- -
- 100%
- +
– Смотрю, Иван, ты нашел теплое местечко. Поди сыт, пьян и нос в табаке? Тихо и спокойно?
Иволгин отвечать не стал. Подумал про подставу еще одного соглядатая. Проявил осторожность, взял и назначил Живилову встречу в том самом кабинете на следующий день на два часа.
В зал вошла молодая женщина в сопровождении хозяйки галереи. Одета модно. Морель подвела незнакомку к только что освободившемуся после Живилова стулу, посадила перед Иволгиным.
– Моя подруга княгиня Замятнина Марфа. Помогите, Иван Алексеевич. Прошу вас для начала выслушать Мари внимательно.
– Не сомневайтесь, Катрин, ваше слово для меня закон. Так Марфа или Мария, – первое о чем спросил посетительницу Иволгин.
– Называйте, как будет угодно. Моя история обыкновенная. Родители: отец войсковой старшина; мать преподаватель математики, приехали в Феодосию вместе со мной в ноябре 1920 года. Мне тогда исполнилось только два годика. Но нас в списке отъезжающих не оказалось. Сообщили, что наш список направили в Севастополь. Что нас эвакуировать будут оттуда. Отец поспешил в какой-то штаб прояснять ситуацию. Матушка его не дождалась и пошла на поиски. Но тут объявили посадку. Я оказалась на руках друзей моих родителей, и они меня забрали с собой. Семья Келлеров из обрусевших немцев. Маркус – военный инженер, Амалия занималась мной.
– И все что вы рассказали теперь со слов вашей приемной матери – Амалии Келлер? – уточнил Иволгин.
– Все так и есть.
– Теперь, повзрослев, вы хотите разыскать своих настоящих родителей.
– Прошу помочь мне в этом.
– С кем вы и на что живете в Париже?
– Дело в том, что мы сразу оказались в Германии. У Амалии и Маркуса нашлись родственники. По их совету мне дали фамилию Келлер. Я закончила школу, в доме говорили и на русском, и на немецком. Все было очень хорошо. Но с приходом Гитлера к власти Маркуса призвали в армию. Накануне оккупации Франции его перевели в Париж. Сегодня я живу с Амалией в большом доме, а Маркус на войне.
– Какие ваши предположения о месте нахождения ваших родителей?
– Можно я объясню потом, когда мы окажемся в более камерной обстановке, – Марфу явно смущала галдящая толпа.
– Хорошо, когда люди разойдутся, мы с вами переговорим.
К большому сожалению, интерес из оставшихся посетителей представляла только одна женщина – госпожа Васьянова Надежда Сергеевна, сотрудница молодежного сектора журнала «Родина» Российского Общевоинского Союза. До эмиграции она преподавала химию в гимназии города Смоленска. Вслед за мужем, офицером в звании капитана, поехала на Дон. В армии Деникина работала санитаркой. Оказавшись в эмиграции, через два года переехали в Париж. В 1932 году ее муж был отправлен в СССР с особой миссией. Назад он не вернулся. Васьянову интересовала судьба ее мужа.
– Я слышала про ваши ограничения в работе по России, но вдруг поможете советом. Уже обращалась письмами в посольство и в МИД России, ответов не поступило.
– Попробуем еще раз обратиться от имени Красного креста к Советскому правительству.
– Даже, если он уличен во враждебной деятельности против СССР и расстрелян, то хотя бы узнать, где и когда упокоен, – заявила Васьянова, передавая лист с полными данными на своего мужа.
– Сделаем так, как я обещал. Скажите, а журнал «Родина» разве еще издается?
– Со времени оккупации Франции не вышло ни одного номера.
– Что включала ваша работа в молодежной секции?
– Мы не приветствовали политизацию молодежи. Были против участия в каких-либо партиях. Призывали к образованности, к физическому совершенству, проводил конкурсы для расширения кругозора.
– Многих вы охватили своей работой?
– Не ошибусь, если скажу, что с 1929 года через секцию прошло 15–20 тысяч молодых людей. Конечно, капля в море, но иногда и капля имеет значение.
– Получается, что теперь вы оказались без работы? – спросил Иволгин и пригласил Васьянову на другой день в свой кабинет к 17 часам.
