- -
- 100%
- +
Подошли к обрыву, Синхронно расстегнули брюки, и я стал цитировать Артюра Рембо:
– … Так, кружек сорок выпив или тридцать пятьИ все свои мечты пережевав и слопав,Сосредоточиваюсь я, чтоб долг отдать;И кроткий, словно бог, бог кедров и иссопов,Я в небо писаю, – какая благодать! —С соизволения больших гелиотропов.И такая на меня снизошла описанная (простите за слово) поэтом благодать, такая наступила гармония, что я спросил Колю:
– Коля. А если бы я с этого обрыва упал, ты бы прыгнул меня спасать?
– Прыгнул бы, – твёрдо ответил он.
– Тогда прыгай, – сказал я и упал в обрыв.
Небо-земля, небо-земля, небо-земля… – мелькало перед глазами. Перепуганный я уцепился за какой-то куст и замер.
Мимо меня с хрустом ломаемых стеблей кустарника прокатился Коля.
– Коля держись! – крикнул я ему вниз. – Я остановился!
И он тоже как-то сумел остановиться.
Мы выползли наверх грязные оборванные, но счастливые. Я – что сам не побоялся прыгнуть, и что Коля прыгнул меня спасать, он – что я так дерзко поступил, а он сдержал слово. И оба мы были счастливы еще и оттого, что всё хорошо кончилось, а ведь могли бы, как минимум, переломать себе ноги-руки.
Мы вернулись к нашему столику. Соседи подозрительно косились на нас. Ещё бы, мы ведь оба были теперь чумазыми как черти, рваными и исцарапанными. Кстати, оба до того были в белых майках.
Но нам на всё на это было наплевать, ибо счастье и адреналин бурлили в наших венах. Адреналин нас немного отрезвил, и на радостях мы выпили ещё по паре стопок водки. И тогда я заявил:
– Поехали к твоим девкам!
* * *В тачке, по пути, Коля засомневался:
– Юля, ну, как мы такие грязные к ним явимся?
– Ерунда, Коля, – заверил я, с трудом фокусируя сознание на проблеме, – я – журналист, и я найду волшебные слова, после которых они примут нас и полюбят.
Никогда ещё я не испытывал такой гордости за своё умение работать со словом.
Смутно помню, как мы звонили в дверь, как нам открыла красивая, модельной внешности, девушка, а вторая с ужасом рассматривала нас, выглядывая у той из-за плеча…
Не дав им опомнится, я сразу объяснил:
– Только, пожалуйста, извините нас за то, что мы так выглядим. Дело в том, что случилось ужасное и прекрасное одновременно. Я упал с обрыва, а Коля прыгнул меня спасать.
– А напились вы под обрывом? – спросила хозяйка.
– Не-ет, зачем? – сказал я, – не путайте меня. Мы не напились. Мы отметили героизм моего друга. Что может быть естественней в такой ситуации?
Девушки соображали, а мы потихонечку продвинулись в коридор стандартной хрущёвки, и я, увидев дверь в совмещенный санузел, продолжил:
– Девушки, да, мы выглядим ужасно. Именно поэтому лично мне сейчас необходимо срочно принять ванну. Можете вы мне это позволить?
Потом помню, что я сижу в ванне. И вижу на полу черепах. Штук шесть или семь. Разных размеров, в основном, маленьких. И я с чего-то решаю: «Черепахи должны плавать!» Я перевешиваюсь через край ванны, ловлю черепах и бросаю их к себе в ванну. Черепахи тонут.
Я понимаю, что это не те, не морские черепахи, пугаюсь, что убью их и кричу:
– Девушки! Ваши черепахи не хотят плавать!
В ванную комнату врываются обе девицы. Ругаясь на чём свет стоит, они вытаскивают черепах из ванны, лазая руками у меня буквально по всем частям тела.
– Но они должны были плавать, – оправдываюсь я.
– Идиот! – кричат они. – Это обычные черепахи!
– Морские – тоже обычные, – неубедительно оправдываюсь я. – Чего в них необычного?
Вытряхивая воду из черепах, девушки хлопнули дверью и оставили меня наедине с моим позором.
Мне действительно стало очень стыдно, и я резко отрезвел. Вылез, вытерся, оделся и тихонько, не прощаясь, выскользнул из квартиры. При этом я слышал, что в соседней комнате Коля настраивает гитару…
Через час я уже лежал дома на своем диване… Меня разбудил звонок телефона. Я взял трубку:
– Алло?
