Счастливчик Лукас

Глава первая

Когда-то очень-очень давно, в одной маленькой стране, в которой были и лес, и горы, и даже столица с замком и рыночной площадью жил да был маленький мальчик. Звали мальчика, скажем, Лукас. Лет ему от роду было десять, волосы у него были русые, а росту он был не высокого, но и не низкого, а такого, чтобы, не нагибаясь входить к себе в дом, да доставать до пола носками своих деревянных башмаков, сидя за обеденным столом. Был этот мальчик и беден, и богат одновременно: то есть денег в его семье не было, но были у него каждый день и кусок хлебы на завтрак, и небо над головой, и огромное счастье, положенное всякому ребенку. А еще у него были друзья: рыжий Каспар, толстый Михен, да красавица Эльза – все что нужно маленькому мальчику в десять лет.

И вот однажды…

Так ведь начинается самое интересное в сказке. Именно на этих словах, читатель начинает понимать, что это будет не просто рассказ про десятилетнего мальчика, а будет захватывающая история, наполненная приключениями и неожиданными сюжетными поворотами. Впрочем, я отвлекся и тороплюсь вернуться к моим героям.

– Ты слышал, Лукас, – спросил в один прекрасный день своего друга толстый Михен. – Что наш герцог, дай Бог ему крепкого здоровья, совсем плох и, скорее всего, не протянет и месяца?

– Нет, Михен, этого я не слышал. – ответил другу Лукас, глядя как друг достает из-за пазухи большой кусок румяного калача и явно не собирается делиться.

– А слышал ли ты Лукас, что перед тем как отдать Богу душу, наш славный герцог, даруй ему небо долгих лет жизни, решил объявить по всему герцогству, что наградит всякого кто поможет ему разыскать его, пропавшего много лет назад, наследника?

– Нет, – снова ответил Лукас, глядя, как его друг подтверждает его, Лукаса самые тревожные подозрения и уминает кусок калача в одиночку.

– Значит, дорогой друг Лукас, – продолжил Михен, заканчивая с калачом. – Ты не слышал, что награда эта весьма велика?

– Нет, – еще раз сокрушился Лукас, глядя, как исчезает во рту Михена последний кусочек калача. – И об этом я тоже ничего не слышал. Но даже если бы герцогские глашатаи прокричали бы об этом в окно нашего дома, то какое бы мне до этого дела? Когда пропал наследник, маленький Вильгельм, я был совсем крохой и слышал об этой истории только от родителей и от тебя, Михен. Так что никакой награды мне не получить, ибо я ровным счетом ничего об этом не знаю. То есть я не могу рассказать ничего, чего бы не знал самый последний болтун нашего герцогства.

При этом Лукас выразительно посмотрел на своего друга, как бы не подчеркивая, кого именно он считает самым наипоследнейшим болтуном герцогства. Михен этого не мог не заметить, но не придал этому ни малейшего значения, а напротив продолжил повествовать с самым наиважнейшим видом.

– Ничего интересного об этой давней истории никто и ничего нашему добрейшему герцогу сообщить не мог бы ни в каком случае, поскольку все, кто что-то могли бы рассказать о случившемся с наследником Вильгельмом давно мертвы и нашему справедливейшему герцогу это прекрасно известно, так как он и приказал с ними когда-то разделаться, дай Бог ему доброго настроение и всяческого благополучия. И хотя о случившемся до сих болтает вся столица, и все по большому секрету, но нашему герцогу нисколько не нужно, чтобы кто-то напоминал ему, как он разделался с собственным сыном только за то, что не был ему отцом. Зол-то он был скорее на герцогиню, а мальчик Вильгельм был лишь напоминанием о том, как непостоянны бывают женщины. Но упаси Бог, кого-нибудь начать подобный разговор со светлейшим нашим господином герцогом – он хоть и при смерти, но палачи Лютой башни вполне себе в здравии и на лету поймают любой его намек.

– Так зачем же герцог объявил награду?

– А затем, любезный мой Лукас, что наш мудрый властелин, храни его Святой Сильвестр, как бы тяжело он не хворал, он даже на смертном одре крепко держит бразды правления и взгляд его по-прежнему остр. И он не может не видеть, как курфюрст Ансельм, добрый наш сосед тянет руки к его герцогству, надеясь присоединить это герцогство к своим владениям после смерти их светлости, а может и не дожидаясь его смерти.

Лукас смотрел на толстого Михена со смесью зависти и недоверия. Он понимал, что его друг попросту повторяет болтовню своего отца, который будучи владельцем пивной узнавал самые любопытные сплетни одним из первых. Но все же не хотел вот так вот запросто верить всему, о чем говорил Михен. Тем более, что болтал он и теперь, и всегда, с таким важным видом, как будто был не сыном корчмаря, а первым министром государства.