Само собой интерес к встречи стал угасать. Люди потихоньку расходились. Кто в гордом одиночестве, но большинство образовывало группки по три и более человек и погружались в свои понятные только им проблемы. Подошла мадам Морель, поблагодарила за встречу и пригласила гостей в свой кабинет на чашку чая. Иволгин согласился машинально, правила хорошего тона обязывали. Бессонная ночь и напряжение в ходе встречи сильно утомили его. Иволгин надеялся, что там, в кабинете мадам, его ожидает Марфа для продолжения разговора. В тесной каморке оказались вчетвером. Прислуживал полковник Акчурин. Катрин определяла темы разговора, при этом Кондратьев похоже положил глаз на привлекательную русскую француженку, и наоборот, мадам масляные взгляды бывшего поручика были глубоко безразличны.
– Надеюсь, вы поняли и убедились в том, какая происходит в людях трансформация, когда им обрезают корни, – сказала Катрин.
– Мне очень жаль, но исчезнувшее не вернуть. Очень хорошо, что на свете есть такие люди, как вы, Катрин.
– Таких, как я, много. Правда до оккупации их было еще больше. Но какая тут война? Настоящая бойня происходит там, на русском фронте. А здесь только лишь ограничения в еде, сигаретах, одежде. Сильнее всех страдают женщины. Дошло до того, что платья, юбки и жакеты шьют из занавесок и скатертей. На примитивные ботинки, других не купить, пришивают бантики, рюшечки. Немцы не знают ограничений в бензине и другом топливе, а мы ездим на паровых двигателях, по сути, на угле и дровах.
– Могу позволить нескромный вопрос? – начал Иволгин, – вы родились во Франции?
– Матушка задолго до окаянных дней вышла замуж за француза. Я ношу фамилию мужа, а мой отец в свое время слыл финансовой знаменитостью. Я родилась тут во Франции, но в душе русская. И считаю разговор обо мне следует прекратить. Лучше скажите, вы сможете хоть как-то помочь сегодняшним просителям?
– Хоть как-то поможем, – уклончиво ответил Иволгин.
По возвращении Хартманн потребовал немедленного отчета. Иволгин сообщил, что движение ожидается на следующий день в ходе бесед с тремя приглашенными личностями.
Несмотря на жуткую усталость, Иволгин долго не мог заснуть. На фоне судеб соотечественников, впечатлившись атмосферой эмиграции, Иван Алексеевич как бы со стороны посмотрел на свою жизнь. Офицер-фронтовик, он оказался чужим на родной земле. Тогда, в ночь перед расстрелом, внутри его души пролегла грань до и после. Окончательное разделение произошло после драки в поезде. Дрались не люди, дралась людская злоба за все то, что произошло с их страной. Целых три года он находился в стороне от событий. Обстоятельства выкинули его прочь, и он объективно сделать ничего не мог. Выжил, окреп и восстановился только благодаря заботе и любви славной доброй женщине Антонине Скворцовой. Не окажись ее рядом, скорее всего сдох бы под забором или вонючей яме с отбросами. Еще в его память врезались глаза есаула: пьяные, горевшие ненавистью ко всему живому. И еще ствол пистолета, упертый в его лоб. На воспоминаниях о строительстве Углической ГЭС Иволгин уснул.
Заводчика Дедюлина дежурный привел в кабинет к Иволгину в 10 часов 3 минуты.
– Обращение в Красный крест Болгарии и Румынии в отношении вашей сестры Переверзевой Серафимы Лукьяновны я уже подготовил. Ответ вам перешлю через военную комендатуру. Таков порядок.
– Понимаю, понимаю. Но вы зачем-то меня позвали к себе? Хотите задать вопросы?
– Хочу. Из Ирана получили обращение того самого Воропаева, которого мы вчера с вами коснулись, в отношении детей, – Иволгин понимал, что его разговор прослушивают. В противном случае в кабинете уже торчал бы Кондратьев.
– Люди говорили, Воропаев попал в ЧК, а оттуда только вперед ногами, – удивился Дедюлин.
– Сбежал из ЧК наш заводчик и сразу махнул за границу. Там уж точно его никто доставать не станет, а вот время прошло и он о своих детях вспомнил.
– Точно. Были у него дети. Причем близнецы. Встречал их на празднике в Самаре. Мы с самим Воропаевым обменялись рукопожатиями, а оба мальца в матросках стояли с двух сторон и держались за его порты. Жены у него точно не было. Знаете что, с детьми была нянька или воспитательница. Точно, француженка, мадам… Изабель. Мадам Забель стели постель! Это я так к слову. Точно Изабела.
– Может быть и фамилию помните няньки той?
– Знал, знал ее фамилию. Сейчас вспомнить не могу.
