Ученик

Дизайнер обложки Юлия Владимировна Сережкина

© Алексей Викторович Сережкин, 2019

© Юлия Владимировна Сережкина, дизайн обложки, 2019

ISBN 978-5-4474-2354-4

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Глава 1

По привычке он прижался лицом к оконному стеклу и посмотрел во двор. Все было как обычно – только листва разросшегося дерева под балконом ограничивала поле зрения.

Лето обещало быть жарким. Солнце палило вовсю. В небе ни облачка, листья на дереве шевелились еле-еле, будто нехотя, все вокруг дышало умиротворением и покоем. Мысли сами собой настраивались на тягучий и неторопливый лад. Даже идеи о том, что можно направиться на пляж, не могли толком сформироваться из-за ощущения, что и на реке все затянуто зыбким изнуряющим маревом и вода наверняка горячая как суп.

Он с тоской, в который уже раз, подумал о том, что тринадцать, а ему было тринадцать лет – действительно очень и очень несчастливое число.

Ему даже не приходилось делать вид, что все в порядке. Его родители были погружены в науку и похоже просто не замечали его синяков и кровоподтеков, когда он молча возвращался из школы. А может быть они считали, что в его возрасте это было неизбежно и просто принимали как должное, но от их молчаливого самоустранения ему было еще хуже.

– Не факт, что было бы легче и проще, – мрачно подумал он про себя. Едва ли он смог бы им объяснить то, что чувствовал. Как он ненавидел то, что его отдали в школу на год раньше… Он часто вспоминал тот день, когда бойко оттарабанил стишок перед директором школы и прочитал страницу в букваре. Он ведь даже нацарапал какое-то предложение под диктовку. Зачем он все это тогда сделал? Не проще было прикинуться последним кретином и радостно пускать пузыри? Чтобы его прогнали с позором – и он пришел в свой первый класс в возрасте семи лет?

Со вздохом он признался сам себе, что легче бы пожалуй не было. И классом младше него учились ребята, которые как ему казалось могли бы с легкостью отправить его в нокаут одним ударом.

Его основная проблема заключалась в том, что он был отличником и учился лучше всех в классе. Получение им четверки воспринималось учителями с удивлением.

Примерно до 4 класса он радостно давал всем списывать, каждый знал, что домашнее задание можно с легкостью сдуть у него, и порой в классе доходило до локальных склок – кому первому списывать – в результате чего его всегда бережно обернутые в целлофан тетрадки мялись и пачкались.

В этом было что-то неправильное, и однажды взяв в руки измятую и надорванную тетрадь, он почему-то вспомнил, как мама аккуратно надписывала на обложке его имя и фамилию, номер средней школы и класс – округлыми и мягкими буквами, и заплакал. Он ревел как маленький и не мог остановиться – и после этого с ним перестали считаться. Да и считались ли до этого? Он не знал.

После того случая ему пришлось решать помимо своих контрольных и все остальные варианты, и он, сидевший на передней парте с напряженной спиной каждую секунду ждал, как сзади донесется шепот, произносящий его фамилию. Всегда фамилию, никогда имя. Его никогда не называли по имени, и он заранее знал, что услышав свистящий шепот, ему придется обернуться и увидеть недвусмысленные знаки – прямо указывающие ему на необходимость срочного написания шпаргалки. И фразы губами всегда произносились одни и те же. Угрозы не отличались разнообразием и не менялись раз от раза, их легко можно было прочесть по артикуляции губ. И каждый раз у него тянуло и сосало под ложечкой, когда он, не в силах противиться свистящему шепоту сзади, оборачивался назад.

Он успел бы решить не только два варианта, он бы решил в два раза больше, если бы его по-дружески попросили. Но его не просили. Никогда. У него не обязательно было просить.

Ему просто угрожали, да и угрожали ли? Скорее просто требовали, требовали как должное, не воспринимая его никак иначе, чем просто легкий и удобный источник требуемого.

Друзей у него не было. Были приятели, но в его положении как-то само собой так получалось, что он был один всегда, когда ему требовалась помощь и поддержка.

