- -
- 100%
- +
– Евреи, – кивнул в их сторону Кондратьев.
Впечатление производили патрули из офицеров и солдат вермахта. Почему-то отдельно от них стояли французские полицейские. Они никак не вписывались в орнамент немецкой оккупации. Иволгину вспомнилась солдатская частушка времен прежней войны: «Клином вышибают клин. Вильгельм в Париж, а мы в Берлин». Выходит, на этот раз немцы учли ошибки и не допустили военного союза французов с Россией. Сначала оккупировали Францию и прочие страны, и потом пошли на Россию.
На привокзальной площади сели на автомобиль БМВ черного цвета.
– Ехать недолго, – заговорил Бертран, – здание на углу улицы Четвертого сентября и проспекта Оперы принадлежит комендатуре. Там же находится Красный крест, там же будут ваши апартаменты.
Больше месье Бертран не проронил ни слова. Действительно, доехали быстро. Зашли в подъезд со стороны улицы Четвертое сентября и пешком поднялись на второй этаж. Направо по коридору располагалось пять дверей с прибитыми номерами. Зашли в кабинет под цифрами 242. Овальный стол и восемь стульев. Более в помещении ничего не находилось. Даже отсутствовал портрет Гитлера на стене.
– Помещение, предоставленное вам, чисто деловое, для совещаний и на случай приглашения от имени Красного креста нужных людей. Под крышкой стола, где я сейчас сижу, имеется кнопка. Нажатием на нее можно вызвать моего помощника и озвучить ему просьбу или проблему.
– Что понимать под просьбами и проблемами? – спросил Иволгин.
Вопрос нисколько не нарушил течение беседы. Бертран в той же тональности, ровным беззвучным голосом пояснил, что можно просить бумагу, пишущие предметы, чай, кофе, другие напитки, включая алкоголь. Не исключено угощение продуктами питания. Проблемы тоже могут быть разными: от медицинской помощи, до вызова силовой поддержки.
– Ключи держите при себе. Один ключ от кабинета, даю каждому; другой от подъезда, также получает каждый. Розыск советую начать с галереи русского авангарда мадам Морель, что на авеню Моцарта. В вашем распоряжении автомобиль двухдверный БМВ с водителем. Парня зовут Пьер. Одинаково хорошо говорит по-немецки и по-французски, знает Париж досконально. Идемте, покажу остальное.
Кондратьев своим ключом закрыл кабинет номер 242 и все пошли на третий этаж. Непосвященный человек запросто мог подумать, что оказался в отеле. Молодая симпатичная дежурная за стойкой, ячейки для ключей, витрина с сигаретами и напитками.
– Здравствуйте, меня зовут Мадлен, – услышал Иван Алексеевич от дежурной, она хорошо говорила по-немецки.
Месье Бертран лишь кивнул ей и забрал со стойки ключи с деревянной грушей.
– Идите за мной, – буркнул он, и делегация двинулась по коридору.
За дверью номер 316 располагалась квадратная передняя. Слева и справа две округлые арки, прямо дверь.
– Направо ваша комната, – Бертран посмотрел на Хартманна, – налево – ваша, – Бертран посмотрел куда-то мимо Иволгина и Кондратьева.
Видимо отношение в славянам и, прежде всего, к русским у него было выстроено согласно идеологии рейха. Сам месье прошел прямо и увлек за собой гостей. В небольшом кабинете находился круглый стол и к нему четыре стула. Теперь портрет Гитлера красовался на стене супротив входа. Снова сели, и Бертран открыл свой портфель.
– Ваши документы, – также монотонно процедил Бертран и положил перед собой папку.
Удостоверение и командировочные документы были изготовлены на немецком языке. Фамилии не изменили, как, впрочем, и все остальное.
– Ваши настоящие биографии только подтверждают реальность статуса. Тем более никто из вас не состоял в Добровольческой армии, не участвовал в политических делах. В конвертах деньги. Франки и рейхсмарки. Но деньги вам вряд ли потребуются при нашем полном пансионе. Задавайте ваши вопросы.
– Когда лучше всего появиться у мадам Морель? – спросил Иволгин.
– Сегодня вечером, после 17 часов.
– Если галерея окажется пустышкой, что будем делать дальше? – задал вопрос Кондратьев.
– Пойдете в другое место. У нас целый список мест, где собираются ваши соотечественники. Но ходить по гостям до бесконечности вам никто не даст.