– Юля, это ты? – раздался голос Коли.
– Да, а ты откуда?
– Из дома.
Я глянул на часы. Я проспал не больше часа.
– А почему? Ты ж там остался.
– А ты представь, – говорит Коля. – Неожиданно я очнулся и обнаружил, что грязный и оборванный сижу на полу посредине комнаты и пытаюсь что-то петь под в хлам расстроенную гитару. А передо мной на табуретках сидят две мрачные длинноногие девушки и смотрят на меня так, что мне стало удивительно, что я еще жив. Я встал, извинился и ушел.
Вот, собственно, и всё. Пожалуй, это самая идиотская история, которая происходила со мной в жизни.
Баллада о пожилом зайце
Рассказ бас-гитариста и главного Деда Мороза города Димы «Купы» Оконечникова:
«Новый год с 95-го на 96-й. Детский клуб «Синяя Птица». Сначала всё было нормально. Вышла Снегурочка, поводила с детьми хороводы вокруг ёлки, а потом они стали хором звать меня: «Дедушка Мороз, выходи!..» А я сидел в музыкалке у Марата Нагаева, костюме уже, ждал, когда позовут. Слышу крики, поднимаюсь, беру мешок, посох… Шапки нет. А это ведь не просто шапка, к ней парик седой пришит! Не могу же я без волос идти.
Давай мы с Маратом метаться, искать. А музыкалка маленькая, вся по случаю праздников завалена игрушками, костюмами, всякой ерундой. Куда я эту шапку сунул, понятия не имею. Дети уже раз восемь «Дедушка Мороз, выходи» прокричали, а мы всё ищем и ищем. Марат хватает верх от костюма зайца, там белый мех по краям, натягивает мне на голову, говорит: «Сойдет за волосы, надо только что-нибудь сверху надеть».
Тут залетает в музыкалку девушка-режиссер, увидела меня в таком виде, впала в ужас. Я ей объясняю, что шапка с париком исчезла… Она вытаскивает откуда-то черную бейсболку с надписью «New York», натягивает ее сверху заячьего верха, уши под нее спрятала и выпихивает меня в зал:
– Иди уже!
Снегурочка как увидела меня в бейсболке, так и обомлела… Но не растерялась, говорит:
– Ну, вот и Дедушка Мороз. Долго он к нам шел, видно, издалека. Из самой Австралии.
А на шапке-то «Нью-Йорк» написано. Я удивился таким гримасам географии, спрашиваю:
– Почему из Австралии?
А она в ответ:
– А я откуда знаю, где ты пропадал?! Мы с ребятам заждались тут тебя!
Сварливая Снегурочка оказалась. Ну, стал я свою роль играть, конкурсы устраивать, хороводы водить. Эдакий суперсовременный Дед Мороз – в бейсболке… Уже и забыл про это, наплясываю с детьми… Как вдруг шапочка с моей головы слетает, и уши расправляются.
Дети от такой метаморфозы аж танцевать перестали: был Дед Мороз, а стал какой-то пожилой заяц. Борода, усы… и уши сантиметров по тридцать длиной. Одни плачут, другие хохочут.
Хотя бы год Кролика наступал, вывернуться можно было бы. Так нет же – год Огненной Крысы.
С другой стороны, пусть привыкают: жизнь штука сложная, и не всё в ней является тем, чем кажется… Вот такая история».
Данилыч+
Мой друг Володя Захаров знает множество занятных историй и умеет их здорово рассказать. Две из них – про его университетского приятеля Данилыча – я люблю особенно, и всякий раз при встрече прошу их повторить еще и еще раз. Но пересказать их я не взялся бы, слишком много там мелких шикарных подробностей. Поэтому я попросил Володю самого их записать для меня. Что он и сделал. Читайте. Завидую вам.
1. «В жизни есть место подвигу»Из своей первой практики в районной газете «Ленинская правда» Данилыч привёз около двадцати материалов. Помимо всех известных жанров там было два очерка – «В жизни есть место подвигу!» и «Соль земли». Даже один очерк для студента-первокурсника это круто, а тут целых два.
Первый он написал по горячим следам событий, в центре которых оказался сам. Дело в том, что по дороге в редакцию ему удалось поймать ребёнка, выпавшего с балкона пятого этажа.
