Собака Баскервилей из села Кукуево

Дизайнер обложки Лилия Казанцева

Корректор Нина Берестовская

© Александр Сергеевич Елисеев, 2023

© Лилия Казанцева, дизайн обложки, 2023

ISBN 978-5-0060-7724-9

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Все персонажи и события вымышлены. Любые совпадения имен, названий, географических мест и дат случайны.

С благодарностью жене, уделившей столько внимания обсуждению сюжета, чтению и редактированию текста, а также моральной поддержке автора.

1

«Меня зовут Бонд… Джеймс Бонд», – сумел удержать я вертевшийся на языке ответ на незатейливый и очень предсказуемый вопрос, заданный прокурором.

– Значит так, Виноградов Сергей Егорович, – строгим и несколько отчужденным голосом сказал прокурор, – у нас тут места особенные. У вас в городе всё, конечно, не так, но придётся тебе учитывать! Ты здесь неизвестно на сколько, а мы здесь… понимаешь, живем всю жизнь.

Тавтологии его явно не пугали. Я внимательно и преданно смотрел в глаза прокурора, что давалось с большим трудом, поскольку тот постоянно отводил взгляд и смотрел куда-то мимо меня с таким упорным искусством, как будто прослужил лет тридцать при византийском дворе, или окончил школу-студию МХАТ.

– Комнату в общежитии получишь, – одобрительно кивнул прокурор.

– Не надо, спасибо, я сам устроюсь, – поспешно отказался я.

– Ну, дело хозяйское, – не стал настаивать мой новый начальник, однако и облегчения в его глазах не появилось, конечно, ему абсолютно по барабану мои жилищные проблемы.

Атмосфера незнакомого, впервые увиденного кабинета, с угрюмой пылью и коричневато-серого цвета казенной обстановкой ощущалась не то чтобы очень уж угнетающей, но весьма недружелюбной, по-чужому холодной и строгой. Хотелось скорее уйти, упасть на свое рабочее место, отгородиться от окружающих ворохом служебных бумаг, взять передышку, прийти в себя, оглядеться на новом месте. Не очень-то я адаптируюсь в непривычной обстановке. А тут еще, как назло, забыл имя-отчество прокурора. Не то Степан Валентинович, не то Валентин Степанович, а может, вообще Виктор Сергеевич? Да нет, вряд ли… Простой выход быстро пришел в голову: сидя лицом к прокурору, я скосил глаза на крышку стола и с облегчением увидел поверх пачки пыльных бумаг постановление с резолюцией в правом верхнем углу: «УТВЕРЖДАЮ» Прокурор Средневолжского района Бугаев В. С.»

– Семен Валентинович!! Разрешите приступать к исполнению обязанностей? – мой голос должен был звучать молодцевато и бодро, а прозвучал надрывно, по-детски, нет, совершенно по-идиотски. И, к тому же, О УЖАС!!!! Я перепутал. Конечно Валентин. И даже не Семенович, а Степанович! Но, как говорит избитая истина, слово – оно, конечно, не воробей.

К моему удивлению, Валентин Степанович Бугаев, младший советник юстиции, прокурор Средневолжского района, пропустил мою досадную непростительную ошибку мимо своих прокурорских ушей, и, очевидно, думая о чем-то своем, вяло махнул рукой:

– Топай, Сергей… Егорович, топай!

Моя «база», как модно было говорить среди следователей (нахватался на преддипломной практике) – двадцать третий кабинет. Удивительным было уже то, что он находился на первом этаже прокуратуры, и был тут вообще только один. Первый этаж общего для прокуратуры и отделения милиции здания имел два отдельных входа. Со стороны райотдела милиции на первом этаже располагалась дежурная часть, камера временно задержанных, кабинет дознавателей ГИБДД и многое другое; на втором этаже скромно сидел начальник милиции, а рядом ютился уголовный розыск. С обратной симметрией, в прокуратуре района на первом этаже помещался только кабинет следователей, а на втором – кабинеты прокурора и заместителя прокурора, канцелярия и еще неизвестно какие комнаты, которые были всегда заперты, вероятно, там предполагались камеры вещественных доказательств и архив, а на деле прокурор его знает, что там могло храниться.