Когда он отказался дать списать в первый раз – это вызвало удивление. Его основные корреспонденты настолько удивились, что его просто слегка побили.

Он, радостно облизывая кровоточащую губу, ходил в ощущении, что доказал всем, что тоже сильный и с ним нужно считаться. Продолжалось это ровно три дня. Когда учительница по математике раздала проверенные контрольные с проставленными оценками, по выражению лиц двух своих одноклассников он понял, что радовался рано.

Их было двое. Нельзя сказать, что они были большими друзьями, но во всем, что касалось его, они всегда были вместе. Они всегда вдвоем издевались над ним – приставали, пугали, угрожали, с улыбкой отмечая следы страха и испуга на его лице, вкрадчиво шептали и, улыбаясь, показывали кулаки. Именно они избили его в тот день так, что прохожие на улице оборачивались на него, когда он брел домой из школы.

Так его никогда не били в жизни, он даже не знал, что существует такая боль. Уже когда он вошел домой и посмотрел в зеркало, он увидел, что левая сторона его лица представляла из себя калейдоскопичную мешанину цветов, полную гамму от черно-фиолетового до ярко-синего.

Эта гамма, видоизменяясь в сторону желтого и желто-зеленого, радовала взгляды его одноклассников еще полторы недели. Потом его избили опять. Теперь мучители стали изобретательней, их моральный прессинг стал намного сильней и изощренней, и к концу уроков, когда он уже знал, что сейчас его поведут бить, он еле передвигал ногами.

Он просто боялся, ужасно боялся. Внутри разворачивался какой-то скользкий липкий червяк, и ему приходилось поминутно сглатывать слюну, фактически он лишался сил намного раньше того, как его начинали бить. Его больше не били так сильно, но боль уже мало что значила по сравнению с тем унижением и стыдом, которые он испытывал.

Сначала над ним смеялись, на него показывали пальцами, а девчонки хихикали, сбившись в кучку, а он каждое утро молча заходил в класс и садился на свою первую парту около окна. Каждый день он будто в очередной раз поднимался на эшафот.

Трудно сказать, откуда он взял силы что-то изменить. Да, безусловно, прочтение книги про Павку Корчагина и то, «как закалялась сталь» оказало на него очень сильное влияние. В своих мечтах он закрывал глаза и представлял, как от его ответного удара обидчики валятся с ног – и одновременно где-то на периферии сознания понимал, что ничего такого конечно же не произойдет. Нужно было взглянуть правде в лицо, он не то что не умел драться, а даже не мог толком дать сдачи.

Но вместе с тем моральное удовлетворение, которое он испытал, ударив кулаком в челюсть одного из своих мучителей, и удивленное выражение, мелькнувшее на секунду в его глазах, было настолько сильным, что он понял – отныне и впредь он всегда станет отвечать ударом на удар. Хотя и ударами это толком нельзя было назвать.

Он не знал, что именно он делал неправильно, но ему некого было спросить. Но он все-таки бил, борясь с липким чувством страха и безысходности, порой с тоской осознавая, что если бы он безропотно сносил побои, то и его били бы не так сильно.

Он отлепил лоб от прохладного стекла и задумался, делать было абсолютно нечего. Летние каникулы наступили неделю назад. Позавчера его приятель Славик отпраздновал день рождения, совпадающий с днем пограничника, они съели торт, выслушивая дежурные шутки Славикова деда о том, что «скоро, внук, пойдешь служить на границу» и он смущенно отдал свой подарок – склеенную и раскрашенную модель пластмассового самолета, любовно собиравшуюся им почти две недели из набора, привезенного отцом из Москвы. Папа рассказал, что с трудом нашел ее и купил в «Детском мире».

Он не знал, что такое «Детский мир», но иногда мечтал о том, что однажды окажется там и сможет купить себе все модели самолетов производства ГДР, и их будет столько, что он сможет клеить их целый год, не выходя из комнаты и не думая о том, чем заняться вечером.