– Может оно и могло бы быть так, как ты говоришь, Михен, но какое дело должно быть до этого мне?

– Ты, я заметил, Лукас, с интересом поглядывал на мой калач, – важно отвечал Михен и с каким-то сожалением охлопывал свою курточку, видимо сожалея, что там в ее складках нет еще одного румяного куска. – А между тем глашатаи их светлости Герцога обещали каждому кто придет сегодня ко дворцу доброе угощение.

– С чего же это наш Герцог так расщедрился? – недоверчиво покачал головой Лукас.

Он никогда не замечал, чтобы в их славном городе, кто-то раздавал угощение просто так, за здорово живешь. Даже от своего друга Михена он ни разу не получил ни кусочка еды, хотя сам Михен частенько прихватывал из дома или из таверны своего батюшки лакомые кусочки и поедал их на глазах своих друзей. Все к этому привыкли и не обижались на Михена ибо с детства привыкли, что в их городе не принято делиться едой – не было это заведено в их краях. Может где подобное и случалось, но не у них.

– Говорят. – на этих словах Михен перестал ковыряться в зубах указательным пальцем правой руки и поднял этот палец над головой. – Что наш господин Герцог так зол на курфюрста Ансельма, так сильно не хочет, чтобы после его смерти кузен Ансельм прибрал к рукам наше герцогство, что и впрямь уверил себя, будто его сын по-прежнему жив и надо лишь тщательнее поискать, и тогда покойник Вильгельм сразу же найдется.

– Но это же не так! – ахнул изумленно Лукас.

– Разумеется. – согласился Михен. – Но тебе-то что за дело? Лишь бы герцогские слуги не зажилили добро из дворцовых кладовых и накормили тебя от пуза. А то что бедный Вильгельм не вернется с того света – это конечно никого не удивит и не расстроит. Не наша вина, что господин Герцог так ревнив и так спор на расправу. По мне так нет никакой разницы от кого рожает глупая баба. Лишь бы ребенок рос послушным и не ленился помогать отцу в делах. А неверную жену можно и поколотить лишний раз, да навалить на нее побольше домашних дел, раз у нее хватает времени и сил на всякие глупости.

Лукасу показалось, что вместо Михена с ним теперь говорит трактирщик Эберт, так похож был Михен в этот момент, когда повторял его слова.

– Свою-то супругу их светлость Герцог и пальцем не тронул, из страха, что она его отравит. А за сынишку она на него не сильно-то и серчала. Видно, он ей и самой был не в радость. Так что они и до сих пор живут душа в душу. Правда спят в разных спальнях, едят в разное время и повар у каждого свой. Ну да у господ свои причуды.

Надо добавить, что разговор этот происходил на берегу небольшой речушки, утром в день святого Исидора. Солнце торопилось подняться горами, как ему и было положено в этот, толстый Михен поторопился встать с поваленного дерево поскольку свой кусок калача он съел и не наелся, а второй такой же кусок ждал его дома в укромном месте и только Лукас оставался сидеть на земле ибо ему торопиться было решительно некуда.

– Пойду я. – протянул Михен и махнул большой своей головой в сторону дома. – А ты всё же подумай. Говорят герцогские слуги расстараются сегодня на славу. Да и то сказать, кому достанется все это добро после смерти герцога. А ведь там только бочек с пивом, должно быть, не один десяток. А сыров… А колбас… В кладовых герцогского замка хранится столько еды, что весь наш город можно было бы кормить не один день, если бы враг решил уморить бы нас голодом. Но у курфюрста Ансельма не хватит солдат чтобы осаждать на город, а всем остальным владетельным князьям теперь не до нас. Так чего зря хранить это добро? Лучше уж накормить честных горожан, чем толстомясых лакеев их светлости. Они и так с трудом влезают в свои ливреи. – важно сказал толстый Михен и поспешил в город, к таверне своего отца.

А Лукас так и остался сидеть на земле, не замечая, что пустая котомка, которую он подложил под себя, уже промокла, да и его штаны тоже стали сырыми.

О чем же думал Лукас? О жирных сырах и колбасах из кладовых господина Герцога или об убитом маленьком Вильгельме, за которого не заступилась его собственная мать? Не знаю я, мой драгоценный читатель. Но мне доподлинно известно, что сидел так маленький Лукас еще очень долго, пока солнце не поднялось почти к самому зениту, а вода в речке не окрасилась в цвет индиго.

– В мастерской мастера Вендэля сегодня много работы.

Раздался голос совсем неподалёку. Голос этот был девичий, юный и принадлежал он несомненно красавице Эльзе.

– Смотри-ка, