Ходит дурачок по миру

Ходит дурачок по миру

Н.С. Буторов

Встреча как встреча.

Солнце палило немилосердно, ласково облизывая гуталинового цвета асфальт. Жара. Зной. Духота. Лето в самом соку, без единого намека на ветерок. Деревья замерли в столбняке, точно мертвые – не шелохнутся, не вздохнут. А так хотелось!

Вот и я, шагом в метр, не торопясь, бреду под расстрелянной тенью предательской растительности. Обмундирование: белые клетчатые штаны и черная рубаха навыпуск. Вот же цирк, но служба есть служба, пусть и учебная. Деваться некуда. Говорят, хороший вид – залог успеха на студенческом поприще. Похоже на бред, но правила есть правила.

Иду, значится, от дома до остановки, варюсь в собственном соку, попутно косясь на прохожих – недостойных, не имеющих чести носить сей достопочтенный наряд. Паскудники в майках да шортах щеголяют, а ты…

Один фонарь, второй, третий… Остановка.

Небрежно приваливаюсь к нагретой стеночке, терпеливо высматривая свою троллейбусную карету. Никого не трогаю, предаюсь созерцанию увядающей природы. И тут – бам! Как вам это понравится? Прилетает снаряд. Мощный, раскатистый, во всю ширину неприятельской ладони – прямиком между лопаток. Волна боли быстренько расходится во все стороны, аккуратно приглаживая рубашечную ткань к моей соленой, вспотевшей спине.

А ведь только вчера постирал!

Первое – оцепенение. Сиюминутное осознание подлости нападения. Потом – громогласный гнев. Разворот на 180 градусов, кулак занесен, благой мат уже готов сорваться с языка… И всё обрушивается в ничто.

В полуразвороте и застыл, уставившись в рожу обидчика. А обидчик – подлюга большущий, крепко сбитый, плечистый. Задним умом соображаю: не одолею. Так еще и очертания до боли знакомые… Солнце опять не помощник – слепит в глаза, а детину силуэтом замазывает. Короче, ступор. Не понимаю, что делать.

А мерзавец стоит и хохочет, довольный как слон.

«Ладно, – думаю про себя. – Была не была. Втащу хоть один разок, а дальше пусть бог или судьба – кто там главнее? – решает исход».

Сжимаю застывший кулак, вновь пускаю инерцию, напрягаю сухожилия… И раздается знакомый хрипловатый бас:

– Ну ты и смешной!

Где-то на задворках сознания начинает скрестись память. Судорожно перебираю варианты. Озарение!

Приподнимаю голову, выпячиваю глазенки из-под обугленных солнцем век – рожа-то знакомая!

– Ёптвою мать… Смирнов? Партизан сраный! Что ж ты за человек такой?!

– Нормальный человек, – не переставая лыбу тянуть, отвечает мой старый знакомый. – Это ты шуганный, как ёж в тумане. Ах, сколько лет, сколько зим! А ты всё такой же: смурной, сгорбленный придурок.

– Ах, сколько лет, сколько зим! – парирую я, оскалившись. – А ты всё растешь. Только теперь не вверх, а вширь.

– Ты что, обиделся, что ль? – его ухмылка становится еще шире.

– Нет! Че мне на блаженных обижаться?

Тут уже я расплылся в добродушной улыбке и протянул руку, которой только что хотел вмазать.

– Ну и рожа у тебя, Смирнов! Страшная! Страшная, но родная.

– М-да, – флегматично протянул он. – Без взаимных любезностей у нас ни одно предложение не обходилось. Хорошо хоть что-то в этом мире не меняется.

Друг ответным жестом вцепился в мою руку – и она почти утонула в его здоровенном кулачище. Рукопожатие было честным, на грани хруста, по-старому.

Вообще-то Смирнов, он же Иван, человек, в сущности, хороший. Просто молодой. Хотя этот грешок у всех за пазухой водится – я и сам не лучше.

Мы с ним на школьной скамье пять лет, от звонка до звонка, бок о бок отсидели. Какой дуростью только не промышляли! Порой, глядишь, и учились – но это редко, честно говоря. В основном пребывали в благом безделье, сотрясали воздух в классе и нервы педагогам. Но наше коронное – это споры. Спорили обо всем и ни о чем, от формы Земли до смысла жизни. Часто получали за это, частенько и сами вламывали за компанию сопричастным. Обалдуи, что с нас взять? Одна только литература нас и спасала – вытягивала, как спасательный круг, из самой гущи хулиганской пропасти.

Но потом… потом мне пришлось за ум взяться. А он мой позыв к знаниям не оценил. В его философской системе мироустройства хороший аттестат был чем-то вроде постыдного клейма, знаком капитуляции. Вот так и разошлись наши дорожки. Он ушел после девятого – на вольные хлеба. Я остался. А потом и дружба потихоньку на нет сошла. Не виделись года три, если не больше. А тут – на тебе! – такая резкая, солнечно-агрессивная встреча.

– А твоя-то знаешь не краше! – парировал Смирнов, осклабясь. – Зато я погляжу – цаца ты у нас теперь солидная! В костюмчике расхаживаешь, красавец.

– Какой я тебе цаца? Устав велит – вот и ношу. Будь моя воля, разодрал бы всю эту тряпку к чертям собачьим! Ладно я… Сам-то, я смотрю, тоже не брезгуешь – буржуйствуешь потихоньку.

– На основе чего выводы столь смелые?

– Да вот, слушок до меня дошел, – сделал я таинственное лицо. – Что работку ты себе не пыльную выцепил. Чистую, денежную.

– Не припомню, чтоб у слухов ноги отрастали, да еще и расхаживать они начинали, – Смирнов прищурился. – А тебе, друже, поменьше пить надо. Источники твои сомнительны.

Я скуксил морду в утрированном презрении.

– Не юли! Прекрасно знаю, откуда у тебя слухи берутся. Только за бутылкой по-настоящему слушать начинаешь – вот все тебе и рассказывают.

– Ёрничаешь, как всегда! – утвердил я.

– Упаси боже! – воздел он руки. – Я по-дружески поправляю. Как всегда.

Он и правда мне в школе здорово помогал с русским. Я был до ужаса безграмотен, но с языком подвешенным. Он же знал правила.

– А что до работы… – Смирнов махнул рукой, делая вид, что отмахивается от мухи. – Совершенно обычная. Без излишеств, но хватает.

– И где же ты свою трудовую лямку тянешь, о мой не пыльный труженик? – не отставал я, чувствуя, как возвращается та самая, давняя манера разговора – на грани между подначкой и искренним интересом.

– Много где, по-честному. На местном канале сценаристом подрабатываю, в газетах публикуюсь, бумагу порчу, короче. Но вскоре, глядишь, всё изменится. Сваливать из этого болота пора, подальше от петровских кущ. Засиделся.

– Отважные планы, – кивнул я, чувствуя легкий укол зависти к его ясности.

– Планы может и отважные, но без фортуны – никуда. А она, благо, меня пока в фаворитах держит. Без деталей – рассказ долгий выйдет. Но я доволен. Чувствую себя на своём месте, дело по душе.

– Что-что, а писать ты всегда любил, – усмехнулся я. – Какие сочинения выходили… эх, паршивые до нельзя!

– Пошёл ты! – с лёгким смешком отмахнулся друг. – Сносные они были.

– Конечно, после того как я над ними поработаю. Даже читать можно было.

– Вынужден признать, талант у тебя водился, – сдался Смирнов. – Но мне и без него, и без дипломов свезло. А вот ты как? Всё грызёшь гранит науки? На красный метишь?

– Какой там красный… – я махнул рукой. – Кто кого ещё грызёт – не понятно. С миру по нитке – знания собираю. А главное, чему учусь – сам не понимаю. Вот вроде на эколога пошёл, а чувство складывается, будто на психолога или маркетолога лепят.

– Ну, что востребовано, то и дают, – философски заметил друг.

– Так вот те и проблема! – я оживился, наконец-то выплеснув то, что копилось месяцами. – На редких профильных парах все уши прожужжали: мол, экологов не хватает! На предприятиях, куда на экскурсию водят, тоже кричат, что нужны. А на деле – никому мы не нужны оказываемся. Хрен куда устроишься. Если место найдёшь, то будь добр за пятнашку батрачить, а потолок зарплаты – всего-то двадцать. Может, это из-за того, что нас психологиям да маркетингу учат?

– Может, – пожал плечами Смирнов. – Только на кой вас тогда этому учат?

– И я не понимаю! – почти выкрикнул я, и в голосе прорвалась вся накопленная горечь и растерянность. На миг воцарилась тишина, нарушаемая лишь гулом города. Я сглотнул, пытаясь взять себя в руки. – Ладно, забей. Нечего душу тут изливать. Так, где ты там, говоришь, обитаешь? На каком канале-то?

Смирнов внимательно, почти по-докторски посмотрел на меня, но тронуть больную тему снова не стал. Видимо, решил, что сейчас не время.

– На «Городском», – ответил он просто. – Передачи про местных чудиков делаем. Истории собираю. Знаешь, как у Гайдара – «обыкновенные биографии в необыкновенное время». Только время у нас, походу, самое обыкновенное, а биографии… ну, всякие бывают.

Он умолк, давая мне перевести дух. А потом добавил, глядя куда-то поверх моей головы:

– Слушай, а ты сам… тебе это хоть интересно? – Смирнов задал вопрос уже без иронии, по-деловому, будто с ходу оценив всю ситуацию. – Вся эта экология… Или ты просто по инерции едешь, потому что когда-то нацелился?

Вопрос повис в раскалённом воздухе, прямой и неудобный. Честного ответа у меня на него не было.

– А я ж тебе твердил: вали со мной! – Смирнов качнул головой, словно до сих пор не мог этого понять. – Подальше от этих снобских кабинетов и профессорской мысли. Сам бы научился всему, что нужно, в десять раз быстрее.

– Э, не, брат. – Я усмехнулся. – Везение – штука капризная. Одному улыбнется, другому – фигу. Пропал бы я в океане жизни. Или еще того хуже – в армейской казарме.

– Слушай, а ты с экологией-то… прям серьезно?

– Походу, да, – легко ответил я, пожиная плоды своего выбора.

– И не пишешь ничего? Как в былые времена?

– Нет ни сил, ни времени, ни желания.

– Жаль. Получалось-то хорошо, – вздохнул Смирнов, и в его голосе впервые прозвучала не подделка, а искреннее сожаление. – Знаешь, может, отдашь старые записи? Я бы мог их где-нибудь опубликовать. Глядишь, что-то и выйдет. Не экология, конечно, но…

– Пустое, все пропало.

– Эх, обидно, – он покачал головой. – Надеюсь, не зря ты свои рассказики на формулы променял.

– А как я надеюсь! – вырвалось у меня с горькой иронией. – Только вот жребий брошен, и отступать некуда – позади Москва!

Сочувственным взглядом одарило меня грубоватое лицо товарища. Истинно гопническая рожа, скрывающая живой ум, добавляла комичности этой обыденной жизненной драме.

– Впереди вся жизнь, – сказал он просто. – Но если что-то напишешь – будь другом, дай мне. Не опубликую, так хоть подчерпну для себя чего.

– Вряд ли. Обещать не буду. Ну, если вдруг…

– Отлично, – кивнул Смирнов. – Большего мне и не нужно.

