- -
- 100%
- +
Моему брату Стасу
*Пара вступительных слов от рассказчика.*
Моя рукопись – это вовсе не рукопись, а практически транскрибация *[набор текста с речи/аудио носителя] надиктованных Анджеем воспоминаний. По его словам, запись сделана сразу по окончании каникул, когда, цитирую: "события еще кровоточили в мозгу своей свежестью". К сожалению, такая свежесть не гарантировала отсутствие неточностей, и внимательный читатель, безусловно, их заметит. Однако я не стал исправлять найденные несостыковки в изложении, так как они, добавляя красочности, не искажают ход событий.
Кроме того, нужно признать, что, как и всякие слова очевидца, рассказ Анджея отличается некоторой однобокостью. Поэтому, для придания картине полноты объема и собственно улучшения понимания, мне пришлось снабдить текст небольшими вставками-дополнениями, полученными из других документальных источников.
Пожалуй, стоит еще заметить, что Анджей прислал мне записи в качестве продолжения разговора, случайно затеянного на одной нашей дружеской вечерней посиделки. Мы тогда просто беседовали за жизнь, наслаждаясь ничегонеделанием. В частности, сравнивали возможности своих новых телефонов. И тут Анджей, завершая тему об изменившейся жизни, заметил, что будь у него в свое время такая штучка, то никакого "Возвращения" не случилось бы. Естественно, нам потребовалось обсудить такое утверждение, и слово за слово, мы заговорили на тему "Знал бы, где упасть…" А там уже я, выслушав разновсякие "как могло бы быть", спросил, а с чего собственно для него началось "Возвращение"?
– С чего все началось… – медленно повторил Анджей, уходя взглядом в неизвестные дали, – с чего все началось, сказать очень трудно. Лета, к примеру, считает, что таково наше изначальное предназначение. Правда, ее всегда тянет на что-то грандиозно-возвышенное. Впрочем, чего еще от толкиенистов ждать? Помашут деревянными мечами, песенки пришибленные повоют, а потом начинают видеть невесть что в самых обыденных вещах… Ну, чего, собственно говоря, невообразимого можно увидеть в обыкновенной радио розетке?
Взгляд Анджея сфокусировался на мне, призывая поддержать его в осуждении. На моем лице отразилось "вежливое" сомнение в словах приятеля, поскольку это событие пересказывалось мне в деталях не один раз.
– Ну, хорошо, в сломанной розетке, – снисходительно поправился друг, но видя, что слушатель не купился, внес дополнительную корректировку, – …ладно, в двух проводах торчащих на месте бывшей радиорозетки. Все равно они на знак свыше не похожи. Хотя, признаю: обидно схлопотать прямо в нос тридцать вольт. Особенно обидно, если случилось по собственной дури… но называть это знаком судьбы, на мой взгляд, совершенно не стоит. Это просто глупость… Во! Нашел! Глупость! Вот все с чего началось – с глупости!
*Глупость, с которой все началось.*
В тот день наш Глобус… в смысле, географ, заболел. Его урок стоял в расписании последним, поэтому школьное начальство просто распустило нас по домам. В результате я заявился домой пораньше. То есть раньше сестры…
Вообще-то, если разобраться, Лета и не сестра мне вовсе. Она дочь Анатолия, маминого мужа. С другой стороны мать и Анот (как я зову отчима) приходятся друг дружке тоже какой-то родней. Не то троюродными дядями-тетями, не то пятиюродными кузенами, а может, и тем, и другим одновременно. Соответственно, и мы с Летой приходимся друг другу родней, правда, такой дальней, что нам даже пожениться можно. Никаких возражений не поступит ни по божеским, ни по светским законам.
Вот только будучи знакомыми друг с другом почти всю сознательную жизнь, мы действительно считаем себя братом и сестрой… В крайнем случае, весьма близкими кузенами. Кроме того, Лета старше меня на два года, и считает это достаточным основанием для полоскания моих мозгов долгими и нудными поучениями-воспитаниями. Естественно, такие перепилительные задатки убивают даже теоретические романтические отношения. И это еще не была упомянута ее толкиенутость! Вот зачем кому-то выбирать в спутницы девицу, воображающую себя эльфийкой? Это ж тогда придется питаться травяными чаями с песенками, да еще радоваться, что она не гномка, помешанная на камнях и минералах.
