Петр Третий. Другой Путь

Пролог

РОССИЙСКАЯ ИМПЕРИЯ. САНКТ-ПЕТЕРБУРГ. ВЫБОРГСКАЯ СТОРОНА. МЫЗА СПЕРНОВКА. 11 апреля 1743 года

– Михалыч! Зажигай!

Я машу рукой.

Михалыч факелом поджигает груду хвороста. Императрица с любопытством смотрит на сие представление.

– И что, Петруша, полетит шар?

– Полетит, Матушка.

Елизавета Петровна лишь сказала неопределенно:

– Ну, посмотрим-посмотрим…

В том, что воздушный шар полетит, я не сомневался. Я все же профессор-теплотехник из 2027 года, хотя мне здесь всего пятнадцать лет. Пустое. Уже привык за четыре года, что я тут почти пацан. Но я тут и цесаревич – наследник российского престола. И владетельный герцог Гольштинии тоже.

В корзину шара влез еще один мой помощник – Кузьмич. Тезка моего друга из далекого будущего.

– Руби!

Крепостные мужики из моей мастеровой артели почти одновременно перерубили швартовочные канаты. Конечно, печь под корзиной много тяги не давала, но шар довольно уверенно оторвался от земли и поплыл в небо.

Апрель выдался холодным, что шару только подъемных сил прибавляет. Главное, что сегодня понизу почти штиль. Лучшее время для старта. Особенно невдалеке от Охтинского порохового завода. Судя по дыму, выше метров ста ветер от завода тянет. Куда и нужно. Местным все равно, но я-то знаю…

Это было не первое испытание, так что я не особо нервничал. На это испытание даже уговорил приехать тетушку. Императрица, после моих прошлогодних похождений, смягчила мне режим содержания. Но с условием, что я не буду больше шляться по всяким войнам и баталиям, лезть в битвы и в прочие благоглупости с непотребствами. Мол, хочешь возиться со своими чудачествами – возись. Даже денег дам. Но дальше пригородов Петербурга и Москвы уезжать я тебе запрещаю. Так что на мызе Блюментроста я так и не был. Вот на нартовской «отрываюсь». Сегодня без ее хозяина. Вызвали его в Кронштадт, по артиллерийскому ведомству. Да и зачем ему за мои промахи от государыни огребать? Будущие и вчерашние.

А что я такого сделал? Ну, съездил на русско-шведскую войну и все. Меня там, правда, чуть не убили, но и я там кое-кого порубил саблей. Одного или двух. Солдатская молва утверждает, что шпагой не менее пяти супостатов порешил. Но это солдатские россказни. Они говорят, что и сам архистратиг Михаил спускался с неба меня оберегать. Бред, конечно. Но людям нравится подобная чушь.

– Кузьмич! Можно!

Я проорал это ввысь, и с неба на нас посыпались конфетти и ленты.

Кузьмич сверху кричал в медный рупор:

– Виват императрице Елизавете Петровне!!!

Тетушка даже в ладоши захлопала от такого представления. Потом повернулась ко мне и негромко спросила:

– И что еще может сие чудо?

Склоняю голову.

– Много чего, Матушка. В доме, если будет ваша на то милость, покажу рисунки.

Киваю мужику с топором.

Последний канат перерублен. Шар полетел по воле ветра.

Императрица провожала его взглядом.

– И далеко он так улетит?

Пожимаю плечами.

– Как Бог даст, Матушка. Прошлый раз пролетел две версты. Потом плавно сел. Но тут как получится. Ветер может измениться. Может за дерево зацепиться. Как Бог даст.

– Две версты?

– Да, Матушка. Но это уж как получится. Шар хорош, но пока неуправляем. Ветер несет. И хворост – плохое топливо. Быстро сгорает, и воздух в шаре остывает. Нужно что-то другое. Мы проводим опыты. Но я уверен в успехе.

– В корзине шара твой крепостной?

– Да, Матушка.

– Дай ему вольную. Он заслужил.

– Да, Матушка.

– И много у тебя таких?

Делаю неопределенный жест. Я уже могу себе такое позволить в разговоре с императрицей Всероссийской.