– Прямо в руки упал, – рассказывал мне Данилыч. – У меня реакция хорошая. Я ни испугаться, ни разозлиться не успел. Голову поднял, квартиру вычислил и через несколько минут уже звонил в дверь. Родители хотели большим человеческим «спасибо» отделаться, но я их быстро вернул в реальность. Продиктовал по пунктам, в чём конкретно должна быть материально выражена их родительская мне благодарность. В конце оглашения списка папаша с мамашей, похоже, уже и не рады были, что я их чадо спас, но рассчитаться, однако, пришлось, – не без гордости закончил он.
Добравшись до редакции, он сразу объявил ответственному секретарю (редактор был в отпуске), что у него есть сюжет, строк на девятьсот, в рубрику «О людях хороших». И тут же написал информационную заметку о происшедшем и небольшое интервью (с самим собой) о чудесах, которые случаются с нами в жизни.
В следующем номере, на развороте (под псевдонимом А. Жутковец) уже красовался материал «В жизни есть место подвигу!» Фактическая часть события полностью соответствовала действительности, эмоциональная же окраска, а также предшествующие и последующие нюансы были, мягко говоря, далеки от правдоподобия.
Герой очерка по версии автора был идеальным комсомольцем, который всегда готов прийти на помощь людям. Ни шагу в жизни он не сделал без оценки – что ещё можно исправить, починить, кого пожалеть, к кому применить воспитательные меры и прочее. Даже спортом (Данилыч был чемпионом края среди юношей по боксу) он стал заниматься, чтобы «еще более действенно бороться с несправедливостью и защищать слабых». Спасение же ребёнка – «ни что иное, как итог его ежедневного нравственного совершенствования».
Подтверждали это и слова родителей спасённого малыша: «Небеса, небеса послал нам этого светлого ангела! Доброго и бескорыстного! Он не только отверг вознаграждение, но и предложил нам любую посильную помощь. Мы, конечно, отказались, но память о таком самопожертвовании долго будет согревать наши сердца!»
Материал приняли на ура и даже отметили на летучке лучшим в номере. Однако, Данилычу этого показалась мало. В следующем номере он организовал на основе выдуманных им самим писем читателей, дискуссию под заголовком «А есть ли в жизни место подвигу?»
Мнения выдуманных читателей разделились. Одни говорили, что образ спасителя младенцев слишком идеален, другие, что именно таков и есть портрет настоящего советского человека. Продолжение полемики публиковалось ещё в двух номерах. Ведущий дискуссии А. Жутковец грозился разразиться ещё и большой философской статьёй о нравственных принципах воспитания советской молодёжи, но тут позвонил из отпуска редактор, потребовал «прекратить этот балаган» и дать студенту нормальное задание – отправить освещать уборочную компанию.
2. «Соль земли»Именно «с полей» Данилич и привёз свой второй очерк – «Соль земли».
– На редакционном уазике меня отправили в совхоз «Заря коммунизма». Зашёл в контору, узнал имя и фамилию передовика. Записал показатели – обмолоты-намолоты, поехали в поле…
Однако герой страды оказался неразговорчивым. Даже грубым. Высунулся из кабины комбайна и сказал, чтобы все шли на хер и не мешали работать. На этом, собственно, сбор материала и был закончен.
Данилыча задела тирада комбайнёра, молодой журналист (напомню, боксёр) предлагал ему выйти и разобраться по-мужски, но тот только махнул рукой и покатил дальше. А зря. Вскоре бедолага на собственной шкуре познал силу печатного слова.
Газетный образ колхозника Николая показался односельчанам неожиданным, странным и даже тревожным.
Ранее не замеченный в особой сентиментальности Николай признавался корреспонденту: «Идёшь, бывало, с работы, наклонишься, черпнёшь землицы-то ладонями, поднесёшь к лицу и скажешь: – Матушка-кормилица, здравствуй родная! Прекрасна ты и сильна, щедра и обильна! Прости нас за лень и нерадение! Подскажи, как обиходить, как лучше позаботиться о тебе?!..»
Кроме сверхчувствительных сентенций Николай часами любуется восходами и закатами, тайком пишет стихи для души, и так далее. Ну, разве что не играет на свирели посреди зелёного лужка. Обнародованы были и странные пристрастия Николая. Долгими зимними вечерами он, оказывается, вырезает из дерева игрушки и свистульки «для многочисленных домочадцев» (количество их Данилыч уточнить поленился), а летом чуть свет «идёт на рыбалку с удочками в руках и резиновой лодкой за спиной» (хотя в радиусе пяти километров нет ни реки, ни озера).
Удивила знакомых и речь односельчанина, изобилующая пословицами и поговорками (которые Данилыч придумал сам). Как то: «ты рыбе червя, а она тебе всю себя», «такого и кобель без зазрения оббрешет» и т. п.
Сам же Николай особенно был поражен откровениями о своей скромной до уровня забитости жене, которая, оказывается, «и сошьёт и свяжет, и сказочку расскажет, а если рюмочку выпьет, то и споёт, и спляшет». Взбешённый, таким поведением жены во время своего отсутствия (в его присутствии-то она точно не выпивала), передовик устроил ей разбор полётов с погоней и пальбой из охотничьего ружья…
Приезжал он и в редакцию. Скандалил. Но автора очерка не застал – тот уже отбыл для дальнейшего продолжения обучения в Томском университете, имея на руках сдержанную характеристику редактора и избыточный набор публикаций для кафедры.
Кстати, на ежегодном конкурсе студенческих публикаций очерк «Соль Земли» занял второе место («за лучшую художественную стилизацию»). А первое (сообщаю не без гордости) занял мой – «Живущие не по лжи».
История третья, бонуснаяНа этот раз – о самом Володе Захарове, и это уже мой пересказ.
В дни бесшабашной молодости Володя взял моду, выпив, выставлять на балкон колонки, врубать на полную Луи Армстронга и играть под этот аккомпанемент соло на трубе.
Надо сказать, что играть на трубе он не умел, как не умеет и до сих пор, поэтому сольники у него выходили, мягко говоря, неожиданные. Но громкие. Настолько неожиданные и громкие, что соседи пожаловались городским властям.
Володю вызвали в мэрию Бердска, и женщина-мэр стала стыдить его: «Владимир, вы – молодой предприниматель, можно сказать, элита нашего небольшого города, а позволяете себе такие безобразные выходки»… Однако Вова быстро перехватил инициативу разговора и в красках поведал мэру о трудных буднях отечественного бизнесмена, а также о своем долге поднимать эстетический уровень соотечественников, которые не понимают пока настоящий фри-джаз… Коснулся он и нелегкой мэрской доли, бегло пройдясь по насущным городским проблемам.
Мэр слушала-слушала, да и пригласила его к себе на должность заместителя. Тут Володя понял, что перестарался. Он ведь только рассчитывал смягчить себе наказание за хулиганство, не более. Рассыпавшись в благодарностях и стараясь не обидеть мэршу, от места чиновника вольнолюбивый дебошир отказался, сославшись на нравственный долг перед сотрудниками своего небольшого предприятия.
Находчивый Корсун
Юра Корсун, еще один друг Володи Захарова, в конце девяностых получил неожиданный мощный ресурс в деле охмурения противоположного пола. В одном газетном киоске он наткнулся на брошюру «100 интимных поз, которые вы не знали». Этакая Камасутра для бедных. Позы были представлены фотографиями двух разнополых моделей. Усатая мужская модель была копией Юры.
Не долго думая, он скупил все имеющиеся в киоске экземпляры – несколько десятков – и принялся методично раздаривать их всем знакомым, а иногда и незнакомым, барышням, приговаривая, – «Я тут на досуге поснимался немножко…» Ставил автограф и писал номер телефона.
Эффект превзошел все его ожидания.
Боярский + Абдулов = хрень какая-то…
В 2000-м на открытии питерского конгресса фантастики «Странник» присутствовал Михаил Боярский. Известно, что он – заядлый битломан. Кто-то мне рассказывал, что видел, как он в какой-то телепередаче хвалил мою с Костей Фадеевым книжку «Осколки неба, или подлинная история «Битлз».
А как раз в тот момент в издательстве ЭКСМО вышло ее переиздание – с цветными картинками, на белоснежной бумаге, и я, человек честолюбивый, решил подарить ему эту книгу с авторской подписью. Ну, приятно мне будет сознавать, что моя книга стоит на полке такого замечательного артиста.
И вот он сидит прямо передо мной: я на втором ряду, а он на первом. Церемония открытия конгресса еще не началась. Я наклонился и спросил:
– Михаил, а правда, что вы по телевизору лестно отзывались о книге «Осколки неба»?
– Да-да, это о «Битлз», – закивал он, – прекрасная книга! Лучшее, что я читал о них!
– Так это я её написал, – похвастался я, от гордости забыв про соавтора (впрочем, в тот момент это значения не имело, зато сейчас не забыл).
– Да вы что?! – восхищённо воскликнул Боярский.
