Minni. Призвание – любить
- -
- 100%
- +
…Покинув Данию, после недолгого пребывания с родителями в Дармштадте, Николай продолжил турне по Европе. Отправился в Италию. Но новые впечатления не могли отвлечь его от мыслей о невесте, от воспоминаний о тех счастливых днях в Копенгагене.
Из Рима он шлет восторженное письмо брату Александру: «Если бы ты знал, как прекрасно ощущать себя влюбленным и знать, что тебя любят тоже. Так грустно быть так далеко в разлуке с моей милой Минни, моей душкой, моею маленькою невестою. Если бы ты ее увидел и узнал, то верно бы полюбил, как сестру. Теперь со мною всегда медальон с ее портретом и локоном ее темных волос. Мы часто друг другу пишем, и еще чаще я вижу ее во сне. Как мы с ней целовались, прощаясь, до сих пор мне иногда чудятся эти жаркие поцелуи любви! Хорошо было тогда и так невыносимо теперь: вдали от моей милой невесты… Желаю и тебе от души так же любить и быть любимым».
Однако на смену этим радужным настроениям и светлым мечтаниям Николая пришли дни невыносимых страданий. Обострилась старая болезнь. Врачи никак не могли понять, что происходит с наследником, какой недуг так безжалостно подтачивает его организм, и совершенно не представляли, что с этим делать. Посовещавшись, решили, что пришло время ему пройти тот самый, давно назначенный, курс закаливания. И заставили Николая в течение нескольких недель подолгу отсиживаться в ледяной морской воде. Было это в небольшом голландском городке Скевенинге, неподалеку от Гааги.
Эти купания стали для наследника роковыми. С каждым днем он чувствовал себя все хуже и хуже. К концу этого «целительного курса закаливания» несчастный уже едва передвигал ноги и походил на живой скелет, обтянутый кожей. И только тогда перепуганные врачи отменили эти губительные процедуры. Наследник начал потихоньку приходить в себя.
Ему бы теперь на родину, на покой, под родительское крыло и надзор хороших докторов, ведь говорят же, что дома и стены помогают, но нет, нужно следовать монаршим указаниям – продолжать не нужные никому визиты многочисленной родне, разбросанной по всей Европе. Впереди – Нюрнберг, Штутгарт, Тироль, Венеция…
В Венеции Николая снова настиг жестокий приступ болезни. Боль в спине стала невыносимой. Ему уже было совсем не до романтических прогулок на гондолах по венецианским каналам, не до музейных сокровищ, не до театра. Но путешествие продолжается. Как в тумане, промелькнули Милан, Турин, Генуя…
Между тем ничего не подозревающая королева Луиза шлет императрице Марии Александровне письмо.
«Мое сердце переполнено смешанными чувствами, – пишет она, – и мои мысли теперь обращаются к Вам, моя дорогая кузина, к Вам, кто скоро будет вместо меня рядом с моей любимой дочуркой… Вы, конечно, поймете те чувства, что испытываю я сейчас: счастье, смешанное с грустью, которую невозможно вынести при мысли о том, что это последние деньки, которые проводит наша Дагмар дома, на родине».
До Ниццы Николай добрался уже зимой. К тому времени он был настолько изможден, что еле передвигался. Но врачи все так же беспомощно разводили руками, не понимая, что с ним происходит. Дошло до того, что Николай окончательно слег и уже не в силах был даже самостоятельно вставать с постели. Болезнь стремительно прогрессировала, и в апреле произошло страшное – кровоизлияние в мозг.
А в далеком Копенгагене Дагмар сердцем почувствовала беду. Мать часто застает ее сидящей в одиночестве в своей комнате за молитвенником со слезами на глазах. Одно за другим летят в Ниццу ее встревоженные письма. Но в ответ оттуда – лишь какие-то неопределенные вести, которые не успокаивают, а лишь усиливают тревогу. Императрица Мария Александровна, которая к тому времени из Дармштадта примчалась в Ниццу и теперь все время находится рядом с сыном, не хочет расстраивать невесту и ничего не пишет ей о тяжелом состоянии Николая.
И все же Минни сердцем чувствует надвигающуюся беду.