– Три деревни и немного мастеров из Петербурга и Москвы. Мало людей. И учить надобно. Школу вот открыл для детей и мужиков.

Удивилась:

– Зачем?

– Умные люди не растут на деревьях, Матушка. Их нужно учить и воспитывать.

Смех.

– Твое образование в Кильском университете многих уже пугает. Зачем тебе дыба?

Пожимаю плечами.

– А зачем может быть нужна дыба на Руси, Матушка? Опыты провожу.

– На людях?

– Нет, Матушка. Но наличие дыбы в подвале повышает уважение и дисциплину.

Кивок.

– Это верно. Говорят, что у тебя целая мастерская с диковинными аппаратами для рисования чертежей?

– Да, Матушка. Как раз хочу вам показать.

– Давай, Петруша, пока еще на шар посмотрим, – говорит императрица.

Киваю. Михалыч как раз большой золотой флаг с черным двуглавым имперским орлом за шаром распустил. Аки киль. Красиво. Да и само воздушное движение завораживает.

– А потом своим чаем тетушку напоишь? У Сиверса пока, как у тебя, не получается.

– Конечно, Матушка, – соглашаюсь с царицей.

Хорошее чаепитие – дело семейное, для него правильное место и состав сидящих за столом надобен, а в Зимнем же как в ресторации.

Тетушка обнимает меня и целует в макушку. С ее ростом это несложно: пошла в деда Петра. Чувствую на своей макушке соленые осадки. Плачет. И радуется. Кого-то я ей напоминаю. То ли сестру ее (мать мою здешнюю Анну), то ли жениха, то ли батюшку. А может, и всех разом. Прижимаюсь к тетке. Пусть живет долго. Мне так много с нуля почти поднимать надо.

– Ну поехали, Петруша, твоего шара уже не видно, – говорит Елисавета, – я летуну гривенник оставлю, а тем, кто помогал – по копеечке, раздашь, за такое надобно.

Киваю на ее груди. Такое и медали, «жетона» по-здешнему, достойно. Но сам уже этим озабочусь. Мне своих людей тоже и пряником привечать нужно. Не дыбой единой…

…Полчаса спустя императрица совсем не гламурно почесала себе нос.

– Этому тебя тоже научили в Кильском университете?

– И да, и нет, Матушка. Просто неудобно было рисовать. Нашлись хорошие помощники. Вместе вот соорудили сие.

– А что это за рисунок?

Ага, вот мы и дошли до сути.

– Машина, на пару, Матушка.

– Это зачем еще?

– Ну, это как водяная мельница на реке. Вода бежит, колесо крутится. Тут вот то же самое, только если воду нагреть, то она тоже может двигать механизмы. Мы проверили. Работает. Надо довести до ума, но работает. Тогда можно будет такие колеса строить не только у падающей воды на реках. Паровые машины уже есть в Англии, но они слабые и много угля уходит. Невыгодно. Мы пытаемся найти лучше решение. Я изучал в Кильском университете. Есть пару идей, как улучшить. Думаю, что вельми полезно будет для Отечества нашего.

САНКТ-ПЕТЕРБУРГ. ИТАЛЬЯНСКИЙ ДВОРЕЦ. 11 апреля 1743 года

После чертежной напоил я чаем с молоком и баранками тетушку. Интересно и содержательно поговорили. По-родственному. Я все ж таки наследник.

Ее и ее престола.

Откуда у меня в прошлом тетушка, да еще и царица-императрица?

Ну, так получилось. Запутанная и неясная для меня история со мной приключилась. Жил-был и вдруг умер «там», в 2027 году. И вдруг «вселился» здесь, в 1739 году. В мальчишку совсем. Десять с лишним лет от роду. Мать мальчика, в тело которого я тут угодил, Анна Петровна, была Елизавете Петровне родной сестрой и дочерью Петра Великого. Императора Всероссийского. Так что я получился единственным наследником русского престола. Единственным. Хоть после Елисаветы Петровны, хоть после Иоанна Антоновича. Много еще тех, кто считает двухлетнего императора Ивана III законным правителем России. Анна Иоанновна его в завещании указала и происходит тот от старшей ветви Романовых. Даже не знаю, жив ли он до сих пор. Тетушка не говорит.