По большому счету, я, по сестрицыным понятиям, на спутника жизни тоже не тяну, поскольку попадаю в категорию двуногого с приземленными желаниями. Такой классификации меня удостоили за солидарность с Винни-Пухом, считавшим, что подходящая компания – это такая компания, где могут чем-нибудь угостить, а не предложат песенки повыть. Как говаривал Матроскин: "Песни я и сам петь могу. Только от них пользы нету". Правда, от моего регулярного желания перекусить пользы особо тоже незаметно. Я и ростом значительно сверстникам уступаю, да и конечности мои частенько со спичками сравнивают. Но с аппетитом у меня все хорошо. Даже очень хорошо. Наверно поэтому, придя домой, первое, о чем я мечтаю, так это о еде. Холодильник почти пуст, но этого почти лично мне было в самый раз.
Яичница… О, моя милая яичница! Ах, как прав был сэр Пол, когда хотел ей посвятить свою песнь. Я уверен, что она стала бы ничуть не менее популярной, чем окончательный вариант. Ведь миллионы… Да что миллионы! Миллиарды людей во всем мире мурлыкали бы ее себе под нос, разбивая пару яиц над сковородкой… И, пожалуй, никакое "естадись" не сравнилось бы с "яиш-шенкой" *[на записи Анджей шипит подобно скворчащей сковородке], да на сале, да с жареным лучком и хлебцем, да посыпанной сверху зеленым укропчиком…
Правда, укропчика в холодильнике не нашлось, а хлеб оказался не поджаренный, а слегка засохший, но все остальное выглядело точно, как на картинке. Не хватало только чашки крепкого сладкого чая. И я, решив дождаться этого завершающего штриха, поставил чайник на огонь.
Вот в этом-то и состояла моя ошибка.
Не успел чайник издать свое победоносное закипающее "У-иии!", как пришла Лета. Причем, как обычно, незаметно. Хотя заслуги в этом самой сестрицы никакой нет. Просто, по радио играли что-то громкое классическое, заглушая все шумы. Я б выключил чертову коробку, но неделю назад Анот, возмутившись, что за регулятор громкости все вечно хватаются грязными руками, повесил ее над дверью. Поближе, как он сказал, к розетке, которую неизвестный гений разместил впритык к дверному косяку на такой высоте, что я могу достать только со стула. Таскать же мебель туда-сюда ради потише-погромче мне решительно не хотелось, поэтому по кухне распространялись все заглушающие аккорды классики, под которые и заявилась Лета.
Если какой-нибудь умник будет с пафосом говорить, что женщины гораздо спокойней относятся к еде, чем мужчины, можно смело плюнуть ему в глаза. Враки. Они могут спокойно относиться к той еде, которую еще только надо приготовить. Но вот к той, которая уже приготовлена и стоит на столе, источая соблазнительные запахи, они спокойно относиться не могут. И сестрица лишнее тому подтверждение.
– Ох, Кузя, какой ты милый! – заявила она, запуская вилку в стоящую на столе сковородку.
– А? Что? – обернулся я, стараясь не ошпарить себя из чайника, который к тому времени держал в своих руках.
– Мням! – раздалось в ответ, и приличный кусок яичницы исчез в ее рту.
– Эй, ты! – вспыхнул мой праведный гнев, – Прекрати жрать мой обед!
– Фи, Кузя, как только твой язык поворачивается говорить в таком тоне со старшей сестрой… Мням… Ф слефусий рас клади тсуть мнше соли.
Не глядя, вернув чайник на плиту, я упер кулаки в бока.
– Лета! – в моем голосе просто звенело суровое, совсем не шуточное, осуждение, – немедленно оставь мою еду в покое! И прекрати меня звать "Кузей"! Или…
– Или что? – с насмешливым любопытством перебила сестрица, проглотив кусок.
– Или я применю силу…
– О-о-о! Силу! – запрокинув голову, Лета от души рассмеялась. Да еще демонстративно спиной ко мне развернулась, вновь приступая к яичнице. К МОЕЙ яичнице!
От прилива возмущения искранула злоба, толкая меня на дикие свершения.
Обычно-то я стараюсь вести себя посдержанней. А что еще остается делать, если в свои тринадцать с половиной выгляжу от силы лет на восемь-девять. И хотя в своем классе мне удалось заслужить уважение, когда с помощью швабры отдубасил двух особо рьяных доставал, однако ж, прекрасно понимаю, что в честной драке смогу победить лишь первоклассника… Ну, может быть, второклассника…
Лета же, наоборот, выглядит гораздо старше своих почти шестнадцати. Ее один раз даже приняли за молодую маму с ребенком. Наверно, не стоит пояснять, кого именно приняли за сынишку.