В Ницце лучшие врачи Европы и России уже в один голос заговорили о том, что положение Николая безнадежно и трагический конец неизбежен. К постели умирающего стали съезжаться родные и близкие. Из Петербурга прибыл император Александр II и младший брат Николая – Александр. Почти одновременно с ними из Дании вместе с матерью приехала принцесса Дагмар, которую вызвала императрица Мария Александровна «для последнего прощания» с женихом.
Это было первое крушение надежд, первое страшное жизненное испытание в череде отведенных принцессе судьбой. Уходил из жизни ставший дорогим ей человек.
К постели умирающего врачи подпустили ее лишь на следующий день после прибытия. В десять часов утра принцесса Дагмар с замиранием сердца вошла в комнату, где лежал умирающий, подойдя к постели, увидела того, кто еще совсем недавно просил ее руки, кого она мысленно уже представляла своим супругом, спутником всей своей жизни. Николай был в сознании и узнал ее, и на изможденном, землистого цвета лице умирающего появилась слабая улыбка.
– Минни, мой ангел… Как жаль, и как больно… – одними губами, едва слышно, прошептал он.
Что-то хотел сказать еще, но силы покинули его. Николай не смог вымолвить больше ни слова. Лишь две непрошеные слезы скатились по его щекам.
Минни села рядом, склонилась над ним, взяла его безжизненную, холодную руку в свои руки. И ей стало так страшно, что у нее закружилась голова и она едва не потеряла сознание. Юная принцесса вдруг явственно ощутила дыхание самой смерти, неизбежность трагического конца ставшего близким для нее человека, того, кому так и не суждено теперь стать ее супругом.
Чтобы не разрыдаться, Минни закрыла глаза, и ей вдруг явственно почудилось, что она слышит голос своего любимого сказочника: «Русалочка откинула со лба принца волосы и поцеловала его в высокий красивый лоб; ей показалось, что он похож на мраморного мальчика, что стоял у нее в саду; она поцеловала его еще раз и от души пожелала, чтобы он остался жив…»
«Как мог ты знать, мой дорогой Ганс, сквозь пелену времени увидеть то, что случилось теперь со мной?.. С нами… – подумала она. – Но ведь тот принц из твоей сказки не умер, русалочка спасла его своей любовью. Так почему же я не могу спасти моего принца? Может быть, моя любовь не так сильна?..»
Несколько часов провела Минни рядом с умирающим, и все это время она не отпускала его руки, словно стараясь удержать уходящую от него жизнь.
Пришел его брат и тоже сел рядом. Николай много рассказывал ей об Александре еще там, во Фреденсборге. И вот они встретились при таких страшных обстоятельствах. Они сидели молча, не проронив ни слова, будто боясь, что звук их слов может спугнуть так слабо теплящуюся в Николае жизнь…
Это было самое первое, и такое суровое, жизненное испытание для маленькой принцессы – неожиданная потеря ставшего дорогим ей человека, крушение сказочных мечтаний недалекого детства и романтической влюбленности юности. Ее жених, еще совсем недавно, казалось, полный жизненной энергии, обаятельный, веселый, остроумный, теперь лежал перед ней почти без признаков жизни.
И тут она вспомнила их короткие встречи в Копенгагене, когда во время прогулок по парку и долгих бесед цесаревич вдруг умолкал, замыкался в себе и гримаса боли искажала его лицо. Значит, уже тогда эта коварная болезнь мучила его! А он не подавал виду, не знал, не верил, что все так серьезно, хотел наслаждаться жизнью, любить и быть любимым, верить в то, что самое главное еще впереди…
Сгустились сумерки, и в комнату внесли свечи. Николай час от часу слабел, казалось, таял прямо на глазах, лишая тех, кто был рядом, последней надежды. Понимая, что трагический конец уже близок, вся романовская семья собралась у его постели. Королева Луиза встала за спиной дочери, положила руки ей на плечи.
– Крепись, крепись, дочка… – прошептала она.
Все молились, плакали. Пришел священник, чтобы причастить умирающего. После причастия все, кроме самых близких, вышли из комнаты. Остались лишь император с императрицей. Они сидели у изголовья кровати, скорбно склонив головы. Молча молились. Александр и Минни, устроившись по обе стороны кровати, держали умирающего за руки. За эти часы, проведенные здесь, оба были настолько изнурены, что едва держались на ногах.
В комнате царила скорбная тишина.