Не знаю. Но пока он жив – мы с теткой на прицеле.

Так что надо будет узнавать.

Во многих же знаниях – многие печали, как говорится.

Я здесь вообще ходячая «Советская энциклопедия», вечно слежу, чтобы о чем-нибудь лишнем не проговориться. Такие дела.

Императрица смаковала чай.

– Петруша, это просто божественно! Как тебе удается? Ведаю, что ни в Вене, ни в Париже так не умеют.

Чуть не сорвалось с языка, что воду нужно кипятить. Но поймал себя за язык и лишь улыбнулся. Вена и Париж не в счет. Сам же теткиного кофешенка учил, он у нее не идиот, хоть и проходимец.

– Матушка, нет никакого секрета. Просто у нас в Киле был путешественник из Китая. Они умеют заваривать чай. Я просто подсмотрел и все.

Кивок снисходительно-пытливый.

– А ты глазастый, Петруша. Все примечаешь.

– Что вы, Матушка. Просто попробовал чай и спросил, как он заваривается. Негоциант рассказал, но я с первого раза ничего не понял и не запомнил. Тогда он несколько раз показал. Вот и все, Матушка. Его чай был лучше и вкуснее, но я не помню всего.

Усмешка.

– Да, даже боюсь предположить, каким этот напиток должен быть на самом деле.

Вздыхаю.

– Да, Матушка. Нужно выписать китайских мастеров чайных церемоний. Мне пока удалось только приблизиться к тому вкусу.

Императрица рассмеялась.

– Да, я видела сегодня.

Конечно, меня, Карла Петера Ульриха Гольштейн-Готторпского, никакой китаец не учил. Не было их в Европе. Да и португальцы с англичанами не учили. Я в той, прошлой-будущей, жизни много ездил и много где был. Профессор теплотехники Екатеринбургского университета, пока здоровье позволяет, помимо преподавания, постоянно весь в разъездах и экспедициях. Волга. Урал. Сибирь. Монголия. После перестройки вся Европа, Штаты, Индия, Япония, Китай…

Подсмотрел. Увидел. Научился.

Впрочем, так, как мы сейчас пьем с императрицей, меня мой дед мореман учил заваривать. По-китайски мне не понравилось.

Теперь я здесь. В этом времени.

Сейчас вот шары воздушные запускаю, планы строю, паровики разрабатываю.

Наследник корон России и Швеции. Герцог Голштинии. А еще, как в еврейском анекдоте, «я шью» и даже «вышиваю». Деньги нужны на опыты и изыскания. К тому же медик я здесь. Не было в Кильском университете факультетов физики, химии и теплотехники.

– Петруша, не тянет больше в баталии? – Хитро смотрит на меня.

Вот, коза-дереза.

– На все ваша воля, Матушка.

– О тебе много реляций похвальных приходило, что доблестно сражался под Гельсингфорсом. И еще идут. Ласси вот вчера лично сказывал.

Качаю головой.

– Нет, Матушка. Там не было особых моих заслуг. Ночь, темно, шум. Я ничем не отличился.

– На тебя попытались набросить сеть и увести в шведский плен.

– Я этого не знал, Матушка. Тогда. Просто что-то в темноте прилетело, и я запутался. В руке была пехотная полусабля, которую именуют бебут, ну, я и пытался освободиться. По ходу дела в кого-то ткнул саблей в темноте. Вот и весь подвиг, Матушка.

Усмешка.

– Говорят, что ты заколол пять опытных шведских бретеров, которых послали взять тебя в плен.

– Нет, Матушка, это неправда. Это солдаты сочиняют.

– Не пять?

– Нет, Матушка. Возможно, двоих. Но это не точно. Было темно. Меня ранили подло в спину. Потом было трудно разобрать, сколько из лежащих шведов убил именно я. А солдатам дай только поговорить про всякие небылицы. Если им верить, то я лично «Гельсингфорс на бебут взял». А это их и фельдмаршала Ласси заслуга.

Тетка благосклонно улыбается.

– А архистратиг Михаил, спустившийся с небес и спасший тебя?

Вздыхаю.

– Матушка, я был ранен и не помню ничего такого.

– Солдаты так говорят.