Вот только я был зол. Причем зол весьма по-настоящему. А поэтому, не раздумывая, бросился в бой: зайдя сзади, прыгнул сестре на спину и вцепился в волосы. Вскикнув от неожиданности, Лета под моим весом стала заваливаться назад. Она попыталась схватиться за стол, но не повезло, и в следующее мгновение мы, с табуреткой за компанию, грохнулись на пол.
Точнее, сначала я приземлился на спину, отчего у меня глаза выпучились как у лягушки. Потом свалившийся мне на грудь огромный булыжник, оказавшийся Летиной головой, выбил из легких весь воздух. А уж после этого перед глазами вырос диск сковородки.
Как говорится, против лома нет приема… Могу твердо заверить, против сковородки тоже очень трудно подобрать какой-либо приемчик. Особенно когда вы припечатаны к полу немалыми килограммами, а чертов диск неумолимо идет с вами на стыковку. Я, конечно, пытался дергаться, но спастись от весьма ощутимого 'Бамс!' по лбу не удалось. Картинка помутнела-расплылась, и следующие минут десять-пятнадцать моей жизни прошли в густом тумане, в котором сознание бродило, как всем известный ежик. Разве что "Лошадь!" не кричало. И это радовало, показывая, что хоть что-то еще соображаю. Страшно даже представить возможные последствия, будь сковородка не алюминиевая, а чугунная. Так что, да здравствует прогресс и легкие металлы!
С этой мыслью я сделал попытку вернуться в реальность. Тем более что звон в ушах стал потише, а в глазах тумана вроде как поменьше. Даже бледное пятно, непонятно почему висящее передо мной в воздухе, стало постепенно обретать более четкие границы, пока не превратилось в лицо Леты.
– О! По-моему, ты теперь совсем пришел в себя! – приветствовала она мое возвращение, – тогда, может, сам подержишь полотенце? А я попробую организовать настоящий холод для твоей шишки.
"Какой шишки?" – хотел спросить я, но не спросил, так как вдруг осознал, что уже не лежу на полу посреди кухни, а сижу на стуле в самом уютном ее уголке. Тем временем Лета, сунув мокрую тряпку мне в руку, приставила ее к моему же лбу, приказав: "Держи!". Сама же она, вооружившись ножом, нырнула в холодильник. Непродолжительная схватка с морозилкой и ей удалось отколоть вполне приличный кусок наледи.
– Повезло тебе, братец, что мы никак не разоримся на покупку нового холодильника, – заявила Лета, заменяя мне тряпку на ледышку, – у современных-то лед на морозилке не образуется.
Врученный ледяной осколок, выскользнув из моей руки, попытался вылететь из кухни, но угодил сестре в ногу. Подобрав его и завернув в полотенце, старшАя протянула мне получившийся узелок со словами:
– Держи, дорогой, и цени какая добрая и заботливая у тебя сестра.
Ее слова сковырнули вынужденную апатию с моих мозгов.
– Так это ты мне от избытка доброты и заботы приложила сковородкой по кумполу? – сварливо поинтересовался я, тем не менее принимая дар.
– Вообще-то, за твою идиотскую выходку, тебя прибить мало… – ответила Лета, усаживаясь напротив.
– Ты так и сделала, – я осторожно приложил холод к ранению.
Она лишь отмахнулась:
– Это так, случайность. Просто когда падала, промахнувшись мимо стола, ухватилась за сковородку. Но вот чем ты думал, я этого не понимаю!
– Не волнуйся об этом. Ты мне уже отшибла все, чем я мог думать.
– Сам виноват!
– "Сам виноват"?! – сипло переспросил я, убирая полотенце ото лба.
– Да сам!
– Да ты!.. – начала по новой закипать во мне покалеченная, но не остывшая ярость, – Ты!…
– Слушай, братец, – перебила меня сестрица, – мы, конечно, с тобой можем еще разок поцапаться, но ты уверен, что сейчас тебе, точней твоим мозгам, это будет пользительно?
– Что?! – заорал я.
