Просто насыпано

…Только в тот период моей жизни, когда в ней была Элька, всё как-то связывалось воедино, нанизывалось на общую нить. А до и после – просто насыпано. Это факт. Он никак не умаляет прелести нынешней жизни. Но это факт.

Предвкушение

Когда мне было года три, я нашел в кладовке нашего дома мешок с сухофруктами. Стал жевать. Вкус не фруктовый. Потом я узнал, что это были сушеные грибы. Этот вкус так впечатался в моё сознание, что и сейчас, стоит пожевать кусочек сушеного гриба, возникает ощущение детства.

Еще помню, я был уверен, точнее чувствовал, что наша кошка – заколдованная принцесса. Но подобные воспоминания, наверное, есть у всех, и ничего уникального в них нет. Детство помнится в основном именно ощущениями, а не фактами. Факты появляются позже.

Школа, музучилище (фагот), армия, университет, свадьба, дети… Работал в газете, писал фантастику, сочинял песни, катался на фестивали, выступал с концертами… И ото всех этих периодов жизни в памяти остались какие-нибудь инфантильно-смешные или удивительные воспоминания. Вот их-то я и насыпал тут одной большой кучей.

Добро пожаловать на свалку моей души.

Гениальный роман

Эту историю мне рассказал мой друг, московский писатель Антон «Ант Скаландис» Молчанов[1].

«Как-то раз я был в одном издательстве. Там у меня редактор знакомый. Вот, захожу я, а он возится с какой-то толстенной рукописью. Только мы начали разговор, как его куда-то позвали. От нечего делать я полюбопытствовал, как называется редактируемый им роман. И аж вспотел, увидев. На первой странице было четко напечатано: “365 ЖОП”.

Я вернул папку на стол и задумался. Представлял персонажей, представлял коллизии сюжета. Особенно, учитывая количество дней в году, цепляло, что выходило ровно по одной жопе на день. Я уже завидовал, что сам не написал этот смелый текст. О том, что он должен стать бестселлером, я не сомневался. Но засомневался, верную ли профессию я выбрал, если нет у меня той смелости…

Когда пришел товарищ, я осторожно спросил, показывая на рукопись:

– Пелевин?

– Что? – не понял он.

– Автор – Пелевин?

– Да ты что, – махнул тот рукой, – какая-то заунывная фэнтезятина…

– Но название-то крутое.

– Название? Да обычное, что-то там про мечи и магию…

Тут он проследил за моим взглядом и с хохотам стал мне объяснять. Оказывается, это была не обложка романа, а формуляр для внутреннего пользования. Оказывается, у них в издательстве рукописи, направляемые на редактуру, обозначаются тремя произвольными цифрами и тремя буквами, например, «218 ББЛ» или «412 АМР»… А тут просто цифры и буквы удачно сложились.

Но я задумался».

Тонкое искусство знакомства со звездами

На фестиваль фантастики «Интерпресскон-99» я приехал на костылях. Ногу сломал. Левая нога была в гипсе от паха до пятки. Может при таких обстоятельствах я и не поехал бы, если б не известие, что туда прилетит Гарри Гаррисон – звезда американской фантастики и на тот момент один из моих любимых писателей. Его «Неукротимую планету» я в детстве прочитал раз, наверное, десять.

Добраться до Питера на костылях, когда самостоятельно не можешь даже обуться или сходить туалет, дело непростое. Но меня взялся сопровождать добрейший соавтор Костя Фадеев. Бедняга. Помню, как-то утром, проснувшись в поезде, я сказал: «Пора вставать», и Костя, бормоча: «Ненавижу носки», полез под полку-кровать…

Так вот, я приехал на костылях. Оказалось, это очень вредно для здоровья. Потому что каждый приходит к тебе в комнату и настаивает на том, что ты должен с ним выпить. Делают они это из сочувствия и искренней симпатии к тебе. Но ты никуда не можешь убежать. А они остаются у тебя в комнате, мало по малу скапливаются, пьют, курят и пишут цветными фломастерами на твоем гипсе всякую ерунду.

Моя комната превратилась в главное тусовочное место. Я не спал всю ночь. Под утро, когда поток паломников к моим мощам, наконец, иссяк, я решил выйти на улицу подышать свежим воздухом, так как мой номер был насквозь прокурен.

На костылях я доковылял до лифта и спустился в фойе пансионата. И вижу там благообразного седого старичка с чемоданами и хорошенькой девушкой рядом с ним. Я сразу понял, что это Гаррисон.

Я смело подошел к ним и, ткнув старичку в грудь пальцем, сообщил:

– Ю ар Харри Харрисон!

– Йез, – соглашается старичок, – ай эм.

Я указал на девушку и заявил:

– Ю ар хиз дотэ.

– Нет, – отвечает она на чистейшем русском языке, – я переводчица.

– Прекрасно! – обрадовался я. – Переведите тогда ему, пожалуйста, что вот я, первый человек, которого он тут повстречал, человек с цельнозагипсованной ногой и на костылях, пьяный и с безумными глазами, торжественно заявляю: он – один из моих любимых писателей детства.

Девушка перевела, Гаррисон пролопотал что-то благодарственно-вежливое, и тогда я решил форсануть и поблагодарить его на его родном языке. Сделав это, я окончательно смутился и вышел-таки из фойе на улицу. Сердчишко от волнения сильно стучало, и я даже закурил.

За мной вышла и девушка-переводчица. Тоже закурила. Потом спросила:

– Как вы думаете, ваш английский безупречен?

– Отнюдь, – признался я.

– А вы вообще учили его когда-нибудь?

– Ну, как сказать, – ответил я уклончиво, – в школе, в университете…

– То есть, вы не знаете его.

– Совсем не знаю, – признался я наконец.

– А фильмы американские часто смотрите, – продолжила она скорее утвердительно, нежели вопросительно.

– Бывает, – подтвердил я, не понимая, к чему она клонит.

– Вот-вот, – покачала она головой. – То-то вы вместо «сэнк ю» «фак ю» говорите…

Что?! Как?! «Ты был моим любимым писателем… Фак ю…»

Я хотел, было, срочно ковылять к нему с извинениями, но переводчица остановила меня:

– Дайте старичку поспать, он устал, завтра извинитесь.

Наутро я, конечно, извинился, и мы даже выпили «мировую». Гаррисон оказался веселым и прекраснодушным человеком и постоянно повторял: «Вы – русские – не умеете писать фантастику, зато делаете отличную водку. Давайте поделим функции: я буду писать фантастику, а вы делать мне водку…»

Но и на этом история не закончилась. Спустя несколько лет я приехал в Киев на фестиваль «Киевкон». Кто-то мне сказал, что на него приехал и Гаррисон: зачастил он к нам – хорошо встречают. И что сидит он в гостях у писателя Сергея Слюсаренко. Сережу я давно знаю, уточнил адрес и отправился к нему, размышляя, вспомнит ли Гаррисон непутевого «питерского» инвалида.

Подъезд и квартира были открыты нараспашку. Я заглянул в гостиную. Там стоял длиннющий стол, за котором бухало человек двадцать фантастов и фэнов. Гаррисон сидел во главе стола.

Я вошел в комнату. Увидев меня, Гаррисон вскочил с кресла и побежал мне навстречу с радостным криком: «Фак ю! Фак ю!»

Вот так-то ребята. Надо уметь знакомиться со звездами так, чтобы тебя запомнили.

Правильная Лера

Я приехал на ассамблею фантастики «Странник» и сразу приметил среди участников очень интересную девушку в очках. Ну, прямо, очень. А я в тот момент был уже и ещё холост и мог себе позволить многое. Спросил у известного фэна, критика, а ныне и сценариста Байкалова:

– Дима, кто это?

Он сказал:

– Это Лера. Она уже не раз на конвентах бывала. Но глаз на нее не клади, бесполезно. К ней многие клинья подбивали, но безрезультатно. То ли она такая правильная, то ли дала обет ни с кем из Фэндома не спать.

Потом приехал Антон Молчанов. Заметил Леру и спросил у меня, кто это. Я ответил:

– Это, Антоша, Правильная Лера. Но глаз на нее не клади. Байкалов не велел. Говорит, она дала обет ни с кем из Фэндома не спать.

Обет или не обет… В любом случае приятнее проводить время в компании красивой девушки, чем непрерывно тусоваться с несвежими фантастами. Так что я познакомился с ней и мы как-то сразу сдружились.

Характер у нее оказался прекрасный, и собеседницей она была интереснейшей да к тому же еще и выяснилось, что по образованию она – коллега-филолог.