Тут у меня зазвенел телефон. Будильник. Тревожный звоночек для моей неискоренимой пунктуальности. Я быстро объяснился, похлопал друга по плечу и вскочил в первый попавшийся автобус. Конечно, мы пообещали встретиться когда-нибудь, основательно потрендеть за жили-были. Обычный набор обещаний, которым не суждено сбыться.

Или же…

Глава 1

Учебы славное дыхание.

Каменистый лик здания универа, сурово насупившись, следил во все окна за моей нервной, торопливой походкой. Опаздываю!

Тяжелая дверь издевательски медленно поддалась, со скрежетом пропуская меня внутрь. В нос тут же ударил землянистый запах гардеробного тлена. Сколько лет эти пропитанные потом, слезами, дешевыми духами и тоской куртки всех мыслимых оттенков одиноко висели на стальных крючьях, ежедневно впитываясь своим смрадом в белесый бетон? Страшно подумать. Некоторые запахи, в отличие от своих хозяев, до сих пор жили в кулуарах учебной Мекки.

Я быстро миновал эту «ароматную» историю, спеша к лестничной цитадели. Взобраться на которую стоило немалых сил.

В мыслях – хаос. Придуманные отговорки ураганным потоком носились по разуму, каждая прельщала по-своему. Но что же выбрать? Пролёт, пролёт, отдышка, матерный шёпот самому себе, ещё пролёт… нужный этаж. К этим пяти этажам невозможно привыкнуть, будь ты хоть трижды спортсменом! Что уж говорить о рядовых гражданах, не посвятивших себя подвигу, – к коим я и относился.

Время предательски текло своим чередом, злобно наращивая минуты моего опоздания.

Коридор, выкрашенный в блевотно-зелёный цвет, казался бесконечным. Пришлось ускориться, хотя дыхалка бастовала, требуя сбавить обороты. Вечная борьба тела и разума. Картины известных художников, чередующиеся с портретами славных выпускников, типографскими глазами цепляли мою спину, недоверчиво провожая пока ещё живого и никому не известного студента. Будь моя воля – всех этих паскудников со стен бы снял и в печь!

И вот она, заветная дверь. Лёгкое нажатие, привычный скрип – началось.

– Божешь ты мой! Объявился-таки!

Началось. Колхозное утро. Куратор и по совместительству научный руководитель сегодня явно был не в духе.

– Извините, я…

Меня самым грубым образом прервали.

– Не нужны мне твои оправдания! – её голос звенел, как натянутая струна. – Я же всем вчера говорила, по-человечески: не опаздывайте! Проверка ходит по этажам!

Я быстро обвёл виноватым взглядом маленькую аудиторию. За партами восседало человек пять, от силы. Из двадцати пяти. Картина привычная, но именно сегодня, по иронии судьбы, должна была свершиться метаморфоза. Не судьба.

– Ладно, проверка! – не унималась она. – Дипломы разбираем, скоро сдача, экзамены! А всем, как всегда, пофиг. Опаздывают на тридцать минут! – Полнейшая ложь. Я опоздал на двадцать пять. – Вообще не приходят! Будто мне это надо!

Она замолчала, давя на нас тяжестью своего взгляда. В воздухе повисло молчание, густое, как гардеробный смрад внизу.

Любой студент понимает, что именно ей это и надо. Деканату нужны цифры, рейтинг. Рейтинг пекут из баллов за дипломы. За дипломы в ответе куратор – Иванова Анна Валерьевна, бестия, в чьём подчинении пребывает моя жопа и жопы остальных двадцати четырёх болванов. И если мы, хотя бы половиной нашего дружного коллектива, не обеспечим более-менее приличный показатель, ей «сделают внушение» в светлом кабинете, прямо на ковре у ректора. Тяжела жизнь бюджетника, ох тяжела.

– Всё, садись! – видимо, столь низкая посещаемость окончательно деморализовала Валерьяновну, ибо я и ожидать не смел столь мягкого разбора полётов. – Хотя нет, постой. Скажи-ка, ты расписал вторую и третью главу?