– Думаю, люди одни и те же, и через два-три посещения нам представляться уже не потребуется.
– Не вздумайте вести свою игру. Предупреждаю, кругом наши люди. Даже их хваленое Сопротивление у нас, как на ладони, – в выражении лица Бертрана появился звериный оскал.
Иволгин понял, что немца хватило ненадолго. Он явил свое истинное лицо.
– Вызов шофера по телефону: 1-2-3, – очень просто, господа: раз, два, три. Думаю, запомнить будет несложно. В вашей комнате, в гардеробе одежда. Примите, наконец, нормальный вид. От ваших френчей военного образца меня тошнит.
Вход в галерею мадам Морель сверкал начищенной бронзой дверных ручек, окантовок проемов для непрозрачных стекол. Пластинка с указанием владелицы на французском языке. Под пластинкой торчала кнопка электрического звонка. После нажатия последовала приятная трель, похожая на две ноты в исполнении кларнета. Потом услышали четкий стук каблуков сторожа или по-старому, привратника. Перед посетителями предстал мужчина лет шестидесяти, с военной выправкой, высокий и худощавый. Форма седых усов и прямой не мигающий взгляд выдавали в нем бывшего офицера. Темно-серый мундир без знаков различия и даже без следов от них подтверждали догадку. В ответ на французские приветствия страж услышал родную речь, принял стойку «смирно» и четко доложил «Полковник Акчурин Северян Никонович. С кем имею честь?».
– Штабс-капитан Иволгин, – прозвучал ответ.
И тут же гаркнул второй посетитель:
– Поручик Кондратьев Дмитрий Григорьевич!
– Что вас привело в нашу тихую обитель? Я вас раньше не видел! Только не говорите про любовь к живописи, – старик встал по стойке «вольно».
– Не будем же мы в дверях вспоминать былое, – заявил Иволгин.
Акчурин еще раз смерил гостей взглядом, видимо опасался просителей. Котелки, бежевые тренчи, вошедшие в моду перед самой оккупацией, ровные стрелки брюк и новая обувь. Гостей пропустил и тут же в передней усадил на диванчик. Акчурин взял стул, уселся напротив и уставился на гостей своим не мигающим взглядом. Без слов стало понятно, что он ждет объяснений.
– Мы представители Международной организации Швейцарского Красного креста. Нам удалось получить лимит на розыск ста человек из разлученных семей, – Иволгин говорил так, как ему советовал штурмбанфюрер, и совершенно не был уверен в правильности подсказки.
– То есть вы обладаете правом посылать запросы в любые государственные организации любых стран? Верно я истолковал ваши полномочия?
Иволгин был бесконечно благодарен Акчурину за подсказку про запросы в разные страны.
– Именно так, именно официальные запросы позволят нам помочь людям. Если из сто семей мы поможем воссоединиться хотя бы одной, и наша работа будет оправдана.
Акчурин встал, по штабному прошелся по передней и, взявшись за спинку стула, выдал:
– Итак, господа, в то время, когда воюет половина мира, когда судьба нашей родины висит на волоске, вы сытые и довольные разгуливаете по территории новой Германии и занимаетесь… Сказал бы я, чем вы занимаетесь, но положение русского дворянина не позволяет мне назвать вещи своими именами.
Настало время встать во весь рост Иволгину.
– Вы, господин Акчурин, давно не были там, в России. Прятались в разных Европах, а русские люди после Гражданской войны получили разоренную страну, голодную, холодную, раздетую, разутую. Слава нашему народу, он вынес все тяготы на своих плечах. Ныне в России есть все. Воюем со всей Европой и стоим, и держимся.
– Забыли, что Россия под большевиками во главе с усатым диктатором, – огрызнулся Акчурин.
– Белая армия воевала американским, английским оружием, стреляла французскими снарядами, носила мундиры Антанты. И что? Кабы победа Деникина, Колчака, Врангеля, стали бы ждать ваши спасители возвращения долга! Все подмели бы в один момент и поделили между собой, завоевав страну для своих нужд!
– Вы красный агитатор! – выкрикнул Акчурин.
– Я не красный агитатор, я не стою грудью за большевиков. Я за Россию. Убежден, что из сегодняшней кутерьмы только Сталин способен вывести страну и победить в этой войне. Только он способен сохранить Россию для русских.