Но вот в полночь Николай, вдруг вздрогнув, очнулся от забытья, открыл глаза и, обведя помутневшим взором присутствующих, почему-то вдруг из последних сил стиснул руки Александра и своей невесты и соединил их на своей груди.
– Все кончено, я ухожу… – едва слышно прошептал он. – Прости, Минни, я не сдержал своего слова. Я оставляю тебя. Теперь ты, Саша, должен позаботиться о ней… Посмотри, как она прекрасна… Обещай мне, что ты не оставишь ее одну. Будьте вместе и будьте счастливы… А я там… буду радоваться за вас…
Ни он, ни она в этот трагический момент не осознали всей глубины этих отчаянных слов умирающего, не поняли того, что в этот последний миг своего земного бытия он определил судьбы своего любимого брата и своей невесты. Он хотел, чтобы его несостоявшееся счастье досталось им, самым дорогим ему людям.
Это были последние слова умирающего. Все было кончено. В свои семнадцать лет принцесса Дагмар, бедная крошка Минни, стала невестой-вдовой. В тот момент ей казалось, что жить дальше уже не имеет смысла и она уже никогда не будет счастлива, что судьба бедной русалочки стала и ее судьбой. Нет, ее принц не полюбил другую. Его просто не стало.
Она не смогла его спасти…
Вечерело. Потемнел и, казалось, нахмурился старый сад. Закатное солнце озарило холодным красным светом притихшую к ночи гладь моря. Ее верный слуга, старый казак Тимофей, принес и зажег настольную лампу. Спросил, не холодно ли ей и не пора ли идти в дом. В ответ Мария Федоровна лишь молча отрицательно покачала головой.
Поклонившись, казак ушел. И императрица снова осталась наедине со своими воспоминаниями. Нацепив старомодные очки, она извлекла из лежащего на столике альбома пожелтевший от времени листок бумаги. Это было ее письмо к отцу, Кристиану IX. Близоруко сощурив глаза, стала читать.
«Я не могу не благодарить Бога за то, что застала его, мое дорогое сокровище, еще живым и он узнал меня в последние минуты. Ты не можешь поверить, дорогой папа, как я благодарна за это Господу Богу. Никогда, никогда не смогу забыть тот взгляд, которым он смотрел на меня, когда я приблизилась к нему. Нет, никогда!
Бедные император и императрица, они были так внимательны ко мне в моем и в своем горе; они и его бедные братья, особенно Саша, который любил его так возвышенно, и не только как брата, но как своего единственного и лучшего друга…»
«Что же было дальше?» – аккуратно сложив и вернув письмо на прежнее место и откинувшись на спинку кресла, вернулась к своим воспоминаниям императрица.
А вот что.
Семья Романовых вместе с королевой Луизой и принцессой Дагмар отправилась в Дармштадт. Здесь они провели несколько дней, перед тем как вернуться в Россию.
Смерть Николая еще более сблизила две семьи. В эти дни датская принцесса Дагмар и русский принц Александр лучше узнали друг друга. И не только общее горе сблизило их. Последние слова Николая запали в их души.
Они подолгу были вместе, то и дело вспоминая о нем. И оба царствующих семейства – их родители – задумались над последними словами Николая. И именно в эти дни русский император высказал мысль о том, чтобы «оставить дорогую Дагмар возле нас».
Совершенно опустошенной Дагмар вернулась на родину. Здесь она проводила дни в молитвах и слезах. Родители и близкие были не на шутку встревожены ее состоянием: их милая Минни, прежде такая жизнерадостная, превратилась в свою безмолвную, опустошенную тень. Она не хотела никого видеть, ни с кем разговаривать, и улыбка уже не появлялась на ее лице.
Русская императорская семья не забывала о ней. Очень скоро из Петербурга пришло письмо от русского императора, полное ласковых и добрых слов утешения. В нем же Минни нашла нечто такое, что заставило ее сердце затрепетать. Александр II писал, что «очень желал бы», чтобы Дагмар навсегда осталась в их семье. Намек был достаточно прозрачным. Читая эти строчки, принцесса вспомнила последние слова своего жениха и то, как он соединил ее и Сашину руки. Но русский император слишком поторопился. Ведь ее боль еще не ушла…
Это была ее самая первая, полудетская, невинная и такая короткая любовь. Может быть, даже просто влюбленность, но от этого ей не было легче. Ведь она была первой. А первая влюбленность так похожа на любовь. Найдя себе укромный уголок в душе человека, она таится в ней, иногда даже всю его жизнь, возвращаясь и возвращаясь нежданным всплеском воспоминаний – живого тепла или непреходящей горечи несостоявшегося. Но чаще всего в ней хватает и того и другого…
Совсем стемнело. С моря потянуло холодком и запахом морских водорослей, шум набегающих на берег волн стал сильнее и глуше.