– Да не злись ты так. Ведь тебе действительно крепко по лбу влетело. А от крика в лучшем случае голова будет сильно гудеть, в худшем же, – Лета постучала пальцем по виску, – вот отсюда все фьюить… – ее палец, изобразив причудливую змейку, ткнул куда-то вверх. Я невольно поднял глаза, словно ожидая увидеть, куда именно мои мозги сделают этот "фьюить", и наткнулся на чуднОе яркое пятно под потолком. Такое свежее и радостное.
Сначала я не понял, что это. Потом понял, но не сообразил, откуда оно там взялось. Через мгновение сообразил, затем представил и после этого меня пробило на "Хи-хи". Да еще как пробило! Прямо свалило с ног, точней с табурета. Хорошо, хоть на стол облокотиться смог, а то бы так и скатился на пол под аккомпанемент Летиных "Ты чего? " и "Что с тобой? ". Бедняжка нешуточно испугалась, решив, что у меня случился этот самый "фьюить" и все мои шарики-ролики раскатились-разбежались по углам, да по щелям.
Эх, как меня утешали, успокаивали, уговаривали, сочувствовали, раскаивались… И еще во внезапном страхе-смятении, как бы ненароком все предметы убирает подальше от меня, вроде как болезного. А потом еще подальше переставляет. Собственно я сестрицу прекрасно понимал и даже одобрял, потому как угадать возможные действия явно неадекватного мальчика ну просто невозможно. Ведь на столе и нож, и вилка, и неплохо зарекомендовавшая себя сковородка. Короче вполне достаточно причин, чтоб у рационально оценивающего обстановку человека холодный пот выступил.
Вот только я ничего не мог с собой поделать. Ржал напропалую. И каждое новое действие или слово всерьез обеспокоенно-перепуганной сестры встречал новыми приступами неконтролируемого веселья.
А она опять: "Ну, миленький… Ну, хороший мой… Ну, не надо…"
Я же от смеха лыка не вяжу. Только и смог (с трудом) указать пальцем на потолок за спиной у сестрицы. С предосторожностями, опасаясь подвоха с моей стороны, она оглянулась и замерла.
Спустя пару мгновений мы ржали вместе, а над нами, точней над кухонной дверью, красовалась ярко-радостная композиция из смеси яичницы и радио.
*Совместный труд и его последствия.*
Не знаю как у сестрицы, но из меня глупенькие смешки сочились ровно до тех пор, пока живот не сказал: "Баста!" Мол, еще один хи-хи и лопну. Даже вздохнуть больно. Да и устал я так, словно снабжал электричеством если не весь город, то уж точно добрую его половину. Максимум на что хватало сил – это слегка приподнять голову над столом. Впрочем, сразу захотелось упасть обратно и не шевелиться. Заметившая мое движение Лета мило улыбнулась, сделав, как говорит мать, "очаровательные глазки".
– Что, Кузя, будем убирать или оставим до прихода родителей? – поинтересовалась она нежным голоском всезнающей старшей.
Меня словно по носу щелкнули, всколыхнув обиду. Ведь эта зараза опять назвала меня Кузей! Вот только сердиться сил не было. У меня вообще никаких сил не осталось. Но смолчать означало смириться.
– Лета, – я постарался говорить в эдаком дружески деловом тоне, даже ухитрился сесть вертикальнее, – тебя много раз просили, не называть меня так.
– Но ведь ты мой кузен… – она напоказ невинно-непонимающе поморгала, – значит, Кузя!
Забурлившее возмущение потребовало беспощадной ругани, однако внезапное вдохновение предложило другой путь:
– Ну, а ты мне сестра… – у меня даже силы появились окончательно распрямиться на своей табуретке, – "Sister" по-англицки. Значит, я тебя буду звать Сись!
– КАК?! – каркнула старшАя, забывая о маске "милой девочки".
– Или Сысь, – продолжил я "добивку", – точно пока еще не решил. Но обязательно скоро решу.
Глазки у сестренки стали большие-пребольшие. Наверняка представила как в школе, на виду у всего ее класса, ей на встречу несется мой допротивного звонкий "Сысь!"… Или "Сись!".
Я поддерживал ее видения довольно гаденькой улыбочкой. В ответ меня попытались прижечь возмущенным взглядом, но победа в гляделках осталась за мной. Лета же демонстративно устремила взгляд мимо меня в окно. На меня игнорирование не подействовало, и наслаждение триумфом не испортило. С другой стороны, человек я не жестокий, поэтому, выждав минутку, решил продолжить процесс переговоров:
– Ну, так что, сисьтя, договоримся?
