- -
- 100%
- +
Все в зале заулыбались, не столько шутке молодого человека, сколько внезапному развлечению. Наблюдать за работай своих коллег – это ли не самое большое удовольствие актера. Во всяком случае в тот момент, когда твой товарищ попадает в крайне неловкую ситуацию. Это может произойти на сцене, если партнер забыл текст или мизансцену, если его срочно вводят в спектакль, или, например, как сейчас, когда его собираются обучать вещам, которые все присутствующие и так прекрасно могут выполнить.
– Мне нужно просто вас выгнать? – переспросил Антон , на всякий случай.
– Да, просто выгнать. – голос Валерия Владимировича уже звенел. Он чувствовал себя великим театральным педагогом, открывающим свое сокровенное знание перед актерами дачного театра века эдак девятнадцатого. – Давайте уже начнем. Это же элементарно. Господи! – возопил он с удовольствием. – Чему вас учат в институте, если вы не способны выполнить такую простую вещь. Я облегчу вам задачу. Нет никаких персонажей совсем. Просто выгоните меня Валерия Хлебородова. Начинайте.
Антон встал со стула и глаза его стали несколько задумчивыми.
– Давайте, давайте! – подбадривал режиссер. – Попробуйте меня выгнать – это же так просто.
– Уйди. – попросил Антон.
– Нет. – улыбнулся Валерий Владимирович. -Я не уйду! С чего мне уходить? Так вы меня не выгоните. – ему было очень хорошо в этот момент. Он не просто наслаждался ситуацией, он почти приплясывал, приглашая, всех кто был в зале, любоваться на него. – Не уйду я. Не хочу, понимаете? Мне здесь нравится, и я не собираюсь уходить.
– А я не помню, чтобы я спрашивал: нравится тебе здесь или нет. Просто уйди. – все зрители вдруг перестали улыбаться, так спокоен и убедителен был голос Антона Андреева, так точна была его реплика и так страшен в этот момент был он сам.
Почувствовал это и режиссер. Он видел уже, что Антон правильно понял задачу, что он не шутит и можно было бы остановиться, похвалить актера и призвать всех остальных следовать его примеру. Но он слишком дорожил своим авторитетом. Потом в зале сидела Алена, перед которой он так убедительно рассуждал о недостатках актеров театра, сидела Анечка Киреева, кокетничавшая с ним последние несколько дней, сидели все остальные и он не мог позволить себе сдаться так быстро. Сдаться после всего, что он наговорил про Антона и его неумение делать самые простые вещи. Он собирался ещё побороться и даже сделать несколько точных и обидных замечаний. Единственное что его беспокоило – это в своем ли уме стоящий пред ним человек. Ведь ни в чем нельзя быть уверенным, когда имеешь дело с актерами. Могут так заиграться, что и покалечат, забывшись.
– Я не собираюсь уходить! – Валерий Владимирович попытался добавить блатных интонаций в свою речь. Движениями своими он стал походить на знаменитого Промокашку, а нижняя губа даже слегка отвисла и казалось с нее сейчас капнет. – Я хочу находиться здесь, и ты меня не выгонишь.
– Я закончил старейшее театральное училище в России. – говорил Антон спокойно. – Я много лет работал в Москве и видел таких режиссеров больше, чем ты котлет съел. Как же вы меня за..бали. Молодые, нахальные, ничего не умеющие, вы приходили в театр и учили меня играть. Каждый рассказывал, как мне надо заниматься моей профессией. Пафосные бестолковые, не умеющие слушать, но с невероятным гонором. А потом ваши опусы с треском проваливались, потому что никто не хотел покупать билеты на ваши спектакли. А я, обворованный вами, потративший часть своей жизни на то, чтобы вы реализовывали свои жалкие амбиции за мой счет, оставался ждать нового мудака – режиссера и все начиналось заново. Потом я уехал в маленький провинциальный городок, чтобы тихо играть эпизоды в тривиальных спектаклях. Зато здесь меня никто не трогал, не учил жизни. Больших лавров я не снискал, но мне нравилась это уютное тихое болото. И я думал, что так будет и дальше, но появился ты. Ты говоришь то, что я слышал уже много-много раз. И все вы произносите эту банальщину с таким видом, будто сами её придумали.