Пожимаю плечами.

– Я не знаю, Матушка. Я был без сознания. Спрашивать нужно у тех, кто это видел.

– Тебя послушать, так ты вообще ни при чем.

Киваю.

– Это действительно так, Матушка. Там вокруг меня было полно героев.

Да, прошло больше полугода после тех событий, но императрица не забыла. Для нее моя выходка с поездкой на войну была крайне неприятной. Ей не нужна моя популярность в армии, вот я и прибедняюсь, как только могу.

Строю и развиваю тут, что только могу.

Кадры стараюсь подбирать.

Одного такого вот вчера уму-разуму обучал.

Шведы же не сами по себе, а по научению одного француза и помощи моего гофмаршала меня тогда чуть не спеленали. Де ла Шетарди пока не в России, а фон Брюммер сознался вчера, «перед лицом неопровержимых доказательств», на мой арбалет и дыбу глядючи… Плакал даже. Батюшкой-герцогом называл. Хоть сам меня на сорок лет старше. Такой вот я страшный. Да и государь я ему. Нет, я его не разрывал. Он в моем серпентарии живым полезней. Теперь полученные от французов «тридцать сребреников» за пятьдесят рублей в месяц отрабатывает.

Как говорится, «нет отбросов – есть кадры!». Так говорят у нас в Германии. Вот какие кадры есть, те и пользуем. Делу прогресса и стране не только Ломоносовы, Нартовы да Рихманы нужны. Ушаковы да Ласси, как и Скуратовы с Судоплатовыми – тоже люди крайне полезные. Даже предатель Брюммер пригодится.

– Еще будете, Матушка? – спрашиваю у императрицы.

Кивает. Улыбается.

Пятнадцать почти месяцев я при ней. Мы вроде поняли друг друга. Потому смотрю в будущее спокойно, готовлю промышленную революцию. Осталось только обзавестись невестой. У меня есть одна на примете. И другой мне не нужно. Тетушка еще думает. Выбирает.

– Как дела у твоих родственников, что пишет регент, как дела в Цербсте? – тетка меняет тему.

Умеет тетка подцепить. Ничего она еще не решила. Так что год обещает снова быть сложным. Но жизнь штука не простая и весьма интересная. Даже если не первая.

Глава 1. Накануне

САНКТ-ПЕТЕРБУРГ. ИТАЛЬЯНСКИЙ ДВОРЕЦ. 8 апреля 1743 года

Плавное движение вверх. Механизм. Поворот линеек. Графитовый карандаш. Новая линия. Еще.

Еще.

Чертеж становился живым.

Это не лист бумаги, линии или окружности. Это – Акт Творения.

Я немножко Бог. Немножко Его Альтернатива.

Чертеж. Созвучно со словом черт, не так ли?

Если вы думаете, что создать кульман (он же «чертежная доска») в 1742 году было просто, то вы явно не в теме. Этот простой, на первый взгляд, механизм не проще, чем швейцарские часы. И как бы не важнее для цивилизации, чем они. Время можно пока и песком измерять. Секунды еще не важны.

Механизм чертежной доски лаконичен, но очень точен.

Движение в синхроне. Дыхание. Мысль. Идея. Градусы. Углы. Линии. Можно копировать и масштабировать свой Замысел.

Создавать.

Творить.

Чертежная доска – Леди Совершенство.

Когда я учился, у нас даже парт не было в аудитории. Только чертежные доски. Не нужно ничего более. Ты демиург технического волшебства.

Да, потом эту работу возьмут на себя компьютеры и графические редакторы. Но это самое «потом» когда еще наступит? Через три века?

Я возился пару месяцев, прежде чем довел чертежную доску до приемлемого совершенства. Не один, конечно. С Нартовым и его адъюнктами и подмастерьями. Один я бы так быстро не преуспел. Увы, материалы не те. Даже пружины и противовес – это серьезнейший вопрос. Сталь. Много всего еще. Не всегда очевидного. Пружины из дуба так себе идея. И из чугуна тоже. А инструментальная сталь – это вам не фунт изюма в этом мире.