Дернувшись, сестра "огрела" меня взглядом, но все же согласно кивнула, после чего отвернусь к нашему яичному натюрморту.
– Знаешь, – не прерывая разглядывания яичницы, заявила она, – мне ведь не очень нравится твое имя.
Я невольно пожал плечами:
– Тебе и твое не нравится…
– Еще бы! – она повернулась ко мне, словно предлагая разделить с ней возмущение, – ведь это надо додуматься – назвать ребенка Колеттой! Брр! – сестра брезгливо передернулась, словно и в самом деле прикоснулась к чему-то весьма противному, – Ну, согласись, куз… – небольшая заминка, – …зен, Колетта Воронцова звучит довольно по-идиотски.
– Ну, не на много хуже чем Анджей Воронцов… Но это пустой треп. Тебе прекрасно известно, что эти имена традиционны для нашей семьи…
– То, что нам осталось от далекого предка… Лучше нам богатство от него осталось, а не идиотские имена!
– Здесь у нас полное согласие. Впрочем, как и в том, что я тебя всю жизнь зову Лета, а ты меня Анджи, и, по большому счету, нет никаких причин ломать устоявшуюся систему.
– Между прочим, люди, – нравоучительным тоном произнесла сестрица, надевая маску многомудрого ментора, – должны перерастать и себя, и свои имена.
– Люди, – с не меньшей нравоучительностью ответил я, – должны для начала дорастать до своих имен.
Сестрица улыбнулась:
– Все может быть. Все может быть, – и, подмигнув, спросила, – ну что, будем убирать?
***Роли распределились по росту: мне отмыть радио, Лете – стены и потолок. Сестра, конечно, тоже не баскетболистка, но до радио розетки доставала с пола, а уж взгромоздившись на табурет, могла покорить все настенное подпотолочное пространство, вызывая у меня прилив жгучей зависти. Я, конечно, всем демонстрирую полное равнодушие к своей низкорослости, а под настроение даже могу доказать, насколько маленьким быть лучше чем большим. Вот только себя не обманешь. Поэтому, забыв про радио, я сидел и с мечтой о подрасти, глазел на оттирающую следы яичницы Лету… И поэтому видел весь ее акробатический этюд от и до.
Вина, несомненно, лежала на казавшейся довольно крепкой на вид табуретке. Впрочем, поначалу она вполне оправдывала возложенное на нее доверие, выполняя обязанности прочного постамента. Однако, стоило потянувшейся за дальним пятном Лете уклониться посильнее от вертикали, как одна из ножек с легким треском отсоединилась от поперечных планок. Видимо, почувствовав под ногами некоторую неустойчивость, сестра сделала попытку обрести стабильность и, взмахнув рукой, ухватилась за радиорозетку.
Зачем она это сделала, не знаю. Женские существа, особенно моя сестра, весьма непредсказуемые создания. Сделала и все тут, а последствия… Последствия оказались довольно оригинальные, так как маленький рыженький квадратик героя корчить из себя не стал, а просто взял и оторвался, оставив на своем месте пару оголенных проводов. Не ожидавшая такого "предательства" Лета по инерции полетела прямо на стену. Да еще голову повернула посмотреть, что происходит. Короче говоря, стена, провода и сестрицын нос встретились. Именно в этот момент табуретка окончательно решила разваливаться на составляющие, отчего вся эта вавилонская башня с треском и завываниями обрушилась вниз.
– Вау! – невольно вырвалось у меня… Конечно, русский язык и богат, и могуч, но все же для эмоционального описания такого шикарного полета лучше американского "Вау!" придумать что-нибудь сложно… Правда, додумывать эту мыслю я не стал, а просто привстал, пытаясь полностью обозреть "руины".
Места на полу там было не много, однако сестрице удалось найти довольно компактное полусидящее положение. Вот только настораживало, что она не ругалась… И не шевелилась.
– Э?! Лета?! Ты как?
Видимо, никак. Как лежала, так и лежит.
– Лет?! – позвал я ее еще раз на всякий случай… Даже не шелохнулась…
Стараясь ни о чем не думать, я встал из-за стола и, подойдя к сестре, присел на корточки.