Кабинет номер двадцать три произвел бы удручающее впечатление на любого любителя кабинетов. Он был очень пыльным, очень местечковым, очень некомфортабельным и очень глупым. Знаете, бывают такие кабинеты, в которых, даже ненадолго заглянув, ощущаешь себя ничтожным и бренным; кабинеты, которые мудро смотрят на тебя, снисходительно предлагая к пользованию потертый десятилетиями заслуженный-презаслуженный стул, и которые повидали уже многое, много больше того, чем являешься ты. А есть такие модерновые, агрессивные кабинеты, которые норовят потопить тебя в буднях, без тени чванства, но с расчетливостью дельцов усадят посетителя в кресло, что окажется уютным не более пятнадцати протокольных минут, а после выплюнет тебя и позабудет, как и те сотни людей, твоих предшественников, чьи отпечатки задов и гул голосов таяли в памяти прямо пропорционально ниспадающему коммерческому или политическому интересу. Кабинет номер двадцать три был совершенно другим.

Это был действительно глуповатый кабинет, ибо не удосужился даже обзавестись собственной аурой и неподражаемой атмосферой. Более всего он напоминал собой салат, но не прославленный в веках винегрет, и не почетный праздничный оливье, где пестрая палитра продуктов уложена в единый и гармоничный ряд, а тот народный салатик, рецепт которого начинается словами: «Если гости застали тебя неожиданно, берешь все, что у тебя оставалось в холодильнике, мелко нарезаешь и…».

Начнем с того, что кабинет имел светлые выцветшие обои в цветочек, более подходящие для мещанской спаленки, нежели для стен присутственного места. В углу на основательных ножках врос в пол приземистый сейф дореволюционной, ну, в крайнем случае, начала века, конструкции. На подоконнике стоял заплесневелый графин приблизительно такого же возраста. Два стола располагались в свободных углах кабинета, один из которых также был архаичен, или антикварен, если угодно. Обитый черной клеенкой по столешнице, с цельными деревянными массивными ножками, он явно подходил бы какому-нибудь полицмейстеру более, чем следователю прокуратуры начала двадцать первого века.

Второй стол словно выплыл из советских времен, похожий на ученический, полированный, с выдвижными ящиками и изрисованной ручкой и исчирканной ножом поверхностью. Верхний ящик стола не закрывался до упора, а нижний лучше было вовсе не трогать, потому что он выскакивал из пазов и рассыпался на четыре части, заклеить которые было нечем, а собирать и аккуратно засовывать обратно невыносимо. Надо ли говорить, что второй стол достался мне.

Помимо столов в кабинете имелся шкаф для верхней одежды, куда можно было не без труда пристроить куртку и шапку, несколько разнокалиберных стульев различного возраста и стиля, да пара тумбочек. Все предметы мебели, включая мой стол, были завалены вещественными доказательствами и папками с уголовными делами. Тут были какие-то старые тряпки, пустые банки, ножи, запечатанные в полиэтиленовые пакеты. На полу стояла кадка с засохшим цветком. У стены между шкафом и сейфом притулился стул, на котором дремала древнейшего вида старушка в шляпе, положив на колени высохшие тонкие кисти рук.

Следователь прокуратуры, юрист второго класса Денис Зосимович Алексеев, теперь мой сосед по кабинету, поднялся из-за полицмейстерского стола и протянул для пожатия руку. На вид было ему около сорока с небольшим лет, высокий, тощий, одет в потертый костюм фасона «в сельском клубе праздник» серо-коричневого цвета и светлую рубашку без галстука, на голове копна плохо расчесанных волос темно-русого цвета с чуть пробивающейся сединой, лицо украшали усы. В общем, эдакий типаж пятнадцати-двадцатилетней давности. Из-под расстегнутого ворота рубашки старшего следователя выглядывала тельняшка.

– Старшина морской авиации. В запасе, – проследил за моим взглядом новоприобретенный коллега и, надеюсь, в скором времени товарищ по работе, – теперь вот следователем служу. Старшим.

– Виноградов Сергей Егорович, можно просто Серега, назначен следователем, – я попытался покрепче пожать протянутую руку.

– Служил? – поинтересовался Денис Зосимович с интересом, но с явным сомнением оглядывая мою слегка полноватую фигуру и очки.

– Никак нет, – по возможности дружелюбным голосом постарался сказать я, – приступаю вот только.