Чего я добился с этой чертежной музыкой? А вот всего. У меня тут сейчас есть практически конструкторское бюро местного пошива. Сразу несколько проектов в работе. Это какой-нибудь воздушный шар или бомбардировщик «Илья Муромец» времен Первой мировой войны можно сделать на глазок. Заплатив за этот глазомер столетиями смертельного опыта. У меня не было ни столько времени, ни таких губительных намерений.

Что я черчу?

А что может чертить старик-профессор-теплотехник из 2027 года в 1743 году? Отнюдь не атомную бомбу. Я не знаю, как ее сделать на практике. И урана у меня нет. И ни у кого нет. Не открыли даже. Как и азот, водород, кислород…

Я черчу то, чего сейчас нет и чего пока быть не может.

Просто обыкновенный паровой двигатель. А он может взорваться если что. Если неправильно посчитать и начертить. Мой преподаватель нещадно бил меня за ошибки в расчетах. И потом научный совет не раз. Черчение – точная наука.

Много еще всего черчу сейчас. Бумага, она все стерпит. Сопромат, детали машин, теплотехнику, металлургию и электричество куда сложнее изложить изустно. Электричества, кроме молний и шерстяных одеял тут вообще нет. Но я работаю. Про электростатическую машину (и особенно меры безопасности при работе с ней) я уже все пояснил Рихману, даже соорудили с ним маленькую. С электротехникой Георг справится и, даст бог, проживет дольше. Может, я здесь еще свет ламп накаливания увижу.

Или вот перегонный куб. Он не только для самогона (что тоже нужная вещь для дезинфекции), но и для простого создания дистиллята.

Да и вообще воды. Обыкновенной. Которую тут можно пить.

Простой перегонный куб тут уже третий век знают, даже двухконтурный. Но нужен был непрерывного действия… Там додумать было всего ничего.

И тетка мне вчера разрешила негоцию. У меня праздник. Я добился. Неприлично цесаревичу рубить бабло. Императрица не была в восторге от этой идеи.

Но мне очень нужны деньги.

У царственной тетки их просто нет столько. А масштаб моих идей она потихоньку начинает понимать. А даже «потешные воздушные шары» стоят денег.

Так что будет мне капать копеечка с чистейшей воды и спирта. Я его вообще намерен взять на откуп. Может, не сам, а через купца какого. Тот у меня просто закупать будет и тратить на дела питейные. Негоже мне лично народ спаивать. Но сколько веков кормила российскую науку эта водочная копеечка? Да и за рубеж торговать можно. «Исключительно для медицинских целей».

Ломоносов вот еще в ламинарии йод откроет, и тогда тоже можно будет уже отбивать свои вложения. Хотя кого я обманываю? На мои планы денег не хватит даже если я золото начну из свинца делать. В России, кстати, и золота своего нет. Точнее есть, но пока его еще не распознали среди меди.

Тоже важный проект. Стратегической важности. Я представляю примерно, где золото и алмазы. Нужно искать. Пусть Берг-коллегия пошлет по медным рудникам златознатцев. Будут у тетки деньги, и мне перепадет на мои изобретения.

Тетушка не обидит. Вот даже слушает меня как врача. Тем заметно Лестока сердит. Но хоть полнеть перестала. Может быть, подольше нашей истории хоть на годик поправит, мне б с науками разобраться, а не играть во властные интриги. Хотя придется… Придется ради этого от настоящих дел отрываться.

САНКТ-ПЕТЕРБУРГ. МИЛЛИОННАЯ УЛИЦА. ОСОБНЯК ЛЕСТОКА. 9 апреля 1743 года

Иоганн Герман Лесток в очередной раз с удивлением читал запросы, переданные ему из окормляемой им Медицинской канцелярии, точнее из Императорской главной аптеки. Потребности цесаревича с каждым месяцем возрастали. И арихиятор Лесток не мог понять: зачем это все юному Петру Федоровичу?

Вот, например, «хинин – десять фунтов». Кого юный коллега от малярии собрался лечить? Мошек и комаров, конечно, в Санкт-Петербурге много. Угораздило деда цесаревича строить город на болотах… Великий был человек! Но малярии-то тут точно нет. И не было. Она тепло любит. Или это Петруша для обеспечения Антарктической экспедиции старается? Адмирал Мишуков вон как с ней носится, точнее с тем, как бы на кого другого ее спихнуть. Даже Лопухина привлек кригс-комиссаром. Зря, конечно. Но, может, что-то и выгорит от старого бездельника. Есть тут пара мыслей.