– А у вас есть эта книга? – спросил я.
– Нет, мне кто-то дал ее почитать.
– Хотите, подарю?
– С удовольствием приму такой подарок.
И я с радостью и гордостью подарил ему эту книжку.
…Но идиотская ситуация, о которой я хочу поведать, произошла через два дня, уже на закрытии конгресса. Тут присутствовал Александр Абдулов, об участии которого предварительно заявлено не было: его награждали премией, как «кино-легенду фантастики» за роли в фильмах «Обыкновенное чудо» и «Убить дракона». А меня наградили за роман «Цветы на нашем пепле», признанный лучшей фантастической книгой года.
На самом деле именно Абдулов в тот момент был моим любимым русским актером, и мне захотелось с ним сфотографироваться. Меня слегка пугала его надменная гримаса, к такому не подступишься. Но, в конце концов, мы только что стояли на одной сцене, получили одинаковые премиальные статуэтки… Я догнал его не выходе из зала:
– Александр, а можно с вами сфотографироваться?
Он неодобрительно на меня посмотрел, но, похоже, узнал человека, который стоял на сцене рядом с ним, и пожал плечами:
– Да пожалуйста…
Мы встаем рядом. Девушка, которую я попросил сделать снимок, возится с фотоаппаратом, и наступает неловкое молчание. Я ужасно волнуюсь и, чувствуя необходимость что-то сказать, бормочу:
– Э-э… А вот Михаил Боярский позавчера сказал, что ему очень понравилась книга «Осколки неба». Вы её не читали?
– Нет, не читал, – мрачно качает головой Абдулов.
– Зря, – вдруг заявляю я, лихорадочно при этом соображая: «Надо бы подарить… Но где её взять-то? У меня больше нет…» И мои губы сами собой продолжают: – Очень интересная книжка. Почитайте… Возьмите у Боярского.
Произнеся это, я сам обалдеваю от идиотизма сказанного. Чувствую себя полным придурком. Такое впечатление, что Абдулов с Боярским живут в одной комнате общаги или обязательно дружат семьями… И вообще, откуда Абдулов знает, что это за книга – «Осколки неба», и почему он должен был её читать? Я ведь не сказал, что я – её автор, что она о «Битлз», что Боярскому её подарил я… С таким же успехом я мог бы, например, сказать: «А вы читали книгу «Туманность Андромеды»? Нет? Зря. Возьмите у Баниониса»…
Абдулов после этих моих слов тоже выглядел несколько обескураженным. В глазах у него читалось: «Каких только ублюдков не встретишь на подобных мероприятиях…» Тут-то нас и запечатлели.
Этот снимок хранится в моей коллекции. Но я его никому не показываю.
Война – сестра печали
Я только-только начал работать в газете «Молодой Ленинец». Приближалось девятое мая, и мне поручили подготовить в праздничный выпуск интервью с ветераном. Задача была сделать материал «тёплый» человеческий. И даже искать ветерана мне не надо было: дали телефон. Точно помню, что это был не простой ветеран, а председатель какого-то их районного комитета.
Созвонился, договорились встретиться в областном военкомате.
И вот я на месте. Знакомимся, достаю ручку, блокнот, начинаю беседу:
– Расскажите мне, пожалуйста, о войне.
– Ладно, – говорит он. – Я тебе расскажу про Сталинградскую битву.
И начинает говорить ровно, без запинки. Такая-то армия – туда, такая-то – сюда… «В середине декабря противник начал наступление и за семь суток подошёл к окруженной группировке на сорок километров. Тогда советское командование срочно задействовало резервы. Командующий Донским фронтом генерал Рокоссовский мощными рассекающими ударами…» Короче, всё – как по учебнику. (Сейчас я эту фразу с учебника и списал).
Я понимаю, что это не то, чего от меня ждут в редакции. Было неловко, но я его остановил.
– Вы, – говорю, – расскажите лучше что-нибудь из личного опыта.
– Из личного? – переспрашивает он. – Ну ладно… Как я уже говорил, командующий Донским фронтом генерал Рокоссовский решил мощными рассекающими ударами…
– Нет-нет, – говорю я. – Расскажите что-нибудь жизненное… Что прямо лично с вами случилось.
– Ну, не знаю, – говорит он. – Давно это всё уже было… Ну, про что, например?
– Ну, например, про солдатскую смекалку, – импровизирую я.