Дома всегда было много книг. Он прочел их все еще к пятому классу, даже те, которые мама прятала от него. Многие по два или три раза. Он прочел все книги, обозначенные в школьном учебнике в качестве чтения на это лето еще два года назад. Он читал запоем, много и быстро, и однажды его даже заставили рассказывать краткое содержание прочитанного, когда он за три часа пребывания в читальном зале Детской библиотеки взял четвертую по счету книгу. И он, краснея и слегка заикаясь, пересказал содержание удивленной библиотекарше.

Славик уехал за город на все лето, и он знал, что наступившие каникулы будут опять пустыми и бессмысленными. Так было всегда. Он криво улыбнулся, услышав как во дворе кого-то зовут с балкона – «домой!», и подумал о том, что его самого никогда не загоняли с улицы таким способом. Наоборот, ему приходилось выкручиваться и придумывать очередную нелепую причину того, почему он не хочет сходить погулять во двор.

Все было плохо и нескладно в его жизни. А сейчас то, что ему вдобавок ко всему было 13 лет, делало ее еще более неудачной.

От размышлений его оторвала бабушка. Иногда он думал, что она единственная любит его, и отгонял эти мысли. Он знал, что родители любят его, он понимал, что у них есть работа и множество важных дел, он видел, как они гордятся, когда он приносил домой табель с отличными отметками и каждый год традиционную грамоту. Грамот скопилось уже семь штук. Седьмую он принес домой неделю назад, и мама любовно вложила ее в большой толстый альбом. Пока ему было далеко до количества грамот, уже накопленных в альбоме. Там лежали грамоты мамы, папы, многочисленных дядей и тетей, так что даже диплом, гордо сообщавший о том, что он получил третий разряд по шашкам, не менял общей картины.

Взглянув на него, бабушка радостно сообщила, что дома нет хлеба и попросила его сбегать в магазин. Со вздохом он подумал, что она нашла безотказную причину выгнать его из дома на улицу и, повинуясь неизбежному, засунул в карман мятую трешку.

– Знаю, знаю, кирпич белого за 32 копейки, если будет, если нет, то кирпич за 30 коп. и половинку черного, – машинально скороговоркой пробормотал он и захлопнул за собой дверь.

Ключ от квартиры болтался на веревочке у него на шее и он на удивление радостно, моментально забыв о недавних грустных раздумьях, вприпрыжку помчался в Универсам. Универсам находился недалеко от дома, а немного наискосок от него располагался городской интернат №6 для слабослышащих, который он машинально обогнул стороной, потому что его пару раз подловили в тенистом и заросшем дворике интерната и отняли все имевшиеся деньги. Кем были в тот раз его обидчики он не знал, скорее всего слабослышащие хулиганы, но для него это не имело никакого значения.

Всего два года назад в Москве прошла Олимпиада 80-го года, и каждый поход в Универсам вселял в него надежду получить на сдачу один из юбилейных олимпийских рублей. Всего их было выпущено шесть, и пять он уже собрал. То, что у него в кармане было целых три рубля, означало, что он сможет попросить кассиршу дать сдачу «металлическими рублями». Он даже разработал свою тактику – перед тем, как занять очередь в одну из 16-ти касс, он проходил вдоль всего ряда и старался рассмотреть, в какой из них в специальном отделении лежит максимальное количество металлических рублей.

Ему не так часто везло – вот наиболее распространенных юбилейных рублей с профилем Ленина у него было более десяти, а олимпийские рубли были куда дефицитней. Среди них тоже были часто встречающиеся и увы, редкие, которые сложно было найти. Но все-таки он за два года смог собрать целых пять олимпийских рублей. Это было модно, собирать олимпийские рубли, и, насколько он знал, ни у кого из его знакомых не было полного комплекта.

Сначала он не поверил своим глазам, когда кассирша, улыбнувшись его просьбе, положила перед ним несколько металлических рублей. Ленин, еще Ленин, затем один из наиболее распространенных олимпийских со стилизованным изображением Кремля и пятью олимпийскими кольцами снизу, и ОН, тот самый недостающий рубль. Продавщица удивленно посмотрела на него, когда он судорожно схватил рубль и, чуть не забыв остальные полтора рубля сдачи, устремился к выходу.