Ладно, с хинином разобрались. Опий. С этим тоже понятно. Но зачем триста бочек квашеной архангельской морской капусты? Все же чудит цесаревич. От безделья мается.

Тетка племянником пока довольна. Но зачем он в медицинские дела полез? Три курса в Киле у сопляка и никакой практики. Почти. Это он и сам понимает и Блюментростов подтягивает. Но он на тетку плохо влияет. Елисавета Петровна в этом году еще ни одного кровопускания не делала. А это арихиятора Лестока верные две тысячи рублей за процедуру. Зато Лиза гимнастикой какой-то по настоянию наследника своего занялась, перестала после полуночи кушать. Совсем голштинец тетку с ума собьет. Лучше бы она его на маневры отпускала. А то у него больше в почете балет. Ну, там дело понятное. Молодое. Надо тоже как-то в том направлении Петру Федоровичу подсобить. Есть неплохие в немецкой слободе кандидатки. Перспективные в части голову вскружить цесаревичу.

Тут же что важно, Петр – это тот камень, который ему, Лестоку, не сдвинуть. Единственный наследник трона. Хоть за Иоанном Антоновичем, хоть за Елисаветой Петровной. Чур-чур такие мысли! Потомок французских гугенотов де л’Эсток давно уже стал Иваном Ивановичем и сам видел, как легко в России можно слететь на плаху с самой вершины власти. Сам недавно так Остермана с Минихом скидывал. Потому мыслить надо осторожно, а делать умно и быстро.

«Что ж, подсобим мальчишке. Граф д'Алион просил подумать о невесте для наследника? Чтобы к Франции его расположила. Мне тоже бестужевская протеже Мария Саксонская и Польская не нужна. А руку своей принцессы Анны Генриетты Париж брезгует России предложить. Католики. Да и Елисавета Петровна сама с ними дела иметь не желает! И батюшка ее Петр Великий не хотел. Почти. За того же правящего сейчас Людовика он нынешнюю государыню и сватал. Великий человек был! Жесткий, талантливый. Внук как бы не в него норовом. Хоть и не взрывной. Пока? Что ж. Мне с таким рядом привычно жить. Управу же найдем. Как Катькой-чухонкой того угомонили, так и этого угомоним. Не впервой».

Лесток убеждал себя и даже себе верил. Ему сильно не хватало де ла Шетарди. Маркиз бы сам эту задачку разрешил. Но сменивший его в Санкт-Петербурге Луи д'Юссон де Боннак, граф д'Алион действовал более осторожно. Француз все хотел сделать чужими руками. Да и сам Лесток марать своих рук не хотел. «Чистые руки», с подачи цесаревича, вообще новая «медицинская конституция». Так что…

«А ведь что-то говорил в прошлом году гофмаршал Петра фон Брюммер? Мол, есть у его голштинца какая-то кузина или тетка из Ангальта. То ли Ангальт-Кетенская, то ли Ангальт-Дорнбургская. Неважно. По возрасту – идеально, мол, подходят. И родители обеих на прусской службе. А значит, устроят французов. Да и крутить этими мелкими принцессами будет легче, чем французской, саксонской или дармштадтской. Хотя что мне-то волноваться? Русской же вот кручу. И с теми справлюсь. Надо Отто на партию в кости пригласить. О той его принцессе справиться».

САНКТ-ПЕТЕРБУРГ. ИТАЛЬЯНСКИЙ ДВОРЕЦ. 10 апреля 1743 года

– И где у вас здесь пыточная, ваше императорское высочество? – перешел к делу начальник Тайной розыскной канцелярии.

Можно подумать, что для этого моего нынешнего времени отсутствие собственной пыточной – это чистый моветон. Может, где в Сибири заводчики или помещики в глуши и имеют. Но пока Елисавета Петровна не запретила крестьянам на своих хозяев жаловаться, за такое к самому Ушакову попасть можно. На прием. Для личного испытания передовых достижений в области дознания.