На второй день знакомства, сидя в баре за столиком, мы разговорились о пристрастиях в литературе и обнаружили поразительное совпадение вкусов. Нам не только нравились одни и те же авторы, но у этих авторов мы выделяли одни и те же любимые произведения. У меня любимый роман Хемингуэя «Иметь, не иметь» и у нее – «Иметь, не иметь». Я не менее высоко чем «Мастера и Маргариту» ставлю у Булгакова «Театральный роман», и она также. У меня любимая повесть Стругацких «Малыш» и у неё…

Нам обоим стало казаться, что так не бывает, что кто-то из нас подыгрывает, а может и мы оба. Чтобы это проверить, я предложил:

– Давай, так. Я пишу на бумажке название своего любимого рассказа Сэлинджера. Именно рассказа, а не «Над пропастью во ржи». Кладу бумажку вот сюда, под скатерть. Потом ты называешь свой у него любимый рассказ. И сверяемся.

– И что будет если совпадет? – спросила она, потягивая через соломинку ликёр.

Тут на меня снизошло озарение, и я заявил:

– Если совпадает, идем трахаться.

Лера поперхнулась, откашлялась, поправила очки и уточнила:

– А если не совпадет?

– Тогда не идем, – ничуть не колеблясь, ответил я.

Лера помолчала. Потом сказала задумчиво:

– Ставки высоки. Но и азарт не меньший. А вероятность совпадения достаточно низкая, ведь рассказов у Сэлинджера не так уж мало, и они все хороши. Валяй, пиши, – махнула она рукой.

Я написал. Спрятал. Лера сказала:

– «Голубой период Домье Смита».

У меня ёкнуло сердце. Я достал бумажку. На ней было написано: «Голубой период Домье Смита».

– Вот мой билет, – сказал я, протянув бумажку Лере.

Отец-монстр

Мои старшие сыновья были тогда еще совсем маленькие: Стасу – три, Косте – четыре. Сижу я как-то на кухне, почитываю книжечку, пью чай. Дети, слышу, возятся в соседней комнате. Потом слышу, Стас разревелся. Ну, это дело обычное. Тут он, зареванный, входит в комнату и жалуется:

– Папа, меня Коська дерет (это значит бьет).

Я, не отвлекаясь от книжки, отвечаю:

– А ты сдачи дай.

Стас продолжает:

– Он меня на кресло загнал, там гвоздь, я поцарапался…

Было у нас такое древнее, бабушкино ещё, кресло, чиненное-перечиненное. Я мудро советую:

– А ты возьми молоток и забей.

Стас перестает плакать и удивленно спрашивает:

– А можно?

– Конечно можно, – отвечаю я.

Стас удаляется.

Через пару минут в комнате с видом идущей на заклание жертвы появляется Костя. Позади него движется Стас с поднятым над головой молотком и сообщает:

– Папа, а он убегает.

И тут до меня доходит, что «забить» он собирается не гвоздь, а своего старшего брата.

Я в ужасе. Я кричу:

– Положи молоток на место!!!

И тут слышу полный обиды голос Кости:

– Папа, а я слышал, как ты разрешил…

Представляете, что пережил бедный ребенок, когда его папаша разрешил «забить» его молотком? Я до сих пор радуюсь, что он оказался не самым послушным в мире ребенком, и не стал смиренно дожидаться своей участи.

Сила слова

Начало девяностых. Проездом на какой-то фестиваль я оказался в Москве, и с Серегой Лукьяненко мы приехали в гости к нашему приятелю и издателю Олегу Пуле. Тот работал в издательстве «Аргус», которое первым решило выпустить наш «Остров Русь», и явились мы с намерением это обмыть.

С Пулей мы дружили и любили его всячески подкалывать. Ну, например: «Олег, ты слышал, в Питере появился новый издатель? Его фамилия Штык. Так он, говорят, большой молодец…»

Его квартира, находящаяся в Мытищах на станции Перловка, которую мы, конечно же, называли «Пёрловка», была «квартирой контрастов». К примеру, она была оснащена дверью, похожей на дверь сейфа с безумной надежности сверхтехнологичным замком. Но вместо звонка из стены торчало два проводка, которые, чтобы позвонить, нужно было взять за изоляцию и замкнуть…

Итак, мы приехали к Олегу обмыть наш договор. Пили какое-то вино, ели пельмени с различными соусами, которые Олег чуть ли не коллекционировал, болтали о фантастике. Стояло лето, было жарко, и в какой-то момент я захотел выйти на улицу подышать.