– Ну, добро, Серега, приступай, – кивнул Денис Зосимович, вернулся на свой стул, выбил умелым щелчком из картонной пачки сигарету без фильтра и, закурив, углубился в чтение каких-то бумаг. Комната быстро наполнилась вонючим дымом.

– А-а-а-а… Денис Зосимович, э-э-э-э-э… а это? – протянул я нерешительно. Денис Зосимович поднял глаза и следом за мной посмотрел в сторону спавшей старушки.

– Посетитель, – скучным голосом ответил следователь и вернулся к своей дымящей сигаретине и бумагам.

Я уселся за свой школьниковский стол, вытащил из кармана пачку «Винстона» и тоже закурил. Сосед по кабинету вновь поднял на меня глаза и посмотрел уже теплее. Я протянул ему свои сигареты предлагающим жестом. Денис Зосимович совсем растаял, улыбнулся и отрицательно махнул рукой:

– Не накуриваюсь такими, привык вот к этим, – и, вынув из кармана пиджака, показал мне алую пачку жуткой «Примы», которую я сам отваживался курить последний раз, наверное, лет десять назад, когда, еще будучи школьником, баловался с приятелями и особо выбирать курево было не из чего. А ещё моя матушка рассыпáла такие сигареты в шкафу, чтобы избавится от моли.

– Старушка эта – потерпевшая по одному делу тут, – снизошел до объяснений, подобревший к новому сослуживцу Денис Зосимович. Впрочем, я не был на него в обиде, вряд ли такому, как он, мужичку, мог с первого взгляда понравиться назначенный из областного центра коллега, плотный, коротко стриженый, одетый в джинсы и толстовку, к тому же в очках с золочёной оправой и с модной моделью пейджера на ремне.

– Её тут бандиты из квартиры выселили, жилье продали, а она на дачах тут обреталась, – продолжал следователь. Я уже понял, что слово «тут» он употребляет в самом широком смысле.

– К ее счастью, бандитов тех нашли, квартиру вернули, но бабушка всё ходит тут, жалуется. Старенькая совсем. Маразм, видать, хватил. Приходит каждый день. И выставить ее неудобно, – вздохнул Денис Зосимович.

В это время старушка проснулась, оглядела кабинет осоловелым взглядом и строго спросила меня:

– А кош… шки мои где? Где кош… шки я спрашиваю у вас?! – с особым акцентом на «ш» прошамкал ее архаический рот.

Признаюсь, я не нашелся, что ответить.

– Аполлинария Захаровна-а-а, – ласковым голосом пропел мой сосед по кабинету, – нету давно уж ваших кошечек, забрали их чужие люди. Идите домой, пожалуйста.

– Да Вы ш… што? Это же кош… шмар! – сердито проскрипела старуха. – Они же не смогут без меня. Найдите их немедленно! Где мои кош..шки?

Денис Зосимович не ответил, минутой ранее зазвонил телефон и он, взяв трубку, теперь негромко и сердито отчитывал кого-то за неявку по повестке.

Я тем более не готов был вступать в полемику с настырной старушенцией и принялся разбирать вещи на своем новоприобретенном рабочем месте. Перетаскав со стола на шкаф папки закрытых и приостановленных уголовных дел, место которых было в архиве, но там, по словам все того же Дениса Зосимовича, «прокурор себе погреб устроил личный и картошку хранит с капустой в мешках тут». Сложив в какую-то коробку пакеты с ножами, лоскутами ткани, бутылками, перчатками и еще черте какими предметами, я протер стол мокрой тряпкой, позаимствованной из совсем уж древних и ненужных вещдоков, после чего сгонял в соседний магазин, где был отдел канцтоваров и прикупил себе пару ручек, карандаш и пачку бумаги, потому как ничем подобным, как выяснилось, нас снабжать не собирались, точнее, собирались, но неизвестно, когда точно.

Весь местный «офисный» инвентарь состоял из старой печатной машинки, к которой я поначалу и подходить-то не рискнул, станка для сшивания томов уголовных дел, огромного допотопного дырокола и калькулятора, который, как несложно было догадаться, тоже когда-то являлся вещдоком по уголовному делу. Два видавших виды телефона и мой собственный пейджер – вот и вся оргтехника, имевшаяся в нашем распоряжении. Ни о каких компьютерах, принтерах и факсах, конечно, даже речь не шла. Ну ничего, думал я, протоколы можно и от руки писать, обходились ведь когда-то люди без современных технологических средств.