– Сколько лет было той Изабель?
– Видел я ее раза три. Не красавица, глаз остановить не на чем, годов 25–30. А встречи наши проходили… аккурат сразу после Брусиловского прорыва. Точно, в июне 1916 года. Навигация как раз шла полным ходом, газетчики орали, оркестр на набережной играл. А пацанам было года 3–4.
– Как же так 3–4, когда они 1914 года рождения.
– А вот и нет, Иван Алексеевич. Оба роились в 1912. Помню говорили об их рождении за год до трехсотлетия Дома Романовых. Вот же судьба, Иван Алексеевич. В марте 1913 – 300 годов, а в марте 1917 – отречение. Почти день в день, аккурат через четыре года.
– Может все-таки вспомните фамилию Изабель?
– Вспомню, обязательно вспомню. Похожу, помучаю себя денек и вспомню. Куда приходить? Сюда?
– Где я вас смогу найти? Адрес напишите, – Иволгин вызвал дежурного и попросил принести чая и сладости.
Семен Живилов опоздал на 10 минут. Иволгин в расчете на прослушку из разговора вставил в беседу воспоминания о своем сыне – Алексе Вернере. Считал необходимым еще раз напомнить о нем, как о сотруднике абвера. Цель была достигнута, но совершенно неожиданно прозвучал сказ из военных времен.
– Как ты знаешь, немцы уперлись в Осовец, как разъяренный бык в закрытие ворота. Ни влево, ни вправо, ни на север, ни на юг. По бокам непроходимые болота. 14 сентября провели первый штурм. Постучали в ворота, а мы их не открыли, да еще наподдали по первое число. 15 февраля, на следующий год, уже не стучали, разбежались и ударили со всего маха. А ворота опять не открылись. И снова они получили по сусалам. И что тогда? Знаешь?
– Знаю. Применили газы. Мы называли «войной из-за угла» или «воровской войной».
– Те события получили еще одно название – «Атака мертвецов».
– Нет, не слышал.
– Когда газы развеялись, вокруг оказалась гора трупов. Немцы пошли в атаку. Даже не в атаку, они шли на прогулку, добивать тех, кто чудом остался жив. И вот идет стена, ухмыляющихся тварей, лыбятся, про меж собой шутки метают и, вдруг трупы зашевелились. Встали и пошли в контратаку. Кучка героев в кровавых одеяниях супротив стены, вооруженных наглецов. Сначала враги остановились, потом начали отступать и потом как побежали прочь!
– Ты что, все это видел?
– Я наблюдал в героскоп. Эх, выпить нету, а то помянули бы Серегу Очкасова! Сидел в укрытии и не выдержал, выскочил и устремился за мертвецами, и сгинул сам.
– Да, ладно! Я его видел в марте 1917, говорил, как с тобой.
– Вань, ты что, ненормальный? Я его видел мертвым, он у нас в крепости воздухоплавателями командовал, разведку проводил. Он добыл сведения, где немцы установили баллоны с хлором, хотели накрыть их артиллерией, да не доставали наши пушки до того места.
– Хорошо, что поминать не стали. Очкасов жив, это точно, – твердо заявил Иволгин.
Расстались уже ближе к 17 часам, но Васьянова в назначенное время не появилась.
Глава четвертая
В этот день в 17–20 заявилась мадам Морель. Ее привел в кабинет помощник месье Бертрана. Иволгин не стал делать удивленное лицо и уж тем более интересоваться причиной непредвиденного визита. Доброжелательно улыбнулся и предложил чай с печеньем. Катрин отказалась, даже не сняла свою дорожную накидку, только присела на стул. Очень разборчиво, чеканя каждое слово, произнесла:
– Уважаемый Иван Алексеевич, не все вчерашние гости сообразили подать заявки. Прошу вас съездить со мной в галерею и завершить благородное полезное дело. Вас там люди ожидают.
Тут Иволгин вспомнил про Марфу Замятнину. И скорее всего речь идет именно о ней. Но зачем такая хитрость? Катрин приехала сама, приглашает к себе, очень похоже на конфиденц. Другой вопрос, как к этому отнесется Хартманн, тем более само приглашение не подразумевает присутствия Кондратьева. Иволгин нажал на кнопку и вызвал помощника.
– У нас незапланированный визит в галерею. Будьте так любезны, пригласите на встречу с мадам Морель господина Хартманна.
Человек кивнул головой в знак понимания и удалился. Но Хартманн не пришел. Посыльный заявил, что господин не видит необходимости в своем присутствии и автомобиль ожидает их у подъезда.