Вышел. Возле дома у Олега раскинулся летний рынок. И тут я вижу – что за диво?! – через рынок стройными рядами движутся сотни юных дев. Позднее я узнал, что в Пёрловке находится общежитие пищевого технологического института, и я оказался на улице как раз в момент прибытия на станцию электрички, в которой студентки возвращаются с занятий.

Это было достойное зрелище. Прикрывая от солнца глаза, я козырьком приложил ко лбу руку. Я ощущал себя главой девичьего государства на трибуне демонстрации и был уже готов толкнуть речь, когда почувствовал вдруг, что кто-то подхватил меня под руки. Обернулся туда-сюда. Слева и справа от меня стояли и крепко держали меня два огромных детины с откровенно бандитскими рожами.

– В чем дело? – испугался я.

– Ты чего это наших девок разглядываешь? – спросил один из них.

– Извините ребята, – стал оправдываться я, – я не знал, что они ваши.

– Рынок наш, значит и девки наши, – резонно объяснил мне второй.

– Понял, – согласился я. – Я тогда пойду?

– Ага, – усмехнулся бандит. – Пойдешь. С нами.

И они куда-то меня поволокли.

– Ребята, – испугался я, – а вы меня будете убивать или грабить?

– А у тебя есть что взять? – обрадовались они.

– Не-ет, – заверил я, хотя в кармане у меня и лежал аванс – баксов семьсот, по-моему.

– А ты кто, вообще, такой? – потребовали они отчёта.

– Писатель, – отозвался я.

– Писатель?! – изумились они. – Чем докажешь?

Надо же, именно для этой поездки я сделал себе несколько визиток, хотя обычно их у меня нет.

– Стойте, сейчас покажу.

Я достал из кармана визитки. Они прочли: «Писатель-фантаст».

– Класс! – обрадовались они еще сильнее. – Фантаст! Писатель! С писателем мы еще не пили.

Они завели меня в один из рыночных ларьков. К тому моменту я уже понял, что они из банды, которая «крышует» рынок. Перепуганный хозяин ларька быстро накрыл на стол, выставив водку, шашлыки и свежие овощи.

– Ребята, меня друзья ждут, – попытался отвертеться я.

– Мы тебя отпустим, – отвечали «ребята». – Но не сразу. Раз писатель, должен уметь анекдоты рассказывать. Расскажи десять, и чтобы мы их раньше не слышали, и чтобы смешные, тогда отпустим.

Я рассказал им один, и они долго хохотали.

Выпили.

Еще анекдот.

Выпили. Это была не та ситуация, чтобы отказываться.

Еще рассказал, еще выпили. Еще, еще…

Покончив с заданным десятком, я взмолился:

– Ну, ребята, ну отпустите, меня друзья ждут! Вы обещали!

И они отпустили меня. Помню, сказали еще, что с писателем им пить понравилось.

Я добрался до квартиры Пули. Хотел позвонить, но неправильно взялся за проводки, и меня шарахнуло током. Осерчав, я стал бить в дверь ногой. Сейф открылся, я упал в него и отключился.

Сергей и Олег решили, что я, будучи редкостным мудаком, о чем они раньше не догадывались, вышел на улицу, быстро купил бутылку водки и жадно выпил ее из горла. А как еще можно было объяснить, что из квартиры я вышел почти трезвым, а вернулся через полчаса – никакущий?

Сам же я, проснувшись утром, почти ничего не помнил. Память восстановилась позже. А тогда первой мыслью было, что меня напоили и ограбили. Проверил. Деньги были на месте.

Все-таки уважает наш народ литературу. В девяностые, во всяком случае, еще уважал.

Заколдованная песня

У меня есть песня, называется «Лиловый цветы». Лиричная и психологически непростая. И там, в рефрене, есть такие слова:

Однажды после концерта ко мне подошла молодая женщина и, смущаясь, сказала:

– Юлий, мне так понравились ваши песни! И слова, и музыка, и то как вы поете… Но есть в вашем репертуаре одна песня… Она недостойна вашего таланта.

– Что за песня? – удивился я. – Почему недостойна?

– Ну… В ней еще слова такие есть… Неприличные.

– Какие неприличные? – еще сильнее удивился я. – Вроде бы, нецензурной лексики в моих песнях нет.

– Ну, они не то чтобы нецензурные, но неприличные.

– И что это за песня? – снова спросил я. Я был заинтригован.

– Юлий, я не знаю, как она называется.

– Ну, хотя бы, про что она?

– Понимаете, Юлий, я, к сожалению, только эти слова и запомнила…

– Ну так скажите мне их.

– Ну что вы, Юлий, – залилась румянцем женщина. – Я не могу, мне неудобно.

– Нас никто не услышит, – заверил я ее. – А я их уже точно слышал, раз пою.

– Ну, хорошо, – она огляделась по сторонам, и вполголоса произнесла: – «Я хочу, хоть я не стою, войти в твой зад, а зад в цветах». Знаете, я тоже не люблю эти татуировки, но это всё-таки уже слишком…

– Там поется «сад», – разъяснил я ей. – Сад в цветах. Понимаете?

– Ой, простите, простите, – всплеснула она руками и поспешно меня покинула.

Ладно бы, если бы на этом всё и закончилось. Но буквально через пару месяцев мы с великолепным питерским флейтистом Егором Мажугой в его домашней студии записывали акустический альбом, и именно после этой песни к нам заглянула жена Егора:

– Что это за ерунду вы поете? Почему у вас ссат в цветах?

– У нас сад, милая, – меланхолично ответил Егор. – А то, что у тебя – то ссут, дура ты нерусская.

С тех пор, когда я пою эту, да и не только эту, песню, я очень тщательно выговариваю слова. А то ведь фиг его знает, что вообще люди слышат на моих концертах. Одна подошла, но кто-то ведь не подходит. Слышит, а не подходит.

Тяжела и неказиста…

Как-то раз меня пригласили сыграть три песни на студенческой дискотеке. Точнее даже не сыграть, а выступить «под плюс», то есть, под собственную фонограмму покривляться с гитарой перед микрофоном. Клуб был недостаточно хорошо оснащен для живых выступлений, но организаторам хотелось как-то разнообразить программу, чередуя сеты ди-джея такими вот «полуживыми» номерами.

Выступать под фанеру – не самое, конечно, достойное дело, но, во-первых, не я это предложил, я-то лучше пел бы вживую, а во-вторых, они неплохо платили.

Мне сказали подойти к одиннадцати вечера, но, когда я пришел, что-то у них изменилось, и меня поставили на час ночи.

Я не знал, чем там с одиннадцати до часа заниматься, и под грохот дискотеки от нечего делать то бродил по фойе, то заходил в буфет и что-нибудь пил-ел. Ну, и, наверное, съел что-то не то. За пятнадцать минут до выхода на сцену у меня прихватило живот.

Танцзал был на втором этаже, а туалеты – на первом. Но я решил, что успею. Да, собственно, у меня и выбора не было. На всякий случай я сунул в карман пару салфеток (всё помещение было такое обшарпанное, что я не удивился бы отсутствию туалетной бумаги) и побежал вниз.

Подхожу к двери сортира, дёргаю ручку… Заперто. Тут ко мне подходит женщина-администратор и, перекрикивая грохот музыки, объясняет:

– Мы летом на время дискотеки туалет запираем, а то студенты напачкают там. Утром тут столовая, все должно быть чисто, а техничка с вечера убирает, уже не придет.

– А как тогда?.. Если захочется… – удивляюсь я.

– Студенты на улицу бегают, в кусты, – кричит она. – Но вам, как артисту, я открою. Вам десять минут хватит?

Я киваю, что, мол, да, хватит, конечно. Кричу:

– Спасибо!

– Я вас снаружи запру, – кричит она, – а через десять минут открою! Вам хватит времени?

– Да! Хорошо! – кричу я.

Она открывает, я захожу. Дверь закрывается… И я оказываюсь в кромешной темноте. То есть, в абсолютной, хоть глаз выколи. И я не знаю, где выключатель. А мне уже совсем невтерпеж.

Но я держусь. Я начинаю шарить руками по стенам возле двери, но ничего не нахожу. Может быть, выключатель вообще снаружи? Я колочу в дверь, чтобы меня открыли, но бесполезно. Ведь там гремит музыка, а администратор, скорее всего, от двери отошла и вернется только через десять, точнее, уже минут через семь.

Все что я успел заметить, когда входил, что туалет большой. А вот где там унитазы или, там, кабинки, или что еще – этого я засечь не успел.