Зато на шкафу мне удалось обнаружить чудесную настольную лампу коричневого цвета. Хоть она и была, как многое здесь, старинной, зато солидной, массивной и работала, а значит, потеря зрения в ближайшее время мне не грозила. Хотя я и надел очки в первый день новой службы больше для солидности, чем для улучшения зрения, кабинет был сумрачный и темный настолько, что глаза сильно напрягались без дополнительно освещения, к тому же свет настольной лампы создавал некоторый уют. И конечно я уж вовсе не собирался светить ею в глаза подследственным, как иногда показывают в пошлых полицейских кинофильмах, что можно было бы предположить, а так просто, создавал себе интерьер.

Приведя наконец в порядок рабочее место, я с сознанием дела закурил и приготовился расспрашивать Дениса Зосимовича об особенностях жизни и службы «тут», но вдруг у меня на столе, вызвав ассоциации с известным стихотворением Чуковского, зазвонил телефон, и говорил там вовсе не слон, а наш прокурор Степан Валенти… э-э-э… Валентин Степанович, повелевший мне срочно зайти.

2

Вернулся я минут через пятнадцать, озадаченный первым поручением. Прокурор все с тем же отстраненным лицом и убегающим взглядом отписал мне материал для проверки в порядке статьи сто девятой уголовно-процессуального кодекса РСФСР (новый кодекс уже семь лет находился в стадии активного обсуждения, но пока так и не принят), и принятия решения о возбуждении уголовного дела, либо отказе в таковом.

Бесцветным голосом Валентин Степанович сообщил, что вот, мол, опять жалуются на оперативников райотдела, дескать, применяли меры физического и психологического воздействия на задержанного, а мама евойная – в смысле, задержанного, а не Валентина Степановича – волею судеб есть адвокат.

Зайдя в кабинет, я с удивлением обнаружил, что на коленях нашей старушки уже сложены пачкой тома уголовных дел, что, впрочем, никак не мешает ей по-прежнему спать, слегка посапывая и всхрапывая. Денис Зосимович, будто бы и не подымавшись с места, продолжал изучать какие-то свои бумаги, только стеклянная банка на его столе, служившая пепельницей, пополнилась окурками и воздух в комнате нависал соответствующий.

Спросив разрешения у старшего товарища, я открыл форточку, уселся на рабочее место и принялся звонить по телефону в уголовный розыск по номеру, указанному на листе со списком телефонов, который мне удалось раздобыть в приемной прокурора. Хриплый, не слишком вежливый голос ответил мне, что старший оперуполномоченный Выхин и оперуполномоченный Мельников на оперативном задании и когда появятся в отделе, неизвестно. Не успел я положить трубку, как дверь оглушительно хлопнула, словно от сильного порыва сквозняка, и в помещение вплыла женщина весьма внушительных габаритов. Она была одета, нет, правильнее сказать – наряжена – в высокую норковую шапку, которую несла на гордо поднятой голове как корону, норковую же шубу, что развевалась подобно мантии, и сапоги, грохотавшие по полу будто и не каблуками, а кованой подошвой или шпорами.

Прошествовав на середину комнаты, дама остановилась и окинула нас долгим повелительным взглядом, глаза её не сразу привыкли к полумраку кабинета. От грохота двери наша старушка проснулась, открыла было рот, чтобы выдать очередную тираду о «кош… шках», но, вероятно узрев в очертаниях гостьи признаки венценосной особы или как минимум губернаторши, быстро закрыла рот обратно и приготовилась внимательно слушать, напряженно прижимая к себе папки уголовных дел и даже немного выпучив от напряжения глаза.

– Вы должны немедленно разобраться с этим делом и наказать виновных! – громогласно потребовала визитерша от следователя Алексеева, безошибочно определив в нем старшего. – Пора уже прекратить этот милицейский произвол! Надеюсь, вы это понимаете?!

Денис Зосимович согласился с дамой, что давно пора с таким явлением кончать и указал на меня, как на делегированного от нашего учреждения драконоборца с произволом. Дама всем корпусом развернулась ко мне и предприняла новое наступление. Из многословной громогласной речи я понял, что именно она является мамашей физически и психически воздействованного объекта, а по совместительству адвокатом по фамилии Скрябина и по имени Людмила Васильевна.