В зале стояла звенящая тишина. Сам Валерий Владимирович заслушался этой историей. Почти никто ведь не знал о прошлом Антона Андреева, до этого момента. Сам он не распространялся, а его замкнутый характер не располагал к душевным разговорам. Но сильнее истории, которая сама по себе отвлекала и сбивала с толку, очень мешал сосредоточится тон актера Андреева. Тон, который заставлял усомниться, что после всего сказанного, Антон не выкинет чего-нибудь эдакого.
"Я ему отвечу…": лихорадочно размышлял Валерий Владимирович. -: "Плевать мне, мол, на твоё училище… Зачем он вообще про это говорил? А какое у нас самое старое? Ярославское? Нет, это театр…": мысли у него все больше путались, и он искал выхода, как остановить этот монолог становившийся уже просто неприличным.
– Поэтому просто уйди. – закончил свою историю Антон.
– Ну, все это конечно интересно, – режиссер попробовал изобразить презрение и даже равнодушие к своему оппоненту. – Но я не собираюсь…
Что именно не собирался делать столичный режиссер, оставалось только догадываться, потому что договорить ему не дал рев актера Андреева
– Пошел на … – и над головой режиссера пролетел стул. Пролетел не очень далеко, врезавшись с чудовищным грохотом в стену он разлетелся на части, а Антон уже тянулся за вторым.
" Сошел с ума. Убьет": – мелькнуло в голове у Валерия Владимировича, и он юркнул за дверь, в которую тут же врезался следующий стул.
Глава тринадцатая
Не об этюде, не о репетиции думал молодой столичный режиссер, сидя на полу. Он прижался к стене и боялся поднять голову, как под обстрелом.
"Милицию пусть вызовут. Психиатрическую помощь. Генрих Робертович даже не предупредил, что актер болен": – все это проносилось в голове у Валерия Владимировича со скоростью стульев. К своему стыду, он понял, что совсем не думает о тех, кто остался в репетиционном зале, а в зале ведь осталась дорогая его сердцу Алена Игоревна. Валерий Владимирович пересилил себя и приоткрыл дверь в зал.
– Антон, – послышался из зала голос Алены. – Стулья же на вечер были заряжены. Сегодня Теннеси Уильямс и Жене Тихомирову с ними работать через четыре часа, я не успею их собрать заново. Зачем ты два-то кинул?
– Прости, Алена. Заигрался. – Антон помогал собирать реквизитные стулья. – Я сам подойду в реквизиторский цех и извинюсь. – Он обернулся на вошедшего режиссера. – Мне кажется, я справился с этюдом. Или я не прав?
– Старик, – злился Руслан. – Ты не прав только в одном! В том, что сейчас ты пошел в отказ! Что значит: " Не стоило этого делать"?
Антон отвел глаза и стал смотреть на гравюры по стенам. Они опять сидели в кафе Г'РАФ, в отдельном кабинете, который только для своих, и пили вторую по счету бутылку водки. "Ох, не кончится это добром": – вертелось в голове у Антона. Что уж он имел ввиду? Очередную пьянку в ресторане, которая может закончится неизвестно чем? Или сегодняшний этюд, после которого у молодого и подающего надежды режиссера произошла полная смена приоритетов в искусстве: – "Надо разделять жизнь и искусство. Надо доносить свои мысли и эмоции другими выразительными средствами, отличными от тех, что используют в быту всякое жлобье!" – кричал он, вернувшись в репетиционный зал, перепуганный и злой.
– Ты знаешь, Руслан, что я не хотел этого говорить. Тем более ему… В его присутствии. В присутствии всех них. Об этом я только тебе могу… Просто вырвалось.
– И хорошо, что вырвалось! И стул полетел красиво. – Руслан разлил по рюмкам. – Пусть теперь ломает голову: играл ты или хотел его пришибить? Стулья-то реквизитные, из спектакля – ими только поцарапать можно. Ты это знал, ты выполнял его задание. А то что он выполз из зала, как слизняк – это его проблемы!
– И чего я доказал? – ехидно спросил Антон.
– То, что ты хороший актер, дубина! Это ты доказал всем присутствующим и всем, кто об этом узнал после репетиции. А ему ты доказал, что можешь его напугать.