В мыслях он уже предвкушал тот момент, когда разложит все рубли рядом, как он похвастается отцу тем, что смог собрать полный комплект – и даже не положил рубль в карман. Он боялся его потерять и настолько хотел попасть домой, что опрометью мчался кратчайшей дорогой. На секунду он задумался о том, бежать ли через садик интерната и обдумав все «за и против» решил промчаться наперерез.

В тот момент он мало что соображал от радости и счастья, которые переполняли его.

Он уже перешел на шаг, качая зажатой в руке авоськой с хлебом, и в это самое мгновение услышал ленивое «Стоять». Он моментально остановился, будто ударившись грудью и внезапно выросшую перед ним стену.

Мысль о том, что можно и нужно убежать проскользнула в его сознании, но улетучилась, ноги налились свинцом, в желудок упал какой-то ком и он мысленно выругался. Мир вокруг поменял свои очертания, и в висках застучали маленькие молоточки. Он медленно обернулся.

Их было трое. Он никогда не видел их до этого. Они сидели в беседке, которая настолько густо заросла листвой, что их практически не было видно со стороны. Но сейчас они были совсем рядом и выглядели так, что липкий страх против его воли фактически парализовал его. Он не знал, что именно написано на его лице, но видимо, выглядел он забавно, потому что все трое засмеялись.

Один из них встал и лениво подошел к нему. Он был на голову выше, в правой руке у него была зажата сигарета, а в левой он держал велосипедную цепь, которой похлопывал себя по ноге.

– Кого знаешь? – последовал стандартный вопрос. Этот вопрос всегда был частью ритуала и ему доводилось слышать этот вопрос множество раз. Он подозревал, что если он хоть однажды перечислит все известные ему дворовые клички школьных хулиганов, а также их друзей, ушедших после окончания 8-го класса в ПТУ и техникумы, его может быть и не тронут. Но он боялся. Он не знал, как нужно отвечать и подозревал, что если кто-то из названных им персонажей узнает о такого рода ссылках, то последствия могут оказаться еще хуже.

Поэтому он молчал, тоскливо поглядывая в сторону дома, и коря себя за то, что не переложил драгоценный рубль из потного кулака в носок. Может быть, в сандалете его бы не нашли?

Велосипедная цепь в руках подошедшего к нему приковала его внимание. Она свивалась в отблескивающие на солнце, проникавшем в тенистую часть сада, кольца и плавно и методично с нежным перезвоном ударялась о ногу ожидавшего его ответа лидера остановившей его троицы.

– Что молчишь? – загоготал парень, которого поддержали двое его приятелей.

Он молчал. Он не знал, что говорить и боялся посмотреть в глаза вопрошавшему. Как загипнотизированный он уставился на велосипедную цепь, и ее ленивые скручивания и раскручивания свидетельствовали о заключавшихся в этих звеньях скрытой силе. На кисти, небрежно державшей цепь, в углублении между большим и указательным пальцем была стандартная наколка – изображение цифры пять на игральной кости – квадрат из четырех точек и пятая в центре. Он не знал, что изображает этот символ, но слышал о том, что его накалывают те, кто были в детских колониях. И в его классе многие рисовали эти точки с помощью шариковой ручки.

Сейчас, когда он уставился на них, ему хотелось стать маленьким и незаметным, к горлу подступил комок, но он знал, что стоит сейчас заплакать, и будет только хуже, поэтому он стоял и молчал, отгоняя мысли о бабушке, ожидающей хлеб, о таком надежном доме, о любимых книгах. Все написанное в них ничего не значило здесь и сейчас.

И эти мысли только делали все намного хуже, потому что ему было сложней и сложней сопротивляться искушению разреветься и униженно просить отпустить его.

– Деньги давай, – последовало неизбежное и неотвратимое продолжение, и он понял, что полная коллекция олимпийских рублей у него просуществовала недолго.

Он опять представил, как он раскладывает все шесть кругляшей рядом на ковре, подумал о том, как это было бы здорово и интересно – рассматривать их все вместе, и, под влиянием какого-то необъяснимого момента, преследуемый пульсирующим стуком в ушах, вдруг поднял голову и посмотрел парню с цепью прямо в глаза.