– Бедный, бедный Никса… Он держал мою руку до последнего вздоха. До последнего… Но я не смогла удержать его… – почти беззвучно шептала она.
Осторожно провела ладонью по фотографии. Коснулась дрожащими пальцами его лица.
– Я тебя никогда не забуду. Ты первым открыл для меня счастье любви и горечь потери. Как светло и радостно все начиналось! Как много было надежд… И каким скорым и страшным стало их крушение! Но, значит, так было суждено. Возможно, Господь Бог назначил мне пройти через это испытание для того, чтобы, познав горечь потери ставшего дорогим мне человека, я научилась отдавать себя тому, кого люблю, беззаветно, без остатка, преодолевая все трудности, огорчения и боль, даже тогда, когда судьба вдруг безжалостно отнимает его у тебя. Страшно подумать, но эта утрата, эта безвременная смерть Никсы подарила мне счастье стать женой Саши, моего единственного, неповторимого, заботливого супруга, разлучить с которым меня не смогла даже сама смерть.
Она закрыла альбом и окликнула Тимофея.
Как и час назад, казак появился почти мгновенно и так же бесшумно. Опираясь на его руку, императрица поднялась с кресла, и они вошли в дом.
Веранда опустела.
Только свет настольной лампы на круглом столике у опустевшего кресла тщетно боролся с темнотой ночи…
Глава III
На волнах музыки. «К Элизе»
Привычно условная тишина его двухкомнатного столичного бытия нарушалась лишь несмолкаемым гулом машин за окном, приглушенным визгом дрели тремя-четырьмя этажами выше, гортанными голосами дворников-киргизов двумя этажами ниже да позвякиванием кастрюль и сковородок на кухне. Это супруга, верная спутница в его странствиях по ухабистым и небезопасным дорогам жизни, шаманила у плиты, готовя какой-то, как всегда затейливый, сюрприз к обеду.
И вдруг вся эта какофония звуков ушла куда-то на второй план, почти смолкла. Над ней возвысились, ее одолели и осязаемо поплыли, уверенно заполняя все пространство квартиры и души, волшебные звуки музыки. Нет, не тот душетравмирующий визг гитар и рев микрофонов, измученных руками безголосых мальчиков и девочек – тусклых звездюлек-однодневок.
Это была совсем другая музыка – Музыка! Покончив с творческими кулинарными поисками, его супруга бесстрашно решила окунуться в бездонную пучину интернета, и ей повезло. Она выудила оттуда целое богатство – подборку произведений классической музыки. Бетховен, Моцарт, Бах, Шопен, Штраус…
И волшебные звуки волшебного прошлого ворвались в их коммунальное бытие, освятив собою пустопорожнее многоголосье настоящего. И в тот же миг свершилось чудо – и в комнате, и на душе сразу стало светлее, и даже осенний пейзаж за окном заиграл новыми, живыми, яркими красками.
Он отложил в сторону ручку и бумагу, заслушавшись волшебными звуками музыки, которой влюбленный юноша Людвиг Ван Бетховен поведал миру о своей любви к Элизе. Кто она, эта девушка, которая вдохновила его на этот подвиг, на эти волшебные звуки любви – чистоты, страсти, томления и восторгов? Всё в ней. И все так же волнует сегодня живые, не отравленные сиюминутностью души, как волновало юного Людвига и его еще более юную подружку тогда, много, много лет назад, в другом времени, в другой жизни.
Давно уже нет ни той улицы, ни того дома, в котором жила она, его Элиза, его муза, нет той лавчонки, в которой он не раз покупал ей цветы… Той улыбки, того взгляда и пряди темных волос… Но жива и будет жить его музыка и их любовь…
И вот после небольшой паузы зазвучала другая мелодия – изящная, легкая, окрыляющая. Вдохновением композитора и того, кто сидел за клавишами рояля, она рисовала в воображении новые картины – гармоничного, светлого, одухотворенного бытия.
