил! – вздохнул Иван Алексеевич, – чего желаешь за молчание?

– У каждой из твоих дам по кофру. Уверен, в них деньги и драгоценности. Отдаешь мне половину, и я вас не знаю.

– В одном кофре деньги, в другом драгоценности. Какой выбираешь?

– Надобно глянуть.

– Не здесь же! – сказал Иволгин, взял кофр у жены и двинулся на выход.

Незнакомец устремился следом. Между тем успел дотронуться до полей своей шляпы и в знак уважения к мадам произнес:

– Мы скоро, не волнуйтесь.

Минут через пять вернулся один Иван Алексеевич. Он отдал жене кофр и занял свое место.

– Где твой сосед? – спросила жена.

– Они остались подышать свежим воздухом.

– Он был не один? – взволнованно произнесла жена.

Иван Алексеевич промолчал.

– Может быть, попросить защиты у капитана? – спросила Зинаида.

– Они нас больше не побеспокоят.

Судно готовилось к швартовке и народ уже начал толпиться у лестницы на палубу. Две женщины в проходе обсуждали главную новость. Оказалось, что поздно вечером за борт упали три пассажира. Но команда заметила их поздно и все трое скрылись в морской пучине.

Холодная угрюмость Ревеля обрадовала Ивана Алексеевича и всех его домашних. По сравнению с бурлящим Петроградом, безмолвие позволяло гостям чувствовать себя в безопасности. Даже извозчики вели себя совсем по-другому, в полной готовности угодить клиенту.

Бывший поручик Вернер оказался дома. Появлению штабс-капитана эстонец обрадовался. Сразу понял, зачем его бывший командир привез в Ревель своих близких. В огромной квартире хозяин выделил гостям две комнаты. Вернер работал телеграфистом на почте. Иволгин уехал через день, предварительно договорившись с командованием военно-морской базы русского флота. Перед отъездом Иван целый день пробыл с сыном и женой. Александру отец попытался объяснить, что он остается единственным мужчиной в семье. Он должен достойно вести себя, помогать маме и бабушке. Сын за такое короткое время общения с отцом стал более задумчивым и ответственным, хотя от трехлетнего ребенка требовать что-либо подобное смешно.

С Зинаидой у Ивана состоялся разговор.

– Уверен, что судьба нам уготовила долгую жизнь, – заговорил Иван, – но если станется так, что мы потеряем друг друга, то не теряй веры в страну, где ты родилась и выросла, стала женой и матерью. Относись к этому чувству так, как мы с тобой верим в Бога. Вдруг придется принимать самостоятельные решения, не забывай эти слова.

По дороге в порт Иван Алексеевич поймал себя на том, что, определив семью в безопасное место, он полностью успокоился. В душе не было тоски от предстоящей разлуки, страха от неизвестности, не было сожаления от того, что поступить по-другому было нельзя. Казалось, что он сделал очень важную работу и теперь никому ничего не должен. То, первое увлечение Зинаидой, давно прошло. Ее место заняли обязательства перед женой и сыном. Все исполнялось по распорядку, как отлаженная учеба в Смольном институте. Кабы не замужество, Зинаида в конце концов стала бы классной дамой, заключив себя на вечное поселение в стенах института. Иван Алексеевич терялся в догадках, как бы он поступил, окажись в мирном беззаботном времени. Скорее всего растил бы сына и искал короткие утехи среди живых, эмоциональных женщин.

Глава вторая

До недавнего времени в квартире Вернера проживала его мать вместе с сиделкой. Занимали они одну комнату. Конечно, Вольдемар мог, никого не стесняя, обзавестись семьей, жилая площадь это позволяла сделать. Но боязнь оказаться меж двух огней – матерью и женой, отсутствие встречных предложений и, наверное, что-то другое явилось причинами одиночества. Три месяца назад мать умерла, сиделка получила расчет и благодарственное рекомендательное письмо. Вольдемар остался один и целиком ушел в работу. Его уже давно интересовала тема передачи информации путем беспроводной радиосвязи. Ведь с 1872 года, со времени первого патента на подобное изобретение, прошло совсем немного времени, а в 1899 году на Черноморском флоте поставлен эксперимент, аппаратура работала уже в радиусе двадцати километров.