Во время поездки Катрин явно не была расположена к разговору. Она лишь изредка бросала взгляды на водителя. Молча вошли в галерею, Иволгин поздоровался в передней с Акчуриным. На втором этаже в каморке хозяйки притаилась Марфа Замятнина.
– Здравствуйте, Иван Алексеевич, – женщина встала и протянула руку Иволгину, – простите меня за некоторую таинственность. Просто, если моя дорогая Амалия узнает о моей встрече с русскими, случится скандал.
– Уверяю вас, с моей стороны все останется в секрете. Только Хартманну придется назвать кого-то из вчерашних гостей и предъявить данные на разыскиваемых.
– За это не беспокойтесь, я подберу подходящих кандидатов и подготовлю бумаги, – заверила мадам Морель.
– Вот данные на матушку и батюшку, – Марфа протянула лист бумаги, – вы не могли бы запомнить данные и вернуть мне бумагу?
Похоже Марфа, действительно, боялась утечки сведений о попытке выяснить все про своих родителей. Иволгин подержал перед глазами данные и вернул бумагу Марфе.
– Ну мне рано возвращаться на улицу Четвертого сентября. Слишком все быстро произошло и меня просто не поймут.
– Тогда принесу чай, – сказала Катрин и удалилась.
На всякий случай, больше для очистки совести, Иволгин поведал про заводчика Воропаева, убежавшего из ЧК от репрессий и его сына Андре Шьянсе.
Мадам Морель застыла на месте с подносом в руках. Марфа испуганно посмотрела на Иволгина и ткнулась своим личиком в ладони, ее плечи затряслись, женщина заплакала. Понятно, что Иволгин оказался перед отгадкой главной тайны, ради которой он прибыл в Париж.
– Дамы, уверяю вас, что умею хранить тайны. Знаю, как обращаться с конфиденциальной информацией, – молвил Иволгин и посмотрел на Катрин.
– Тайна не моя, она принадлежит Мари.
Марфа по-прежнему плакала, уткнувшись в свои ладони.
– Давеча заехал ко мне соратник по Михайловскому училищу, Семен Живилов. Вспомнили общего знакомого Сергея Очкасова. Представляете, Живилов считал его погибшим в 1916 году. А я с ним разговаривал в марте 1917 года. Сергей оказался живым, а Семен уже выпивал неоднократно за помин его души. Чудеса случаются, – Иволгин и дальше заполнял паузу, как мог, пытаясь успокоить несчастную женщину.
– Андре Шьянсе мой жених, – прозвучал дрожащим голос Марфы, – но он в опасности…
Иволгину показалось, что с потолка ударил гром и сверкнула молния.
– Мари, расскажи все с самого начала, иначе Ивану Алексеевичу будет трудно понять ситуацию, – вмешалась мадам Морель.
– С начала войны во Франции стали создавать отряды резервистов. Молодых людей определенного возраста из числа русских эмигрантов стали регистрировать и приписывать к армейским частям. Ребят приглашали в префектуры, беседовали, фотографировали, выдавали свидетельства и велели ждать команды. Но команды не последовало, немцы оккупировали Францию. Андрей по зову сердца начал сотрудничать с нашим Сопротивлением. Сначала ему давали мелкие поручения, но месяц назад они что-то совершили на военном аэродроме под Парижем. Об участии Андрея знала только я. Подруга моей Амалии служит в префектуре. Она то и узнала, что фотографию Андре из приписных документов изъяло гестапо. Мы насторожились, и вскоре Андрей увидел, что за его домом следят.
– У него было свое жилье, ему выделили от РОВС в казарменном помещении комнату. Десять дней назад туда пришли гестаповцы. Он вовремя сбежал, – добавила Морель.
– Вы не знаете, что делать дальше?
– Ежели его поймают, то подвергнут пыткам и отправят в концлагерь, – сказала Марфа и снова залилась слезами.
– В концлагерь в лучшем случае, – снова встряла в разговор Морель.
– Он может уехать из Парижа? – спросил Иволгин.
– В том-то и дело, что его фотография у всех французских жандармов и немецких патрулей, молвила Марфа сквозь слезы.
– На вокзале я видел разношерстную толпу прибывающих и отъезжающих. Не совсем обычное явление для оккупированного города.
– Немцы против разъездов не возражают. Нехватка еды, горожане ездят в деревни, меняют свои вещи на еду.