Твою ж мать!

– Ещё нет. С источниками возникли проблемки. Не могу найти оригиналы статей, а по обрывкам не хочется писать основу.

– Ты издеваешься? Я дня два назад притащила тебе обе книги – Журавлёва и Докучаева! Там даже закладки сделала!

– Там… весьма обрывочны сведения. Я пытаюсь найти полный вариант.

– Это и есть полный вариант! Боже, просто переписывай оттуда! Чтобы за выходные было сделано, понял?

– Так точно!

Благо, язык подвешен. Кураторша не на шутку разозлилась. Над левым глазом вспухла синяя вена, грозящая лопнуть в любой момент, а учитывая её возраст, это уже переставало быть шуткой. Лицо покраснело, в глазах бесновались адские огоньки. Жаль, она не умеет толком ругаться – для образа строгого преподавателя у неё есть всё, кроме голоса и самоуважения. А без обоих пунктов о какой строгости может идти речь? Голос навсегда останется объектом насмешек – кто всерьёз воспринимает писклявых, да ещё и картавящих людей? А отсутствие пиетета перед собственной персоной не оставляет студентам ни страха, ни почтения. Наверное, поэтому и пришло лишь шесть более-менее ответственных – относительно, конечно – бакланов.

Я прошествовал к парте под аккомпанемент минутной тишины – паузы, взятой преподавателем на осознание тщетности бытия и ничтожности человеческой судьбы в рамках общественной системы.

Уселся. Слова вновь полетели в пространство аудиторских стен, тягучие и безнадёжные.

Следующий час нас пичкали информацией – где-то примитивной, в чём-то абсолютно бесполезной. Всё, как всегда, за исключением еле уловимых, но всё же проступивших пораженческих ноток в голосе Валерьяновны. Она уже подбирала оправдательные слова для ректорского ковра. И правильно делала.

А меж тем минуло время, отведённое на образование. Не прозвенел звонок – он у нас сломался ещё на первом курсе, – но внутренние часы у всех отщёлкнули синхронно. Преподаватель, заметив этот коллективный, почти звериный инстинкт, немедленно схватила свой потрёпанный портфель и поспешила удалиться, словно боясь, что её задержат. Дверь захлопнулась.

– Хрен мы сдадим! – тут же раздался первый пораженческий клич Вована.

– Да ладно тебе, – с хищной ухмылкой прокартавил Ярослав. – Троечку нарисуют и отпустят с богом. Прямо к кирзовым сапогам. Им как будто не впервой.

– К сапогам не охота, – мрачно вставил я, роясь в сумке.

– Охота не охота – другой вопрос. Надо – вот что главное. На инвалидов вы трое не похожи, значит, родину защищать годитесь.

– Ну ты, Ярик, чистая крыса, – подключился последний живой дух из мужской братии. Его звали Горем, хотя на самом деле – Егор.

Женский дуэт пока оставался в стороне, не вмешиваясь в чисто мужской разговор, но их молчание было обманчивым.

– С чего это я крыса? Я чтоль виноват в своей плоскостопии?

– Знаем мы твою плоскостопию! – фыркнул Горе. – Как три километра бежать – так ноги отваливаются, а как в футбол за мячиком десяточку намотать – так первый. Чистый жид.

– Я таки не понимаю, за шо ты мне строишь нервы! – на неуклюжий одесский манер, словно из «Ликвидации», возопил Ярик, призывая Горе к ответу.

– Ладно вам, про армию ещё рано думать! – его голос стал резче. – А чтоб за диплом тебе хотя бы троечку нарисовали, Ярик, надо этот самый диплом в репертуаре сорока страниц заиметь. Я сильно сомневаюсь, что ты такое смонстрячить успеешь.

– Как-нибудь да сумею!

– С твоей-то соображалкой? Нифига!