Она дышала. (Тут уж я сам вздохнул с огромным облегчением.) Правда, нос разбит, но это ерунда… Во всяком случае, сестрица всегда так говорит, когда это случается со мной… Но вот то, что красные ручейки, миновав ее рот и подбородок, добрались до блузки, пожалуй, грозит большими неприятностями: сестрица взбесится будь здоров. Визжать будет… А уж рассказов о том, как она любила именно эту блузку, хватит на два-три "занимательных" вечера (Я вздохнул еще раз, только явно не от облегчения.)
Однако пережить это удовольствие предстоит потом, а вот что делать сейчас – было абсолютно непонятно. В знаниях присутствовал серьезный такой пробел, никак незатронутый ничем читанным и виденным. Впрочем, если уж вспоминать книжки-фильмы, то там самому крутому герою всегда сразу ясно, что нужно делать… В крайнем случае, если он вдруг не в курсе, то сразу кто-то откуда-то приходит ему на помощь....
И тут раздался звонок в дверь.
Правда, такой коротенький, что я даже хотел отнести его в раздел "показалось". Вроде как, слегка в ушах звенит. После встречи головы со сковородкой, такое вполне реально…
Но звонок повторился. И у меня сразу будто крылья выросли. Так что через Лету я не переступил, а перелетел, когда бросился открывать дверь.
*Подмога… как бы…*
Назвать пришедшего подмогой язык не поворачивался. Хотя, чем черт не шутит. Ведь Макс далеко не дурак, но только если задачка-проблема ему интересна. А вот если нет, тогда пиши пропало. С места не сдвинешь, и уговорами не уговоришь, а лишь добьёшься мягкой снисходительной улыбки в сопровождении пары-тройки философско-идиотских замечаний. Кстати, с места его не сдвинешь и в прямом смысле тоже, росточку в детинушке сто девяносто сантиметров, весу – за сто давно перевалило, да силушки немеряно. Нет, он не качается. Это у него от природы такое. Спорт же ему не интересен. Никакой. Мы как-то раз, гоняя на физре футбольчик, его в ворота поставили, так он облокотился на штангу и стал смотреть игру. А когда рядом с ним неторопливо прокатился в ворота мяч, то единственное, что этот мальчик сподобился сделать, так это сказать: "Ух ты, гол!".
Поэтому, глядя на него снизу вверх, я находился, пожалуй, даже в еще большей растерянности, чем до его прихода. Тем временем Макс, отодвинув меня вместе с дверью, прошел в прихожую и стал снимать кроссовки. Все-таки если сила есть…
– Э-э… Макс… Ты в обмороках разбираешься?
Вопрос его явно заинтересовал. Он даже забыл про вторую кроссовку, и, повернувшись, посмотрел мне в глаза своим необыкновенным взглядом.
Взгляд у него действительно необыкновенный: в очках. Конечно, многие носят очки. В нашем классе еще у троих они есть, но ни у кого нет такого взгляда, как у Макса. Во-первых, у него зрение минус пять, а то и минус шесть. То есть линзы очень толстые, отчего глаза за ними кажутся довольно маленькими. Во-вторых, очки на его носу подстать циклопическим размерам этого малыша. Соответственно, все вместе производит на неподготовленного человека просто убийственный эффект. Правда, я человек подготовленный, да и мысли заняты сестрой.
– Так как, разбираешься или нет?
Макс пожал плечами:
– Надо дать понюхать нашатырь.
– А если его нет?
– Можно пару пощёчин влепить…
Я невольно посмотрел на его руки. Такой ладошкой, пожалуй, прибить можно, а не в чувства привести. К тому же оплеухи, возможно, не самая удачная идея, вдруг у Леты, не дай бог, какие повреждения, а тут мы ее еще дубасить начнем…
– Пожалуй, это тоже не совсем то, что нужно, – пробормотал я, наблюдая, как одноклассник, присев, стал раздирать гордиев узел на своих шнурках.
– Слушай, Эльф, – Макс, оторвавшись от развязывания, взглянул мне в лицо, – может, ты все же объяснишь, что к чему, а?
Я пожал плечами:
– А что тут объяснять… смотри сам… на кухне.
Оставшись на корточках, Макс развернулся и выглянул в коридор.
– Ух ты! Вот это да! – с каким-то радостным воодушевлением воскликнул он, и, встав, пошел посмотреть поближе, не заморачиваясь сниманием второго кроссовка. Я поплелся следом.
– А кто это? – неожиданно поинтересовалось это чудо.
– Как это кто? – опешил я, – ты что, мою сестрицу не знаешь?
– Это Лета?! – удивленно пробасил он, разглядывая лежащее у его ног тело.