– Вы обе могли бы состарить Андрея лет на 20–25. Сейчас ему за тридцать, из него надо сделать старика. Только не за счет приклеенной бороды и шляпы на глаза, думаю осветлитель волос найти не проблема. Пусть Андрей станет седым. А вот усы можно и приклеить. На щеки нанести клейстер, обычный крахмальный, слабой концентрации.
– Зачем еще? – непонимающе посмотрела Марфа.
– Кожа сморщится на щеках. На глаза очки с сильными диоптриями и соблюдать три вещи: походка должна быть замедленной; нельзя резко вертеть головой и надо прятать руки. По рукам можно определить возраст.
– И до первого патруля. Иногда они проверяют всех. И людей без документов отправляют в комендатуру.
– Имеете в виду карт-идентите, то есть вид на жительство?
– Это главный документ для эмигрантов.
– Документ я раздобуду.
– Как? – вырвалось у Катрин.
– Секрет, но за подлинность ручаюсь. Из Парижа он уедет. А дальше куда?
– Ему бы только добраться до Руана. Оттуда друзья из Сопротивления переправят его в Стокгольм на грузовом судне. Немцы все морские суда используют по своему назначению, но команды остались французские.
– С меня вид на жительство на мужчину пятидесяти лет, с вас все остальное. И перестаньте, Марфа, плакать. Вам это не к лицу.
– Когда можно забрать вид на жительство? – волновалась Морель.
– Завтра утром приезжайте ко мне и еще захватите с собой пару листов с данными на новых разыскиваемых. И мне не важно, что вы там напишите.
Иволгин не верил в свою удачу. И не поверил бы никогда, если бы не реальные люди вокруг отпрыска Воропаева. Теперь от него зависело спасение парня, одинаково важного для очень многих.
Тепло попрощались, и Иволгин пошел к выходу. В глазах Марфы светилась надежда.
Хартманн выслушал отчет за текущий день и остался доволен. Велел сосредоточиться на встрече с Дедюлиным, чтобы получить фамилию няньки.
Кондратьев пошел спать, Иволгин остался. Оказавшись в одиночестве, он открыл ящик стола и просмотрел документы тех, кто уже никогда не вернется назад. Выбор остановил на пятидесяти семилетием Разумовском Петре Ефимовиче. Его вид на жительство действовал еще семь с половиной месяцев. Чтобы не перепутать, Иволгин положил документ ребром и прислонил к стенке ящика. Не с собой же носить его. Он не мог поручиться, что его карманы не обыскивают во время сна.
Утром, вместо мадам Морель пожаловала госпожа Васьянова Надежда Сергеевна. Она сильно извинялась и твердила одно и то же:
– Если теперь у вас нет достаточно времени, то без всякой обиды, я пойду домой.
– Проблему по вашему мужу я понял. Думаю, сумею как-то помочь. Но прийти вас ко мне просил по другому поводу, очень важному для меня.
В очередной раз Иволгин пересказал историю про Воропаева и его близнецов.
– Как вы сказали? Андре Шьянсе? Что-то такое припоминаю. Его привела в секцию бокса нянька-француженка. Я тогда накричала на нее, заявила, что секция работает только для русских, и Андре Шьянсе заниматься здесь не может. На другой день она принесла метрику на Каравайщикова Андрея, 1912 года рождения. Так он и числился в секции, как Каравайщиков.
– Помните, как звали ту самую няньку?
– Ах, Иван Алексеевич, столько лет минуло. Будь я молодой вспомнила бы сразу, а нынче голова другой стала.
– А я вам помогу. Няньку звали И-за-бель… ну?
– Изабель Гастор, все, вспомнила точно – мадам Гастор.
– Знаете, где она проживает?
– Про сегодняшний день не знаю, все так поменялось. Но историю этого мальчика помню со слов мадам Изабель. Вы верно не знаете, что у Андрея имеется брат близнец, но он остался там, в Советах. Знаете из-за чего, точнее из-за кого? Из-за собственной матери. Она оказалась революционеркой. После 1917 года вернулась с каторги и сразу заняла важный пост. Каравайщиков хлопотал долго и в конце концов они братьев разделили. Андрей уехал во Францию. В 1927 году эту женщину арестовали и след брата потерялся.
– Откуда же Изабель все это узнала?
Васьянова заерзала на стуле, напряглась лицом и заявила:
– Может не Изабель, может кто-то другой мне рассказал.
– И что? Андрей бросил бокс?
– Закончил школу при РОВС и поступил на работу.
– Куда его определили? Куда РОВС направлял своих воспитанников?
– Проще ответить, куда он их не направлял.
– Может что-нибудь специальное, тайное, ведь ему комнату выделили.
– Верно, одно время он жил с нянькой, а потом переехал в казарменное здание, где ему дали комнату.
Иволгин оставил Васьянову в кабинете, сам забежал на третий этаж в свой номер, схватил пачку печенья и вернулся назад.
– Надежда Сергеевна, я с удовольствием бы с вами посетил кофейню, но дела. Прошу принять мой подарок.
– Что вы, что вы, не надо!
– Надо! Берите, Надежда Сергеевна!
Васьянова ушла, Иволгин дал волю своим волнениям. Мадам Морель не пришла. Могло произойти все, что угодно. Марфе что-то взбрело в голову, женщина она не уравновешенная. Морель передумала помогать. И не приведи, Господи, предательство.
Вошел Кондратьев, занял место сбоку от Иволгина, поглядел по сторонам и выдал:
– Похоже тебе нравится одиночество.
– Только что от меня вышла Васьянова Надежда Сергеевна.
– Кто такая?
– Она приходила в галерею на нашу встречу, там я выяснил, что она вела молодежный сектор в РОВСе, сотрудничала в редакции «Родина». Занималась молодежными проблемами.
– Ну и что? – Кондратьев равнодушно посмотрел на записи Иволгина.
– Я не ошибся, узнал о нашем отпрыске достаточно. Можно сделать еще один шаг к его розыску.
Кондратьеву были безразличны результаты Иволгина. Он желал, чтобы отпрыска подольше искали, а сам бы добросовестно исполнял свое задание – отслеживал каждый шаг напарника.
Иволгин записал сведения от Васьяновой про Изабель Гастор, секцию бокса, про работу отпрыска по направлению РОВСа. Кондратьев сидел в уголке и пялился в потолок. Иволгин еще раз бросил взгляд в его сторону и про себя отметил, что Кондратьев стал совсем другим по сравнению с тем поручиком, которого он знал по службе в одном полку.
– Господин Иволгин, – на пороге стоял помощник, – внизу вас ожидает госпожа Морель. Я предлагал ей пройти к вам, но она наотрез отказалась.
Иволгин не мог себе объяснить маневры Катрин. Не будет же он передавать ей документ на улице. Непонятно сколько глаз будут за ними наблюдать. Иволгин решил на загадку Катрин ответить своей загадкой.
– Дмитрий Григорьевич, будь любезен, спустись вниз, уговори мадам подняться к нам. В конце концов, если не захочет, отправь ее домой. Так и скажи, ступайте домой.
Катрин всем своим видом демонстрировала испуг. Иволгин поздоровался и пригласил мадам присесть за стол.
– У вас такой вид, будто вы на улице встретили Семена Буденного, – решил пошутить Иволгин.
– То, что произошло, я могу рассказать только вам, – Катрин демонстративно посмотрела на Кондратьева.
Иволгин кивнул и тоже уставился на поручика.
– Понимаю, понимаю, исчезаю, – легко согласился Кондратьев и исчез.
Дальше загадки продолжились. Мадам подняла свою правую руку на уровень лица, указательным пальцем обозначила круг и потом палец приложила к своим губам. Иволгин понял, о чем она предупреждает. Спасибо, конечно, но он и без нее был настороже. Дальше пошло еще интереснее:
– Вчера поздно вечером около полуночи ко мне в галерею пожаловала одна дама лет тридцати пяти. Прилично одетая, с хорошими манерами. Сразу заявила, что она из французского Сопротивления, говорила по-русски.
– Признаться, я очень удивлен, – сказал Иволгин.
Катрин вытянула ладонь в сторону Иволгина и сделала пальцами хватательное движение. Дураку понятно, она просила отдать ей документ. Но при чем тут Сопротивление?
– Вы послушайте, что было дальше, – мадам взяла вид на жительство и спрятала его в сумочку, – эта женщина просила спрятать у меня в галерее два чемодана, подержать их у себя одну-две недели.
– Ну и как вы отреагировали?
– Мне таковое не нужно. Я начала противиться, а она угрожать. Вроде того, что я пожалею, что таких, как я, скоро будут вешать на столбах. В общем я ее выгнала с помощью Акчурина. Полковник посоветовал рассказать вам. Что посоветуете?
– Дайте мне день на раздумье. Мне надо поговорить кое с кем.