– Не дам.

Ему показалось, что он произнес это громко и отчетливо, со стороны наверное, это звучало лепетом ребенка, выронившего изо рта соску, но он не услышал своих слов. Почему-то он подумал, что вообще ничего не сказал, но по реакции двух остальных, удивленно привставших со скамейки, и первого – с цепью – растянувшего губы в тупой улыбке, он понял, что все-таки произнес эти слова. Произнес вслух и произнес громко.

– Оборзел, сука? – услышал он и практически сразу ощутил резкую боль в ноге, по которой пришелся удар цепью и, перестав от боли соображать, сжал рубль в кулаке так, что почувствовал, как его грани больно врезались в ладонь, и ударил со всей силы в пляшущее перед глазами размытое пятно – ненавистное лицо носителя цепи. Он даже не понял, попал он или не попал.

Это было уже неважно, потому что в следующее мгновение мир у него в голове раскололся от такой боли, которую он никогда раньше не ощущал. Даже тогда, когда он свалился во втором классе с забора и сломал руку, боль была менее сильной. Окружающий мир закрутился у него перед глазами, и когда мельтешение прекратилось, он обнаружил себя сидящим на корточках, рот был наполнен чем-то соленым и ему показалось, что он задыхается. Дышать было нечем, он закашлялся – и сплюнул кровью. Язык ощутил что-то острое во рту и он понял, что ему сломали зуб. Он сплюнул еще раз – и увидел мелькнувший в красноте белый кусочек. Мир вдруг сузился до размеров этого белого обломка, он забыл обо всем – о рубле, которого уже не ощущал в своей руке, об окружающих его подонках, – осталась только одна мысль о том, что надо забрать этот белый кусочек и сохранить. Он протянул вперед руку и почему-то удивился тому, что костяшки были разбиты и кровоточили, и попытался подобрать кусочек зуба. С первой попытки у него не получилось, в ушах по-прежнему стучала кровь, а второй попытки ему не дали. Подсознанием он подумал о том, что наверное его ударили ногой в живот, но сил поднять голову и посмотреть у него не было, он почему-то знал, что если он сейчас отведет глаза от белого пятнышка, то потеряет его из виду и никогда больше не увидит, не найдет, и боролся с искушением закрыть глаза и свалиться на землю.

А потом что-то произошло.

Сначала он не понял, что именно изменилось. Какие-то звуки прошелестели на грани его сознания, что-то хрустнуло, прошуршало, как будто яблоко упало с веток на землю. «Откуда тут яблоки», – мелькнула мысль, и он попытался опять подобрать белое пятнышко с земли. Но его уже не было перед глазами, на зеленой траве остались только какие-то красные сгустки и пятна, и он встряхнул головой. И вдруг он ощутил, как его кто-то потрепал по плечу. Он с трудом поднял голову, сразу отозвавшуюся тупой болью и увидел незнакомое лицо. Перед ним на корточках сидел какой-то пацан, по виду ровесник или даже на год младше него, довольно тощей комплекции. Увидев, что он поднял голову, пацан улыбнулся и почему-то эта улыбка успокоила его.

– Ты кто? – машинально спросил он, чувствуя, что все его тело болит и язык с трудом ворочается во рту.

Пацан улыбнулся, лицо его было покрыто веснушками, и он впервые обратил внимание на его немного раскосые глаза.

– Меня зовут Пак.

Так он познакомился с «Корейцем».

Глава 2

– Пак? – невольно переспросил он. Собственный голос показался ему незнакомым, он закашлялся и встряхнул головой. Мир по-прежнему немного крутился вокруг него – и ему показалось на мгновение, что все это происходит не с ним. Слишком неправдоподобным казалось происходящее, как будто он смотрел на себя со стороны.

– Ага. Пак. Это фамилия. Впрочем, друзья называют меня Кореец, да и мне, честно говоря, так больше нравится, – ответил пацан. – Потом расскажу подробней. Ты как, нормально? – спросил Кореец и улыбнулся еще раз.