А вообще, – добавил Руслан спокойнее. – Ничего, никому, никогда – выговорил он по слогам. – Доказать нельзя. Это в принципе невозможно. Ни в театре, ни в жизни. Ты можешь приводить аргументы, можешь вертеться на пупе, – все без толку. Если не захочет мудак понять, ему можно бошку ломом прошибить, но вложить в нее здравый смысл не получится. И в театре та же херня. Ну, нравится автору некий написанный им подлец, и все зрители будут понимать – на сене подлец и негодяй, но драматург такой финал придумает, режиссер такую музыку в спектакль вставит, что зритель слезами умоется. Будет хлопать и восторгаться: мол, хоть и подлец, но такой миленький и такая умничка, что мы его теперь будем любить и им восторгаться. И пошлость публика проглотит, и отсутствие логики – все примет, как должное.
– Ты это к чему? – Антон, в очередной раз перестал понимать своего друга.
– А к тому это я, – ответил тот. – Что раз мы в театре, то и будем жить по его законам. Ну, не громил же к нему подсылать. Хотя … – задумался Руслан. – Может и стоит.
Он взял товарища за руку и вежливо попросил. – А теперь, дорогой мой человек, иди-ка ты на хер. Ты свою сцену сыграл, теперь моя очередь.
– Ты блин совсем допился. – Антон хоть и привык к выходкам своего друга, но иногда они его просто выводили из себя. Что приводило к конфликтам и даже дракам, по пьяной лавочке. – То – пошли посидим, то – вали. Иди ты сам туда!
И Антон решительно поднялся из-за стола. Настроение у него после сегодняшней репетиции было не ахти и даже нервное, он подумывал, а не двинуть ли своему товарищу в ухо, в целях профилактики и отдохновения душу, но Руслан и сам понял, что его заявление требует пояснений.
– Не злись. Я высказался грубо, но абсолютно по делу. Ты прекрасно начал, мой друг и я не хочу отставать. Мы должны играть: на сцене, за сценой – без разницы. Что у нас есть? Чем мы можем оперировать? Только тем, что имеем! И я хочу использовать весь наш инструментарий. Дело уже не только в этом режиссере – мы застоялись. Раз мы актеры – мы должны играть.
– Ты про что сейчас? – опять не понял Антон.
– После узнаешь, а сейчас ко мне придет девушка. – улыбка у Руслана стала плотоядной. Эта гримаса, которую улыбкой можно было назвать с некоторыми допущениями можно было назвать улыбкой, походило одновременно на оскал и маску пьяного сатира. – Я жду сюда Анечку Кирееву!
– Не придет.
– Придет!
– Не даст! Как ни проси не даст!
– Конечно не даст! – засмеялся Руслан. – И очень хорошо, что не даст. Хотя просить я буду так, как никого не просил!
– Зачем, идиот?
Антон оторопел от неожиданного заявления. Во-первых, потому что его друг вообще никогда о таком девушек не просил. Он ждал пока сами предложат, пока попросят. А во-вторых, с его репутацией сердцееда и Дон Жуана, унижаться перед первой секс бомбой театра, которая к тому же не умеет держать язык за зубами, означало потерять лицо. И потом, оставался главный режиссер, который хоть и был уже в летах, но все равно оставался в театре альфа самцом и делиться своими привилегиями был пока не готов.
– Генриху это не понравится?
– Что именно, Антоша? То, что мне отказали? Понравится и ещё как понравится! Это прибавит ему сил и азарта. Меня растопчут и выкинут, как одноразовые бахилы, а Генрих ещё и пожалеет на радостях.
– Но ради чего?
– Неправильный вопрос Антон! У меня есть пять минут, поэтому слушай и не перебивай. Не секрет, что все в театре, хоть раз признавались Анечке в любви, или просто умоляли её о взаимности. Все кроме меня и тебя. Но ты не в счет, потому что ты существо в её глазах, существо скорее инфернальное, нежели плотское и у тебя плохой характер. А вот мое равнодушие её бесит. Она однажды попыталась со мной поиграть в любовь. Просто из спортивного интереса, не в серьез, не до конца. Так, чтобы я повелся, а она посмеялась. Но я её послал. Отношения у нас потом нормализовались, но она этого не забыла. А теперь, я стану умолять её, я унижусь так, что она поверит. Конечно, она не позволит мне ничего лишнего, но она поверит. Поверит, потому что её очень этого хочется. Она даже станет меня жалеть, даже утешать будет, и ей от этого будет ещё приятней. Я столько сдерживал себя, только из-за того, что она была для меня не игрушкой, не прихотью, а настоящей одержимостью. Это будет очень льстить её самолюбию. Поэтому она не просто придет сюда сейчас, она уже летит. Итак, что мы имеем: бывший грешник, а нынче несчастный влюбленный, первая прима, ошалевшая от победы и наслаждающаяся возмездием, и тот, ради кого она меня бросила.
– Ты про Генриха? – спросил, совсем уже растерявшийся Антон. – Так ради чего это все.
– Ты опять не понял. – торжествовал Руслан. – Не ради чего, а ради кого.
Его друг все равно ничего не понимал и продолжал стоять, как столб.
– После поймешь, а сейчас вали. Она будет тут с минуты на минуту. Не хорошо, если тебя застанут со мной.
И Руслан, стал просто – таки выталкивать товарища из ресторанного кабинета.
– Вали. – покрикивал он. – Вали – вали -вали, родной!
И Антон свалил.
Глава четырнадцатая
Чтобы не происходило на репетициях, их смысл в попытках достигнуть некоего результата, который не является очевидным никому из причастных к будущей премьере. Я написал эту фразу и понял насколько она затейлива и нелепа одновременно. Посмейся же и ты, дорогой мой читатель над моей попыткой дать определение процессу, которому я посвятил свою жизнь, но так и не понял на что я эту жизнь трачу. Сколько раз я смотрел на сцену удивляясь тому, как красивые и складные слова режиссера, превращаются в нечто малопонятное и главное очень скучное действо происходящее на моих глазах. Случалось, правда и наоборот, мой добрый читатель, но не со мной. К сожалению, не со мной. Несмотря на злость и обиду, бушующую во мне, я осознаю, как сложно бывает убедить актеров и всех причастных, в том что усилия будут стоить результата, как тягостно приходится режиссеру, когда даже он сам уже не верит в успех. Я готов сочувствовать ему, готов простить многие часы и даже годы потраченные в пустую, но не готов встать на его место. Я не хочу этого. Я предпочту писать эти наполненные желчью строки, не щадя ни его не себя, чтобы разобрать всю историю наших взаимоотношений, надсмеяться над своей театральной судьбой и так ни чего и не понять. Ибо понять это, невозможно. Для меня, невозможно.
С каждым днём, Валерий Владимирович все более убеждался, что прекрасно задуманный спектакль, уже поставленный в его фантазиях, рушится при столкновении с реальностью, которую он забыл включить в свои планы. . Он был подобен полководцу, который несет потери в технике и живой силе, но упорно посылает войска в атаку, чтобы взять неприступную высоту. Молодой режиссер пытался вдохновить своих актеров добрым напутствием и личным примером, стыдил трусов и паникеров, бросал новые резервы, но порождал лишь сумятицу и недоумение.
– Я не понимаю, – Анечка Киреева, раздражении оттолкнула от себя кресло каталку. – Если я люблю другого человека, если я беременна от этого … – она в ярости ткнула пальцем в текст пьесы. – В этого, блин, Гастона, идиотское имя, то на хрена я переспала с Артемом, а потом и с Яном? А теперь ещё и позвала их обоих в больницу, зачем-то…
– Потаскуха, потому что. – ровным голосом предложил свой вариант ответа Николай Андреевич.
Народного артиста отправили на эти репетиции в качестве наказания. Искупать, так сказать, свои грехи ударным трудом. И он хотя и не стал возражать, и даже был рад, что так легко отделался, но считал эту ссылку временной и вел себя на репетициях, как человек оказавшийся здесь случайно и не на долго.
– Николай Андреевич. – психанула Анечка. – Давайте каждый будет заниматься своим персонажем, ладно? И если у вас большой опыт в общении с потаскухами, то не надо переносить этот опыт на всех женщин.
– А я не на всех. – добродушно усмехнулся Николай Андреевич.
– Значит это вы сейчас меня назвали потаскухой. – глаза у Киреевой превратились в узкие щелочки, что не сулило ничего хорошего.
– Так давайте не будем отвлекаться от репетиции. – призвал всех к порядку Валерий Владимирович.
Но призыв его остался не услышан и в репетиционном зале разгорелся скандал.