– Да из вас четверых, уродов, никто и название диплома без ошибки написать не сможет! – как всегда тактично вклинилась в разговор светоч знаний нашей группы, по совместительству редкая стерва Варвара.

– Я знал, что ты в нас веришь! – немедленно парировал Ярик.

– Точно не в тебя, Боря, – холодно отрезала она, и это моё имя прозвучало как клеймо. – Ты завалишься на собственном же вступительном слове.

– Признаю, шансов не много, – вздохнул я. – Вот меня только одно удивляет: каким хером столько народу умудрилось поступить на экологов, ничего не смысля ни в экологии, ни в биологии, ни в химии? Кроме тебя, конечно же, Варя.

– Не подлизывайся, помогать не собираюсь, – она даже бровью не повела.

– Попытка не пытка, – признал я поражение. – Но вопрос всё равно открыт.

– Я хоть и не Варя, но кое-что понимаю, – неожиданно, тихо заговорила Алла. Последний молчаливый оплот пал. – И поступала я осознанно. Мне за природу обидно.

– Знаем мы, как тебе обидно, – немедленно клюнул Ярик. – Аж бутылки из-под пива в лес выбрасываешь, ибо лишний раз земельку топтать до урны – это плодородный слой губить.

– Было то один раз! И то я пьяная была! – вспыхнула Алла. – Сморозила. С кем не бывает?

– Зато какой раз показательный! – не унимался Вова.

– У меня всего один раз, и я после этого на херову тучу субботников отходила. А ты вон бычки налево-направо кидаешь. Около курилки половина точно твоя.

– Да! – чуть ли не с гордостью согласился Вова. – Но мне и на экологию насрать. А отвечая на вопрос Бори, в тысячный раз повторюсь: идти больше некуда! С одной географией не разгуляешься.

– У меня в принципе так же. Ну не на географа же идти, в конце концов, или туриста. Правда, надо было получше изучить, чем географ, собственно, после занимается. Я-то думал, одна дорога – в учителя. А эти паскуды, оказывается, во все щели лезут и наши места отбирают. Но че уж щас воздух сотрясать, – грустно закончил Ярик.

– Ну а ты, Горе?

– У меня ещё проще. Батя на заводе начальник цеха, полжизни дома ноет, как ему «зелёные» кровь портят. Мы с ним не в ладах. Вот и попёрся на зло.

– Замечательно. Итого выходит: лишь один из пяти опрошенных реально имеет знания, но не имеет интереса, и ещё один не имеет знаний, но имеет интерес. Чудно! – подвел я черту.

– А ты к чему тут свою телегу припёр? – на высокоинтеллектуальном жаргоне спросила местная Мария Кюри.

– К одному-единственному, Варенька. Хана экологии в нашей стране с такими кадрами!

– Только дошло? Три года сидел, слушал про трын-траву и только под конец четвёртого сообразил?

– Дошло давно, осознал только сейчас. Экологии в стране не просто хана – ей пиздец! Ведь никто и не заинтересован в том, чтобы нас учить. За все курсы толковый препод один был – и тот помер! Все остальные – голимое фуфло, трясущиеся только за статистику. Вся профессия – одно разводилово, игра в салки. Одни придумывают тупые законы, чтобы содрать налоги и поживиться на штрафах, другие всеми силами отмазывают производства от этих самых налогов и штрафов. А выбросы как небо портили, так и продолжают спокойно портить! Сами же, своими глазами видели на практике. Местные экологи жопу рвут, ночами не спят, думая, как бы ещё выторговать себе квоту на превышение лимита по загрязнению, чтобы премию в конце месяца получить!

– Ты нас на революцию зазываешь, чтоль? Долой государство и промышленность, долой закоренелые представления о мире! Да здравствуют хиппи, любовь, природа! Ленон засраный! – передразнила меня Варя, скривив губы в ядовитой усмешке.

– Ни к чему я вас не призываю, дорогая! – парировал я, чувствуя, как нарастает знакомая пустота. – Я лишь констатирую факт: профессия у нас – бесполезное говно, и сами мы – бесполезное говно. И будем мы никем, за пятнадцать-двадцать тысяч. Серые люди, презираемые всеми, «борющиеся» ни за что. Если, конечно, тут вообще применим термин «борьба».

– Перспективы так себе, – задумчиво протянул Вова, уставившись в окно. – Поэтому надо в бизнес или в айти уходить. Вот там бабки. А экология – реальный порожняк, как Боря и сказал. Ловить нефиг, если только знакомых в «Газпроме» нет. Да, Варя?

– Че ты лыбу давишь? – вспыхнула она. – Я ж не виновата, что у вас всех родители никчёмные, да и сами вы тупые, как дерево.

Дружный, всё-таки, у нас коллектив. А главное – сплочённый и «перспективный». Далее полились взаимные оскорбления, разбирательства, соревнование в том, кто же всё-таки убогий. Рутина, одним словом. Лишний раз тонуть в трясине разъяснений придурковатости того или иного субъекта, по ошибке называемого человечком, мне не хотелось. Я молча проглотил свою порцию оскорблений, раздосадовав товарищей отсутствием должной реакции, и меня оставили в покое.

За покоем подкралась тишина – под руку с новым преподавателем, знаменуя начало следующей пары. Следующей никчёмной пары.

День клонился к концу. Объёмы, квоты, расчёты и гектары лесов проползли сквозь короткий тоннель сознания, зашли в правое ухо и беспрепятственно вышли из левого, не оставив ничего, кроме легкого гула.

За окном ещё цеплялись за землю редкие лучи света, предвещая алую дымку заката, но в целом город уже покорно отдался во власть жёлтого света дорожных фонарей и холодного неона витрин.

Одногруппники спешно собрали вещички и устремились в свою жизнь, отбросив до завтра претенциозный скрежет учебных дел. Я рассеянно вышел последним, оставив преподавателя наедине с пыльными стенами.

Но покой мне только снился.

– Борис! – прорезал тишину знакомый голос из конца коридора. – Че ты как червяк ползёшь? Я тебя уже минут пять жду!

– К вашим услугам, Варвара, – нарочито вежливо сказал я, сопроводив слова показушным реверансом.

Плохой из меня вышел бы придворный – из-за этого долбанного реверанса я чуть не шмякнулся на бетонный пол, слишком уж перестаравшись с вытянутой ногой. Но одногруппнице мгновенная карма явно пришлась по вкусу. Её лицо расплылось в ухмылке, переросшей в короткий, но довольный хохот.

– Ну и индюк! Слушай, можешь мне в одном деле подсобить?

– Что за дело?

– В общем, связалась я тут с одним фраером-красавчиком. Месяц побегали – и разбежались на не самой приятной ноте. И короче, осталась у меня на его хате одна цацка дорогая. Сумочка, батяня из Парижа приволок. Честное слово, забыла – и забыла, хрен с ней, пусть подавится, паскудник. Но вот батя мой хочет, чтобы я с ней на званом ужине продефилировала, корешей его впечатлила. Теперь она мне позарез нужна.

Я понимал её через слово. Ей-богу, будто с уголовницей говорю. А самое парадоксальное: стою и смотрю на эту высокую, красивую, одетую по-человечески девушку – с красным дипломом, с умными глазами – и поражаюсь. На семинарах, перед преподавателями, она говорит на чистейшем русском, без сучка без задоринки, цитирует Пушкина и Есенина с таким выражением, что мурашки по коже. Но стоит беседе принять неформальный оборот – сразу вылезают блатные аккорды, мат и всяческие словечки, унижающие человеческое достоинство. Как такое возможно? Четвёртый год бьюсь, пытаясь разгадать этот феномен. Всё тщетно.