Он молчал. Ситуация все так же оставалась непонятной, как если бы в его старом калейдоскопе, в который он любил смотреть, перещелкнулись картинки, – новая картинка была ясной и отчетливой, но связи с предыдущей не наблюдалось.

Он скосил глаза вниз и обнаружил, что полулежит, не так давно белая майка перепачкалась в земле, штаны были заляпаны зелеными потеками от травы, и он сразу подумал о том, что отстирать их будет непросто. Он почему-то не сразу увидел кровь, ее было не очень-то и много, но майка была перепачкана ею даже сильней, чем землей. В крови была испачкана и веревочка, на которой болтался ключ от квартиры, и почему-то вид этой веревочки сразу напомнил ему бабушку, которая всегда следила за тем, чтобы он не забыл ключ, и на его глаза невольно навернулись слезы. Но он быстро справился с искушением и поборол желание заплакать.

Чтобы мозги окончательно встали на место, он еще раз энергично встряхнул головой.

Похожее ощущение было у него в жизни только раз – головокружение, легкая потеря ориентации в пространстве, и вызвано это было падением с забора, с которого он решил соскочить. И ведь спрыгнул он в целом неплохо, хотя забор был и высоким, если конечно же не считать того, что каблуки ботинок зацепились за железную поперечину, и ноги в результате остались на заборе. Это было классно, валяться в кровати и знать, что все вокруг волнуются и заботятся о тебе… И сломанная рука казалась тогда не очень большой платой за это. Две недели с рукой в гипсе были подарком судьбы, так он тогда считал.

Но сейчас все было иначе.

Кореец наблюдал за ним с интересом и, после того, как беглый осмотр повреждений был завершен, протянул ему руку. Ладошка была узкая и загорелая, но что-то в ней показалось ему странным.

Он схватился за его руку и встал. Ощущение от касания ладони Корейца было необычным. Ему показалось, что он схватился за доску, которую отполировали наждачной бумагой, чтобы убрать щепки, но не довели работу до конца. Ладонь была прохладной, шершавой и твердой, как древко пионерского знамени в школе, которое ему однажды доверили нести.

Похожее ощущение от касаний у него было не так давно, когда он, накопив денег, купил в магазине модель торпедного катера. К сожалению, довольно быстро выяснилось, что склеивать пластмассовые модели намного проще, и что для работы с деревом требуются какие-то иные навыки, которых у него не было. С торпедным катером у него так и не сложилось, но ощущение от касания грубой древесины, почти не поддающейся полировке, он запомнил.

Кореец стоял рядом и молча смотрел, как он отряхивается. Пак оказался невысокого роста, и, несмотря на то, что он сам с нетерпением ждал момента, когда вырастет и начнет обгонять девочек в классе, но дождаться этого никак не мог и на уроках физкультуры всегда был вторым с конца, Кореец казался еще ниже.

Первая мысль о том, что Кореец младше него, была очевидно ошибочной, его ввел в заблуждение его рост. Наверное, он все-таки постарше меня, – мелькнула мысль, на годик, полтора, лет 15, вряд ли больше.

И тут он вдруг явственно вспомнил о том, что случилось. Кружение в голове прекратилось, о происшедшем напоминало только жжение в расквашенном носу, да ноющая боль в разбитой губе.

– А… а что…? Он не смог сформулировать вопрос, и в этот момент его взгляд упал на лежавшую около ног авоську с хлебом, и он понял, что буханка белого безвозвратно раздавлена. И одновременно он увидел сразу двоих из трех своих обидчиков.

Ударивший его предводитель троицы тонко скулил, практически неслышно, в первый момент ему показалось, что это тихое жужжание шмеля в траве.

Долговязый лежал на боку, сжавшись в клубочек, и сучил ногами, складывалось ощущение, что он старается прокопать своими ботинками землю, от его ног уже проходило две борозды, а второй нелепо сидел рядом на корточках, раскачиваясь и упираясь головой в землю. Красноречивая лужа около лица говорила о том, что его вырвало, но судя по внешнему виду он или физически не мог встать, или же данная задача вообще не рассматривалась им как первоочередная в текущий момент времени.