Когда администраторша откроет дверь, мне нужно будет бежать на сцену… Но если я буду тут во тьме заниматься исследованиями и искать унитаз наощупь, я просто наделаю в штаны…

Как же быть? И я поступил так, как нашел единственно возможным: упал на четвереньки, отполз на несколько шагов от двери, четко вперед, чтобы её не потерять, поднялся, развернулся на сто восемьдесят градусов, стянул штаны и, приняв соответствующую позу, покакал.

Больше всего в тот момент я боялся, что тётенька застанет меня прямо в процессе. Быстренько поднялся, привёл в порядок брюки и вернулся к двери. И как раз вовремя – она открылась.

Я выскочил из туалета и помчался вверх по лестнице. Когда протолкался к сцене, на меня зашипели: «Где ты лазишь! Твой выход! Быстрее, ставим фонограмму!» Я схватил гитару вылетел на сцену и отбарабанил три свои песни.

Как сейчас помню, это были «Ё-моё», «Королева белых слоников» и медляк «Танцуй со мной», который я объявил белым танцем.

Сорвав аплодисменты после каждой песни, я спустился со сцены, тут же получил свой гонорар и под грохот дискотеки совершенно счастливый пошёл вниз к выходу.

Я и думать забыл о предшествующем выступлению инциденте, и, выходя, приветливо кивнул стоящей у двери женщине-администратору. А она наклонилась и сказала мне на ухо укоризненно:

– А ещё артист…

Я представил, как, выпустив меня, она зашла в туалет и обнаружила там полную цинизма картину… И это после того, как она жаловалась мне на нечистоплотных студентов и проявила ко мне особое уважение… Но я понял, что не смогу ей сейчас что-то внятно объяснить. И просто поспешно удалился.

Новая арифметика

Сыну Косте было лет восемь. Делает уроки, я сижу рядом. Выполняя действия, он проговаривает их вслух. Он уже подглядел ответ и знает, что должно получится «28 пассажиров». Поэтому, его комментарий выглядит так:

– Первое действие. От десяти мы отнимаем три и получаем семь. Во втором действии семь умножаем на три и получаем двадцать один. В третьем действии к двадцати одному прибавляем пять, получаем двадцать шесть, но мы скажем, что двадцать восемь. Итого: двадцать восемь пассажиров осталось в автобусе… – и все это произносится спокойным, ровным голосом, как будто так всё всегда и делается…

Я просто обалдел, услышав это и увидев последнее равенство: 21 + 5 = 28 (пас.).

Сперва я хотел пристыдить его за жульничество. Но потом прозрел и сказал:

– Костя! Ты совершил гениальное изобретение. Ты изобрел новое арифметическое действие, под названием «но мы скажем». Есть сложение, вычитание, умножение и деление, а теперь будет еще и – «но мы скажем». С помощью этого действия мы спасем всю советскую экономику.

Например. В колхозе десять доярок. Каждая из них в день надаивает по десять литров молока. Десять умножить на десять, будет сто, но мы скажем, что триста… И все в порядке!

Мы здорово посмеялись тогда, и Костя даже придумал для нового арифметического действия какой-то специальный значок. Возможно, он даже получил бы государственную премию, но тут грянула перестройка.

Впрочем, сдается мне, что грянула она как раз оттого, что это арифметическое действие уже давно использовалось в советской экономике.

Для красивого сюрприза нужна большая подготовка

Приятно сознавать, что идиотские истории происходят не только с тобой. Есть у меня однокурсник, назовем его «Андрей Б.», который, несмотря на филологическое образование, некоторое время был директором птицефабрики. И вот однажды в тот период ему зачем-то понадобилось двадцать четвертого февраля быть в Новосибирске.

Двадцать третьего он отпраздновал «мужской день» и поздно вечером на его огромном джипе они с водителем выехали. Андрей, слегка выпивший, прикрывшись пледом, завалился на заднем сиденье спать – в спортивных штанах, в олимпийке и в сланцах. С водителем договорились, что, если тот устанет, он может остановиться где угодно на обочине и тоже до утра поспать.

Вот едут они, едут, вдруг, возле какой-то деревни, что-то случилось с движком, звук какой-то странный появился. Водила вышел, капот открыл и влез под него с головой – ремонтировать. А шеф проснулся, тоже из машины выполз и присел позади неё по нужде. Температура на улице – минус двадцать примерно.