Признаться, я даже несколько устал, когда спустя минут десять пыл говорившей нисколько не иссяк, густо накрашенные глаза смотрели все так же проникновенно, а из сочно напомаженного рта лилось непрекращаемое: «Ой, ну вы уж нам помогите, мальчики!», «Уж такая у меня просьба к вам!», «Отнеситесь по-человечески к людям». На мои слабые возражения, что материал получен полчаса назад и сперва надо вникнуть в фактические обстоятельства происшествия, мамаша-адвокат, повышая громкость и одновременно понижая тембр голоса, вопрошала:

– Ну чего тут больно уж разбираться-то? Преступники они самые настоящие и есть! Я пятнадцать лет адвокатом работаю и насмотрелось уже на таких!!

В конце концов, мне пришлось встать из-за стола и, употребив идиотские киношные фразы типа «Не волнуйтесь гражданочка, разберемся», «Ждите, вас вызовут повесткой», взять даму за внушительных размеров локоть, осторожно вывести из кабинета, сердечно распрощаться на пороге и аккуратно прикрыть за визитершей дверь. Из коридора еще некоторое время приглушенно раздавалось: «Уж такая просьба у меня к вам, к хорошим людям, по хорошему отнеситесь…», – затем все окончательно стихло.

– Штормило балла на три, не укачало тебя, Сережа? – поинтересовался следователь Алексеев, хитро прищурившись и потушив очередную истребительницу моли в своей настольной банке.

– Ох, не говорите, Денис Зосимович, всю каюту обрыгал, – печально подыграл я соседу.

Алексеев добродушно рассмеялся и предложил:

– Давай лучше на «ты», не такой уж я старый, и птица не слишком важная.

– Да неудобно как-то, – засомневался я.

– Нормально, – перечеркнул воздух рукой старший следователь, – тем более тебе предстоит еще проставляться с прибытием, это что ж ты за бутылкой на меня «выкать» будешь что ли?

– Хорошо, можно и на «ты». Тогда может, я буду звать тебя Зосимычем? А то Денис как-то слишком панибратски, по имени—отчеству – длинно, а по фамилии – жлобски, – продолжил я налаживать контакт с коллегой. – А проставляться думаю в пятницу, послезавтра. Обустроиться хотел для начала.

– Добро! – согласился новоиспеченный Зосимыч. – Только не зови Серафимычем и Симычем. В армии некоторые так дразнили. Не люблю, – и, подумав секунду, добавил, – ну в пятницу, так в пятницу. Хороший день, аура положительная.

Я снова набрал телефон уголовного розыска и тот же недружелюбный, глухой и хриплый голос сообщил, что интересующие меня персоны «на задании» и сегодня уже вряд ли появятся.

Более ничего особо интересного в мой первый рабочий день не произошло. Зосимыч передал мне пару безнадежных в расследовании уголовных дел, которые «давно пора уже прекратить, но тут прокурор упирается и дает указания о производстве дополнительных следственных действий, ну что тут сделаешь, етима!»

Также мне в производство достался еще один материал проверки на предмет возбуждения уголовного дела в порядке сто девятой статьи: «Тут на инженера по технике безопасности стройки тут одной местной, забодай его кальмар». «Кальмар» меня, конечно, очаровал своим неожиданным появлением вместо извечного «комара», хотя и не отвлек внимание от того обстоятельства, что срок производства по уголовным делам истекал уже в понедельник, а материалу в порядке сто девятой завтра исполняется десятый день. Вообще-то в кодексе указано, что такие материалы должны рассматриваться в трехдневный срок, а в особых случаях – в течение десяти дней, но я с преддипломной практики знал, что каждый случай – он особенный! Закончив с делами, я посмотрел на часы пейджера и, убедившись, что уже полтора часа, как наше рабочее время истекло, распрощался с Зосимычем и покинул кабинет.

3

Районная прокуратура, а также РОВД, городская администрация и всякие прочие государственные конторы располагались в так называемом «Старом городе» – центральном районе городка Средневолжска, в недалеком прошлом – поселка городского типа. Этот район, протянувшийся вдоль реки Волги, состоял в основном из деревянных одноэтажных домиков и каменных двухэтажных бараков, в беспорядке теснившихся внутри длинных прямоугольных кварталов. Однообразие архитектуры слегка нарушала центральная площадь, с трех сторон окруженная административными и жилыми зданиями сталинской постройки, а с четвертой подпираемая их монументальным современником – местным дворцом культуры.

Наособицу от «старого города» стоял новый район, называемый в народе «блочки», застроенный в основном панельными пяти- и изредка девятиэтажными домами архитектуры восьмидесятых годов двадцатого века. Районы разделял приличных размеров парк культуры и отдыха имени Горького, как назывались многие из парков советских времен, и небольшой пустырь, через которые мне предстоял путь домой. Приемлемую квартиру снять было возможно только в «блочках», если, конечно, клиент не питал особой любви к ветхости, коммунальному быту и удобствам во дворе. Лично я не питал.

Признаться, я вообще не особо отважный человек. Во всяком случае, ходьба одному по темному парку, даже по центральной, но все равно плохо освещенной аллее не доставила мне особого удовольствия. Снег поскрипывал под подошвами, нависали вокруг забеленные ветки деревьев, тускло горели редкие фонари. Наверное, при других обстоятельствах все это могло казаться романтичным, но не мне, одинокому в чужом незнакомом городе. Так я и шел один, кутаясь в не слишком теплую кожаную куртку и пряча руки без перчаток в карманы. Глаза с непроизвольным напряжением всматривались в темные участки аллеи впереди. М-да, не очень-то весело, а ведь так мне предстоит прогуливаться с работы ежедневно.

Световые дни зимой коротки, да и служба в прокуратуре не располагает к ранним возвращениям домой. Я пожалел, что оставил в Самаре свою машину. Любимую «девятку» негде было держать на новом месте, а можно ли снять тут гараж и сколько это будет стоить, я пока еще не вникал. Оставлять автомобиль во дворе нереально, здесь не Москва – мигом разуют, в Самаре-то машины во дворе ставили крайне редко. Бывало, идешь утром в институт, глядишь – чей-то автомобиль на кирпичах вместо колес стоит, или милицейская опергруппа осматривает вскрытый салон машины, лишенной магнитолы, колонок, чехлов, а то и лобового стекла. Я своей «тачкой» рисковать не хотел. Да и возвращаться поздно из гаража одному пешком, по сути, то же самое, что и с работы, поблизости от моего дома гаражей не было, автостоянок – тем более. Баллончик, что ли, купить газовый, раздумывал я. Служебное оружие следователь получить мог, но нужно было пройти дополнительную долгую процедуру оформления документов. К тому же таскать с собой служебный «ствол» – большая ответственность, вдруг потеряешь, или упрут, да и хранить его дома негде: в съемной, фактически чужой квартире, ключи от которой могли быть у кого угодно, дверь своей хлипкостью не выдерживала никакой критики, а сейфа у меня конечно не было.

Сразу за парком начинался пустырь, как ни странно, выглядевший намного более мирным и безопасным, возможно из-за света от многоквартирных домов «блочки», заливавшего открытое пространство пустыря, а может из-за десятка собачников, прогуливающих своих питомцев.

Несколько удивляло то, что собачники не кучковались компанией, отпустив псов на свободный выгул, как это часто можно было видеть в моем родном городе, а гуляли как-то особняком каждый, причем почти никто не спускал своего пса с поводка. Но в любом случае, освещенная местность и люди – это намного приятнее пустынных полутемных аллей.

Приободренный, я зашагал к ближайшему из павильончиков, местные жители называли такие давно устаревшим словом «комки», означавшим в восьмидесятые годы комиссионные магазины. Нужно было прикупить сигарет и, может быть, пару пива, дабы скоротать одинокий холостяцкий вечер, а заодно отметить новоселье, трудоустройство и традиционный «день граненого стакана» – народный русский праздник, наступающий всегда, когда случается возможность и желание хоть немного выпить.

«Комок» являл собой типичный для провинции торговый павильончик, где посетителям всегда тесно, а товарам просторно. На буквально десяти квадратных метрах продавались молочные и мясные продукты, хлеб и выпечка, спиртное всех видов, включая ставшие чрезвычайно дорогими после дефолта вермут мартини и импортное пиво (наверняка просроченное).