– Я не про тебя, Анечка. – Николай Андреевич уже и сам был не рад, что влез, но и отступать он уже не мог. Вообще, готовность к словесной пикировке – это неотъемлемая часть актерской профессии и тому кто не умеет быстро и остроумно ответить на выпад собеседника, ждёт судьба вечного объекта для насмешек. Положение и статус народного артиста не позволял Николаю Андреевичу пасовать перед молодой актрисой, пусть даже и со статусом примы. – Хотя актер должен быть адвокатом своей роли, а ты я вижу сдаешь персонажа с потрохами. – продолжал он свою мысль. – Ты все-таки попробуй представить, что некоторые женщины считают возможным иметь несколько половых партнеров одновременно. Представляешь, как сместились моральные ориентиры. Некоторые молодые дамочки так неразборчивы в связях, молодое поколение так распущено, что для них не существует нравственных запретов – трахаются напропалую.
– Это вы, наверное, трахаетесь, Николай Андреевич. Вернее, когда-то трахались, а нормальные люди занимаются сексом. Хотя, в ваше время и слово-то такого не знали. – Анечка решила бить наотмашь по самым уязвимым местам народного артиста, по его возрасту.
– У меня любовница, моложе тебя. – Николай Андреевич сделал самое пренебрежительное выражение лица. Но он был явно уязвлен.
– Вы это жене своей расскажите, когда она вам передачи в тюрьму носить будет. Потому что если она моложе меня, то вас посадят за педофилию.
– Душа моя, тебе не поздно уже девочкой прикидываться? В твоем возрасте, некоторые внуков нянчат, а ты все выпрашиваешь, чтобы тебе Джульетту дали сыграть.
Это был сильный удар: дело в том, что Анечка действительно однажды выразила такое желание и даже ходила с этой идеей к руководству. Но это были дела давно минувших дней и можно было бы и об этом забыть, если бы не тот факт, что она по-прежнему не стеснялась постучаться в кабинет к главному режиссеру, чтобы попросить ту или иную роль. Конечно, она подобные визиты не афишировала, но в театре нельзя ничего утаить.
Описывать то что происходило дальше не имело бы смысла, если бы в свару не вмешался Руслан Алексеев. Всю репетицию он был тих и сдержан и даже несколько печален, что было ему абсолютно несвойственно. Впрочем, народ в театре иногда бывает поразительно невнимателен и на эти перемены никто бы и не обратил внимание, если бы не все последующие события.
– Она же не для себя просила. – сказал Руслан вкрадчиво. – Весь театр мечтает увидеть вас, Николай Андреевич, в роли кормилицы.
Эта шутка была принята на ура, и в зале раздался оглушительный хохот. Смеялись все и даже режиссер. Соль этой шутке пока непонятна тебе, мой преданный читатель, потому что я поленился описать внешность народного артиста. Николай Андреевич, надо заметить, был старейшим работником лужского драматического театра и когда-то снискал обожание публики, как герой любовник. Многие зрительницы мечтали о близком с ним знакомстве, а некоторые даже желали родить ему ребенка. Внимание поклонниц ему льстило, а вот супруге его добавило изрядно седых волос. Но это время безвозвратно ушло и теперь он изрядно поблек, а если говорить откровенно, здорово себя запустил. Не будучи и в молодости так чтобы худощавым, к шестидесяти пяти годам Николай Андреевич накопил не только знаний и опыта, но и лишних пятьдесят килограммов живого веса. Его живот и грудь легко можно было представить укутанными в красивое женское платье эпохи возрождения, а плавность и манерность его движений, только прибавили бы этому всему очарования.
После этого были, и обиды, и извинения и попытки Николая Андреевича уйти с репетиции. Но в результате, все позабыли с чего начался этот обмен колкостями. Все, кроме Анечки, которая кинула на Руслана взгляд, исполненный благодарности и даже обещание награды за рыцарский этот поступок.
– Давайте продолжим. – режиссер пытался собраться с мыслями и призвать к тому же всех участников репетиции. – Аня, попытайтесь меня понять, – проговорил он, потирая переносицу, вроде как столкнувшись с проблемой объяснить недалекому человеку, простые, казалось бы, истины. Хотя, конечно, Валерий Владимирович и сам пока не знал, что сказать и как решить эту сцену. Он надеялся, что решение подскажут актеры, но они не желали ему помочь. – Все очень просто: вы любите и Яна, и Артема, и Гастона – это вполне нормальная история. Но не надо сейчас думать про всех, перед вами человек, который был с вами в самые тяжелые моменты вашей жизни, с самого детства и теперь он пришел к вам на помощь, а вы просто хотите его поцеловать. Если вам мешает контекст, то выбросьте все из головы и думайте только про этот поцелуй.