– Похоже вы совсем недавно оказались в Европе. Даже меня заразили своим духом победы. А у нас тут раздвоение: одни за немцев, как за избавителей от большевиков; другие за Россию, за победу над фашистами.
– Вы за кого?
– Я за Россию, но сомневаюсь, что страна выдержит.
– Даже не сомневайтесь. Народ сплотился и непременно победит!
– А вы, как же вы оказались между теми и другими? – язвительно спросил полковник.
– Я сопроводил за линию фронта одного человека, думал обернусь, но вышло худо. Наступление обрезало обратный путь, и я оказался на оккупированной территории. Прошел у немцев фильтрацию, работал на стройке, а тут потребовался в Красный крест человек не замазанный участием в Гражданской войне и не сотрудничающий ни с одной из сторон. Так я оказался в Швейцарии, – в голове Иволгина пронеслось, что он порет какую-то чушь.
– Оказались в Швейцарии после вербовки вас немцами, – добавил Акчурин.
– После договоренности с ними, что я в любое время буду готов выполнять их задания, но пока таковых не поступало.
– Значит, пока вы за Россию, а поступит задание, станете против, – не унимался полковник.
– Я ничего от вас не скрываю, еще раз повторяю. Имеется лимит на сто запросов в разные государственные учреждения разных стран.
– А этот? – Акчурин указал на Кондратьева.
– Он ответит сам за себя, – парировал Иволгин.
– Я бежал в начале тридцатых за границу из России. Бежал от трибунала и смертного приговора. Оказался в Германии. Так же, как Иван Алексеевич в Гражданскую не воевал, с немцами не сотрудничал.
– С тобой тоже ясно. Сюда пришли зачем? У нас не найдете разлученных семей.
Иволгин понял, что после их ухода, среди эмигрантов поползет слух о двух немецких прихвостнях под прикрытием Красного креста, которые явно чего-то вынюхивают. Уже через день-два в любую дверь к русским эмигрантам им не пройти. Иволгин решился на отчаянный шаг.
– У меня обращений целый список. Среди эмигрантов во Франции ищет своего отца графиня Закревская; вдова статского советника госпожа Волошенинова ищет во Франции свою старшую дочь Светлану; князь Дурасов потерял младшую сестру, якобы она выехала во Францию.
– А где список, где анкеты? – не унимался полковник.
– Списки и анкеты в моем рабочем кабинете, в здании на углу улицы Четвертого сентября и проспекта Оперы.
– Там же комендатура! – воскликнул Акчурин.
– К нам вход с улицы Четвертого сентября, – Иволгин решил усугубить ситуацию, продолжил, – через три дня мы уезжаем, рассусоливать временем не располагаем. Не договоримся с вами, пойдем в другие места.
– Не надо никуда ходить. Берите списки и анкеты, завтра утром к десяти часам приходите сюда. Я соберу тех, кто вам нужен.
По дороге в пристанище Кондратьев так начал ныть про безвыходность их положения, что Иволгин не выдержал. Велел остановить автомобиль, выволок поручика на улицу и потащил за угол ближайшего дома. Приблизился лицом к лицу, схватил за грудки и прошипел:
– Или прекратишь стонать, или задушу тебя прямо тут на улице.
– Ты что не понимаешь, операция с нашим участием провалилась. Теперь они обойдутся без нас. А значит…
– Знал бы, что ты такой трус и паникер, не стал бы соглашаться с твоей кандидатурой.
– А кто тебя просил?
– Еще одно лишнее слово в присутствии водителя, и я за себя не ручаюсь. Докладывать буду сам, не лезь и молчи.
Отчет о посещении мадам Морель штурмбанфюрер назначил на 22 часа. Бертран прибыл на две минуты позже и на немой упрек Хартманна бросил:
– Не верю в ваши придумки. Надо брать русских, которые хоть что-то могут знать и бросать их под пытки. Не люди, а животные!
Иволгин мысленно похвалил себя за догадку, Бертран точно оказался оголтелым нацистом.
– Докладывай! – бросил Хартманн, никак не реагируя на слова Бертрана.
– Знакомство с полковником бывшей царской армии Акчуриным состоялось.
– Вы ездили в галерею мадам Морель или нет? Похоже занимались своими делами? – ухмыльнулся Бертран.
– Полковник Акчурин Северьян Никонович состоит в должности смотрителя галереи. На завтра на 10 утра назначена встреча с группой русских эмигрантов. Требуются анкеты тех, кого отправили из Парижа в лагерь Компьен.