Моцарт. Пьеса для фортепиано.
«Но кто же сидит за роялем? – подумал он. – Кто тот исполнитель, так глубоко прочувствовавший замысел композитора? Чьей душе оказалась так созвучна эта мелодия?»
Он закрыл глаза и замер от неожиданности, оказавшись в другом времени и совсем в другом месте. Женщина за фортепиано в строгом черном платье. Седые волосы убраны под старомодный чепец. Тонкие пальцы бегают по клавишам.
Он не мог разглядеть лица этой женщины, но сразу узнал ее – императрицу Марию Федоровну, принцессу Дагмар, милую Минни, героиню его романа.
По убранству просторного зала, по старинной, со вкусом подобранной мебели, по картинам, китайским вазам и множеству безделушек узнал и это место. Имение Видере под Копенгагеном – любимый дом императрицы. Сколько раз он рассматривал его интерьеры на старых фотографиях! Эта уютная, милая вилла была приобретена Минни и ее любимой сестрой Аликс вскоре после смерти отца, Кристиана IX, чтобы иногда, приезжая на родину – одна из России, другая из Лондона, – не возвращаться в ставший чужим и негостеприимным копенгагенский дворец Амалиенборг, где теперь поселился и властвовал их племянник король Кристиан X, совсем не жалующий своих тетушек.
Этот особняк приглянулся им сразу. Двухэтажный, увенчанный куполом и ажурной башенкой и опоясанный балюстрадой с белоснежными мраморными перилами, он красиво возвышался на вершине пологого холма. Скульптуры четырех античных богинь украшали его фасад. А с веранды открывался чудный вид на море. Ведь сам этот крохотный поселочек Видере протянулся вдоль побережья пролива Эресуни, соединяющего Балтийское и Северное моря.
Сестры сами на свой вкус обставляли и украшали этот особнячок, этот уголок их тихого уединения и покоя, искали по всей Европе и покупали для него мебель, заказывали ткани для оконных гардин и обивки стен, а для оформления интерьеров сами нанимали скульпторов, художников, декораторов. Садовники приводили в порядок аллеи и газоны парка, высаживали деревья, разбивали цветники, обустраивали уютные беседки.
Впоследствии Минни не раз приезжала сюда и со своим супругом. Она была счастлива оттого, что Саша, так же как и она сама, полюбил этот дом. Разве могла она тогда знать, что это место станет для нее последним прибежищем в ее большой, полной самых невероятных, радостных и трагических событий жизни!
Музыка смолкла. Императрица закрыла крышку рояля и обернулась к нему.
– Вот мы и снова встретились, – с мягкой улыбкой сказала она. – Ты добрался сюда силой воображения, а я своей памятью все возвращаюсь и возвращаюсь сюда из этого нового своего бытия в давно минувшую, но такую незабываемо дорогую для меня земную жизнь. Что ж, признаться, я рада видеть тебя в моем доме… – Минни ненадолго умолкла, и лицо ее стало грустным. – У вас там прошла целая вечность, целая вереница жизней и событий, а здесь – всего несколько мгновений. И поэтому со мной остались, поэтому я храню в своей памяти, вижу, переживаю вновь и вновь каждый день, каждый час своей прежней жизни. А позади столько всего – разных впечатлений, разных людей, клянущихся в вечной преданности и дружбе. Но вот приходит старость, и с нею – одиночество. И кто же рядом? Со мною осталась лишь моя дочь Ольга, верный казак Тимофей, не предавший меня и все так же готовый защищать до последней капли крови, князь Долгорукий да адмирал Вяземский, которые в самые трудные годы были моими единственными преданными друзьями и помощниками, да пара подруг из той, другой, жизни… А еще, скажу тебе по секрету, частенько вели мы задушевные беседы с моим дорогим Сашей. В последнее время он навещал меня часто…
Это признание Марии Федоровны вовсе не показалось ему неправдоподобным. Ведь, по правде говоря, и он сам мысленно частенько общается с теми, кого давно уже нет рядом, – со своей матерью, отцом, рано ушедшими друзьями, а еще, конечно, с теми, кого просто нет рядом…
– Но расскажи, Минни, при каких обстоятельствах после кончины Николая вы снова встретились с Александром? – постарался он вернуть императрицу к воспоминаниям о далеком прошлом. – Ведь с момента вашего расставания с ним прошло целых два года. Почему?
– Два долгих года… – задумчиво повторила Минни. – За это время много чего произошло. Потеря Николая оставила тяжелый след в моей жизни. Казалось, что я уже никогда не буду счастлива. Нет, я не была обделена вниманием европейских женихов. Но я и думать не могла о замужестве после такой тяжелой утраты.
– А как же завещание Николая? Русский цесаревич?
– От Саши не было никаких вестей. Его отец и его матушка писали мне добрые, ласковые письма, продолжали называть меня своей дочкой. Как могли поддерживали меня в моем горе. А Саша… В те дни, когда мы оказались рядом, тяжелая потеря сблизила нас. Он был так заботлив, так ласков со мной. И я тогда подумала, что Никса был прав, когда соединил наши руки. Саша, наверно, единственный, кто мог бы заменить его в моем сердце. К тому же я видела, чувствовала, что нравлюсь ему. Просто в тот момент он не мог высказать своих чувств, не хотел оскорбить память брата, хотя тот и завещал нам быть вместе. Но я… я была настолько потрясена тем, что произошло, что просто ушла в себя, не желая ничего и никого видеть. Мне казалось, что жить дальше уже не имеет смысла. Должно было пройти какое-то время для того, чтобы утихла боль, чтобы каждый из нас мог снова в полной мере вернуться к жизни, все взвесить, прислушаться к себе и понять, хотим ли мы на самом деле быть вместе и имеем ли мы на это право. Но вот прошло время, и я поняла, что мне нужен этот робкий, ласковый, пусть немного неуклюжий, но оттого еще более обаятельный принц. Саша не был похож на старшего брата, но было в нем нечто неуловимое, что роднило их духовно. И очень часто, думая о Никсе, я вдруг неожиданно для себя живо представляла Сашу, а вспоминая об Александре, о наших беседах с ним, я мысленно возвращалась к тем дням, когда впервые увидела Николая, постепенно узнавая его все больше и больше. Все перепуталось в моих мыслях и чувствах, это и пугало меня, и тянуло к Александру… И все никак не уходили из головы эти последние слова моего жениха… Но Александр был от меня далеко. И от него не было никаких вестей. Я совершенно не могла представить, что будет со мной, как сложится моя жизнь дальше. А потом вдруг до Копенгагена докатились слухи, будто у русского цесаревича в Петербурге появилась какая-то женщина… Так-то, мой дорогой автор! С самого начала все в моей жизни было совсем не просто, но, видно, Господь Бог не оставлял меня в своей милости, давая сил достойно переносить все выпавшие на мою долю горести, потери и разочарования…
Долетевшие до Минни слухи не были пустыми сплетнями досужих газетных репортеров. Возвратившись в Петербург после потери брата, Александр переживал невероятную пустоту. И тут на жизненном пути юного наследника оказалась женщина – новая фрейлина его матери княгиня Мария Мещерская.
Марии не было и года, когда умер ее отец, не оставив им с матерью сколько-нибудь серьезного состояния. А в пятнадцать лет девочка потеряла и мать, оставшись круглой сиротой. Отныне ей самой нужно было как-то приспосабливаться к новым обстоятельствам и не просто выживать, а находить свое место в жизни, и желательно получше, потеплее, поближе к сильным мира сего. Должно же оно соответствовать ее княжескому титулу!
Родители наградили ее сильным характером и изворотливым умом. А принципы… Ну какие могут быть принципы, если судьба оказалась так жестока к ней! Живя на иждивении дальних родственников, Мария научилась приспосабливаться к тем, от кого зависела ее судьба, научилась угадывать их пристрастия, выполнять их желания, нравиться им. Она прилежно постигала не только науку жизни, но и школьные премудрости – много читала, ночи просиживала, изучая иностранные языки, прилагая все усилия для того, чтобы вырваться в свет из своего незавидного сиротского положения в так манящее ее высшее светское общество.
И добилась своего, упросила свою родственницу, княгиню Барятинскую, представить ее императрице.
«А уж там я расстараюсь, сделаю все возможное и невозможное, чтобы понравиться ей», – думала Мария.
И расстаралась, и понравилась. Покоренная знаниями, манерами и, как ей показалось, скромностью милой девушки, императрица Мария Александровна решила позаботиться о ней, сделав своей фрейлиной.