Валерий Владимирович вышел на центр зала, призывая Руслана и Анечку последовать за ним и попробовать эту сцену на ногах. Актер и актриса встали друг на против друга. Некоторое время они стояли, не готовые начать любовную сцену.
– Ну, же! – подбадривал их режиссер. – Не надо себя накачивать. Играйте с теми эмоциями, что у вас есть.
Напрасно торопил актеров Валерий Владимирович, они уже играли. Руслан поднял глаза на Анечку и увидел, что и она ждет от него слов любви. Нет, она не испытывала к партнеру романтических чувств, не была влюблена, но тот разговор, который состоялся у них в ресторане, не прошел для нее просто так. Она была взволнована признанием Руслана, его интересом к ней, как женщине и от всей этой истории ей было очень приятно и по-хорошему неспокойно.
Только молодой режиссер ничего этого не замечал. Ему хотелось поторапливать и направлять, делать замечания и вмешиваться в игру актеров. Он оттолкнул Руслана и начал выстраивать сцену так как ему казалось правильным.
– Нет! – закричал он. – Не надо готовиться. Сцена уже началась, а у меня такое ощущение, что вы еще за кулисами стоите. Я бы, – Валерий Владимирович вплотную приблизился к Анечке и продолжал отодвигать Руслана подальше. – Сразу бы поцеловал партнершу. Вот как вариант. Как предложение. – он протянул руки к актрисе, намереваясь её поцеловать.
Но в этот момент взорвался Руслан.
– Валерий Владимирович, вы не могли бы не толкаться. – рявкнул он. – И спасибо, добавил Руслан с самыми ехидными интонациями. – Меня не надо учить целоваться. Я думаю, что справлюсь сам.
Это заявление, справедливое заявление, ибо вряд ли кто-то мог усомниться, что Руслан не только умеет целоваться, но и делает это мастерски, все же поставило режиссера в тупик. Ему не нравилось, когда актеры его прерывают, он в принципе предпочел бы, чтобы они на репетиции помалкивали, а говорил только он, но в данный момент он был настолько дезориентирован этим заявлением, что не нашел ничего лучше, чем объявить перерыв.
– Давайте остановимся и покурим, кому надо. – сказал он утомленно. – Аня, Алена, – обратился он к исполнительницам главной женской роли. – Давайте пока все отдыхают, попробуем проговорить эту сцену.
Аня с неудовольствием повернулась в сторону режиссера, а у Алены, наоборот, загорелись от радости глаза. Ей практически не удавалось выходить на сценическую площадку, и она была радо, что про неё наконец вспомнили. Но через секунду глаза её потухли. Она совсем забыла, что несмотря на то, что Валерий Владимирович и добился её участия в репетициях, но от основной работы реквизитором её никто не освобождал.
– Валерий Владимирович, – попросила она самым милым голосом, на которой только была способна. -Мне в реквизиторский цех нужно. Я быстро туда и обратно.
– Хорошо, Алена, вы идите, а мы с Аней проговорим эту сцену.
Алена убежала в реквизиторский цех и постаралась, как можно быстрее докрасить, то что должна была докрасить, помочь милейшей Любови Сергеевне достать с самых верхних полок то что понадобиться на вечернем спектакле и со всех ног устремилась назад на репетицию. Но она только еще направлялась к репетиционном залу, когда театр огласили яростные крики.
– Надо разделять жизнь и искусство, значит?! Аня, зачем?!
Дальнейшее было не разобрать, потому что в репетиционном зале, кто-то ломал мебель.
Глава пятнадцатая
– Не клеится у вас с коллективом, Валерий Владимирович.
Вероника Витальевна встретила молодого режиссера в коридоре и хотела поговорить с ним по душам, но разговор не клеился. Да и не о чем было разговаривать… казалось бы. Только вот нелепая сцена ревности, которую закатил Руслан, вылилась в череду жалоб и скандалов.
– У меня нет проблем с актерами. – резко возразил Валерий Владимирович. Он хотел ещё добавить, про нездоровую обстановку в театре, про распущенность, но в этот момент подошел народный артист России Николай Андреевич Леонидов.
– Так, Валерий Владимирович, – начал он хорошо поставленным голосом. – Чтобы не было недомолвок и разговоров, о том, что я что-то делаю за вашей спиной, я официально, при Веронике Витальевне, отказываюсь репетировать в вашем спектакле.