– Еще зачем? – удивился Хартман.
– Для общения с эмигрантами, представим, что мы с Кондратьевым получаем через Красный крест обращения русских эмигрантов из Аргентины, Парагвая, Египта, Харбина, Софии, Белгорода по розыску родных. Ищут они тех своих родных, кто уехал во Францию. Завтра на встрече мы предъявим эти обращения и укажем в них фамилии узников. В ходе такого общения мы сможем их убедить в реальности происходящего и определимся, с кем из эмигрантов целесообразно установить доверительные отношения.
– Если я правильно понял, – начал Хартманн, – вы предъявляете фальшивки для того, чтобы убедить соотечественников в подлинности изысканий.
– Я уверен, из предъявленных фамилий они точно знают кого-нибудь из узников концлагерей.
– Заманчиво, – оценил ситуацию Хартманн.
– Для этого и нужны реальные данные на узников Компьена, – заявил Иволгин.
– Месье, Бертран, будьте так любезны, добудьте нам имена узников, – штурмбанфюрер говорил так, будто отдавал четкий приказ.
– Я не смогу исполнить так быстро указание, – развалившись на стуле, забросив нога на ногу, отреагировал месье.
Дальше произошло такое, после которого сомнений не осталось, кто в доме хозяин.
– Встать! – заорал Хартманн так, что Кондратьев вздрогнул, – если через два часа вы не исполните мое указание, то через семьдесят два часа будете ехать на Восточный фронт.
Бертран не убежал, он выскочил в коридор, как пробка из бутылки, успев прихватить с собой портфель.
– Ждите! – бросил штурмбанфюрер и покинул кабинет.
Около полуночи Бертран принес целую кипу картонных карточек, сложенных пополам посередине.
– Французы называют их «карт д’ идентите» или вид на жительство. В нашей комендатуре скопились карты тех, кого отправили в Компьен, Вернэ и Освенцим, – молвил Бертран и начал сортировать принесенные документы так ловко, будто в его руках не виды на жительство, а колода игральных карт.
– Вот пятнадцать тех, кого за последние полгода отправили в Компьен, девять в Вернэ и одиннадцать в Освенцим. Три кучи, выбирайте.
Иволгин взял одну карточку в руки и начал читать. Данные написаны латиницей, далее по-немецки. Фамилия, возраст, пол, род занятий. Взял одну, вторую, третью, пятую…
– Почему в одной карточке срок действия год, в другой полгода, в третьей один месяц?
– Все зависит от поведения. Благонадежные получают вид на жительство на один год, потом продлевают и так далее.
– Что же вы в лагеря отправили и благонадежных тоже? – не выдержал Кондратьев.
– Начали плохо себя вести. Вы не представляете сколько неприятностей доставляют ваши соотечественники, огрызнулся месье.
– Хорошо, – оценил добытые документы Иволгин и попросил срочно найти машинистку, пишущую машинку, стандартные листы и копировальную бумагу.
– Где я ночью все это добуду? – удивился Бертран.
– Тогда придется будить герра Хартманна, – огрызнулся Иволгин.
– Не надо никого беспокоить, скоро вернусь, – процедил сквозь зубы Бартран.
В три часа ночи начали печатать. Иволгин на ходу придумал форму. Наверху листа «Обращение» и потом регистрационный номер, прочерк. Затем требовалось указать данные на пропавшего родственника: пол, возраст, род занятий, когда мог оказаться во Франции. Шло пять пустых строчек для заполнения. Потом строка называлась: Сведения о заявителе, и те же пять пустых строчек. Печатали по три экземпляра, в дело пускали только копии. До пяти утра Кондратьев заполнял анкеты под диктовку Иволгина.
Глава третья
На правом крыле двухдверного БМВ был установлен флажок Швейцарии: на красном фоне белый крест. В 10 часов у дверей галереи стоял Акчурин, возле него пара женщин такого же, как он возраста. Подъехавшая машина привлекла внимание стоявших, и было видно, как посыпались вопросы. Беседа не разгорелась. Из машины вышел Иволгин, за ним Кондратьев с папкой под мышкой.
– У меня к вам только один вопрос, – набросилась на подъехавших дама в темно-зеленом платье, черной шалью на плечах и долгополой шляпкой.
– Мы прибыли сюда, чтобы выслушать все ваши вопросы, а также задать вам свои. Приглашенные собрались, господин Акчурин? – выпалил Иволгин.
– Прошу вас, господа, – Акчурин распахнул двери галереи. В приглашении полковника было столько гонора и величия, что невольно возникал вопрос: кто же такие, прибывшие особы?
Из передней поднялись на второй этаж, собственно именно там располагался просмотровый зал галереи. На стенах висела обычная мазня, именуемая живописью. Людское море, заполнило всю площадь в зале. Сидели на скамьях, стульях, раскладных табуретах, видимо принесенных с собой. У стены, что располагалась напротив входа, стоял стол и три стула. Иволгин решил, что для него, Кондратьева и Акчурина, но ошибся. Им навстречу вышла молодая красивая женщина в темном платье без каких-либо излишеств, с прической каре, без следов макияжа на миловидном лице. В принципе в дополнениях не нуждалась, женщина сполна получила от природы.
– Рада вас приветствовать, господа, я владелица галереи, мадам Катрин Морель. Тут собрались те, чьи родственники пропали в окаянные дни, которые перевернули всю нашу жизнь.
– Я хочу представиться, – начал Иволгин и коротко изложил свою биографию, потом биографию Кондратьева.
– Швейцарский комитет Красного креста получает обращения наших соотечественников со всего мира. Как правильно заметила хозяйка нашей встречи, окаянные дни перевернули нашу жизнь. В поисках родных к нам приходят письма из Аргентины, Парагвая, Китая и так далее. Мы привезли с собой данные на тех пропавших родственников, которые по всему должны были обосноваться во Франции.
Иволгин открыл папку, принесенную Кондратьевым, и вытащил заготовленные ночью листы.
– Господа, я буду называть фамилии и другие данные. Могут случаться совпадения или окажутся вашими родственниками, знакомыми, поднимите руку, просто скажите с места.
Иволгин полистал бумаги, посмотрел на присутствующих и выдал:
– Обращение поступило из Парагвая. Графиня Муромцева разыскивает своего племянника – Кропова Виталия Сергеевича, 1902 года рождения.
Иволгин на ходу придумал про Кропова, опасаясь, что опознание после первого запроса может вызвать подозрения в подтасовке. Пришлось дать волю своей фантазии еще на два эпизода по розыску.
– Не отчаивайтесь, господа. Рассмотрим дальше имеющиеся обращения. Княгиня Кашинцева, проживающая в Египте, уверена, что ее младший брат Кирилл Арсентьевич, фамилия та же, уехал еще в 1919 году во Францию.
– Это же наш Кашинцев Кирилл, реставратор мебели. Господа неужели не расслышали? – завибрировал старческий женский голос.
– Расслышали, не суетитесь, графиня. Поздно. Отправили нашего мастера «золотые руки» в концлагерь. Все знают, что оттуда люди не возвращаются.
Зал зашумел. Кто-то начал проклинать Гитлера, а вместе с ним и Петена.
– Господа, знаете, как прозвали этого говнюка? – заорал с места визгливый мужской говорок, – его прозвали Путан из Виши. Думаю, не надо объяснять, кто такие путаны?
Иволгин не торопился, подождал, когда эмоции улягутся, и перешел к следующей фамилии. Снова попадание. Сын заводчика Толочининова Евстратий арестован гестапо еще год назад. Зал снова зашумел, начали обсуждать за что арестовали несчастного. Иволгин прекрасно понимал, что чем больше выльется эмоций, тем проще будем общаться индивидуально.
Допустил два запроса с апробированными во время знакомства с Акчуриным фамилиями, заведомо зная, что реакции не последует. Пролетел князь Дурасов с поисками сестры и вдова статского советника Волошенинова в поисках старшей дочери. Далее снова два попадая с Барабашиными и Ухтомскими. Понимая, что цель встречи достигнута, собравшиеся поверили в реальность обращений с других концов света, Иволгин решил перейти ко второй части своего замысла.
– Господа, принесенные на сегодняшнюю нашу встречу обращения закончились. Хочу предложить вам встречный вариант. Подходите к нам и делайте заявку на своих пропавших родственников. Еще раз предупреждаю, ищем по всему миру, кроме СССР. Русские на наши запросы ответов не предоставляют.
Такой реакции Иволгин не ожидал. Толпа ринулась к столу, за которым сидели организаторы встречи, и образовали неимоверную толчею. Потом как-то все улеглось. Кондратьева облепила одна группа, а Иволгина другая. Вопросы посыпались, как из рога изобилия. Только никто не искал свою родню или знакомых. Спрашивали про жизнь в СССР, про обстановку на фронтах, про количество погибших русских, про Сталина, Калинина, Жукова, Тухачевского, Ежова. В ход пошли слухи, домыслы, откровенная ложь. Иволгину стало понятно, что русскую эмиграцию война разделила не на две части, а на три. Одни пошли за Гитлером в надежде вернуть утраченное в революцию и Гражданскую войну; другая – стала бороться с фашистами во французском Сопротивлении; третья группа выжидала, чем все дело закончится. Эти третьи и собрались в галерее мадам Морель. Видимо, они как-то приспособились добывать себе пропитание. Какое и сколько – вопрос другой. Им не хватало зрелищ. Вспомнился старый лозунг «хлеба и зрелищ». Но деваться Иволгину было некуда. Надо не только доказать немцам, что их подсказка оказалась удачной, надо еще добыть что-то реальное, позволяющее сделать шаг вперед в розыске отпрыска Воропаева. Но главное, не допустить к парню немцев.
– Господа, прошу внимания, – Иволгин поднялся со стула, – предлагаю всем вернуться на свои места. Иначе мы будем вынуждены покинуть вас. Время ограничено, я и мой соратник будем вас приглашать к столу по одному. Так мы быстрее поймем друг друга.
Иволгин должен был выбрать двоих-троих для того, чтобы назначить аудиенцию в кабинете на улице Четвертого сентября.
Толпа подчинилась. Кого подозвал к себе Кондратьев было неважно. Иволгин указал на женщину в первом ряду, интеллигентную даму преклонных лет.
– Графиня Глебовская Елисавета Гордеевна. Вдова товарища министра перевозок Временного правительства. Наверняка слышали, Казимир Янович. Он консультировал самого Львова Георгия Евгеньевича. Последнему Рюриковичу. Род Львовых возносился к Федору Черному и через поколение к Мстиславу Великому и Владимиру Мономаху.
– Пропал ваш муж? – перебил графиню Иволгин.
– Нет, он почил три года тому в Париже. Упокоен на кладбище Сент Женевьев де Буа. Знаете сколько людей собралось на похороны? Какие венки, оркестр?
Иволгину вспомнился рассказ Чехова «Юбилей».
– Такую мадам приглашать ни в какой кабинет нельзя, – подумал Иволгин. Попросил графиню дождаться окончания встречи и обещал потом уделить ей столько времени, сколько потребуется.
Странно, но женщина беспрекословно подчинилась, заняла свое место и с гордостью осмотрела присутствующих. Следующим собеседником оказался заводчик со средней Волги Дедюлин Макарий Лукьянович. Этот еще из ума не выжил, хотя годов ему было десятков семь.
– Как верно описал Бунин события, перевернувшие нашу жизнь. А как назвал-то верно «Окаянные дни».
– Слушаю вас, – перебил его Иволгин, предполагая, что перед ним вариант Глебовской в мужском обличие.
– Извините, накипело. В те самые дни я потерял свою младшую сестру. Она по мужу Переверзева Серафима Лукьяновна. Еще раз, извините, но кажется мне, она уехала из России, это не точно. У ее мужа имелся дом в предместье Софии. Не затруднительно будет направить ваш запрос в Болгарию?
– Конечно можно. Я оформлю заявку. Вы представились заводчиком со средней Волги. А случаем не слышали про Воропаева?
– Да кто же не знал его…
– Здесь не очень удобно говорить. Приходите завтра ко мне в контору на улицу Четвертое сентября, в дом, где находится комендатура. У подъезда звонок. Вас встретят и проводят ко мне.
– В какое время прибыть прикажете?
– С утра, часам к десяти.
– Что же приду, обязательно.
Иволгин ткнул пальцем в мужчину, который выглядел среди соседей в ряду совсем молодым.
– Похоже, Иван, ты не узнал меня?
Иволгин присмотрелся, оказался однокашник по Михайловскому училищу.
– Ты ли, Живилов Семен Борисович? Ох, не узнал!
– Ты тоже не помолодел. Да еще шрамами украсился. Кого из наших видел? Может слышал чего?
– Как говорят после драки кулаками не машут. Как вышло, так вышло. Нас с тобой точно не спросили.