– Про солдатскую смекалку?.. А что! – встрепенулся он. – Есть у меня история про солдатскую смекалку!
Я обрадовался:
– Рассказывайте.
– Ну, слушай. Как-то раз пошел немец в наступление, и выбил нас с позиции. Мы отступили, а потом командир роты сделал проверку и обнаружил, что мы в том окопе пулемёт оставили. Говорит: «Если к вечеру пулемёта не будет, весь взвод – под трибунал».
Думали мы думали, что делать… Тут обед начался. И мы отправили нашего пулеметчика в соседний окоп. Те рубают, отвлеклись, он у них пулемёт и спёр. Вот так мы, благодаря солдатской смекалке, и спаслись, от трибунала.
Я сперва записывал, потом почувствовал подвох и спрашиваю:
– Он у немцев пулемёт украл?
– Да почему у немцев?! – веселится ветеран. – У своих же!
– Так теперь же они пойдут под трибунал, – удивляюсь я.
– И правильно! – говорит он. – А нечего клювом щелкать! Бдительность нельзя терять даже когда жрёшь!
Я подумал-подумал и говорю:
– Давайте, я про это все-таки писать не буду?
– А это уже твое дело, – отвечает он. – Моё дело рассказать, а ты уж, там, как сам хочешь…
Ну, и сделал я к празднику Победы интервью про Сталинградскую битву. Про то, как командующий Донским фронтом генерал Рокоссовский мощными рассекающими ударами.
Чёрт знает, что происходит…
Я уже писал, что когда мы чуть не поженились с Инной Поцелуевой, мы строго настрого решили: до свадьбы – ни-ни. И хоть мы и спали (в буквальном смысле) пару ночей вместе, но зарок блюли строго. А потом помолвку расторгли.
А за несколько лет до этого, живя в Алма-Ате, я познакомился с ребятами из группы «Алмата», показывал им свои песни, и одну они даже сыграли на конкурсе красоты «Алтын Гасыр» (золотая коса). Песню «Не давай мне думать».
Как связаны два этих факта – про «ни-ни» и про песню, сейчас узнаете. Да! Вскоре после моего возвращения в Томск я увидел алма-атинских ребят-музыкантов по телеку уже под названием «А’Студио», они пели песню «Джулия» и сразу прославились.
Так вот. Звонит мне как-то Инна и говорит:
– Юлий, я хочу познакомить тебя с одним интересным человеком, известным музыкантом. Приезжай сегодня в восемь в Академгородок, в гостиницу «Рубин».
О’k. Приехал. Инна меня встретила, повела в какой-то номер. Входим, а там – бас-гитарист «А’Студио» Володя Миклошич. Увидел меня:
– Юлик, привет! – кричит.
Я к нему:
– Володя!
Обнялись.
Инна говорит:
– Черт знает, что происходит. За одного я чуть замуж не вышла, за другого собираюсь, один в Томске, другой в Алмате, а они, оказывается, друг друга знают!
* * *Вскоре «А’Студио» всем составом перебрались в Москву, Инна перебралась туда же, и они с Володей поженились. Я приехал зачем-то в Москву, позвонил им, но Инна была в отъезде, дома был один Володя, и он позвал меня в гости.
Встретились, за разговорами выпили бутылку коньяку. Пришла пора спать, в квартире – одна, хоть и двуспальная, кровать. Завалились на ней вдвоём.
Утром приехала Инна, открыла дверь ключом, вошла, увидела нас и сказала:
– Черт знает, что происходит. Буркин в этой семье уже со всеми спал.
В подкорке
Недавно, в очередной раз встретившись в Москве с Володей Миклошичем, я рассказал ему следующую историю.
В Томске, в цокольном этаже под магазином «Академкнига» находилась первая в городе пиццерия с непритязательным названием «Пицца». Славилась она не только названным блюдом, но и тем, что хозяева, не имея лицензии на продажу спиртного, ничуть не возражали против того, чтобы посетители приходили туда «со своим».
Так вот, как-то зимой, почти в тридцатиградусный мороз, мы с одной девушкой отправились туда. И недалеко от входа увидели лежащего в сугробе лицом вниз человека. Учитывая температуру, он в любой момент мог замерзнуть насмерть, если еще не замерз.
Я, наклонился, перевернул его. Изо рта у парня шел пар: он дышал. Жив. Надо было его спасать, и лучше это было делать не в одиночку. Забежал в «Пиццу»:
– Ребята, помогите парня в тепло занести, он у входа лежит, замерзнет!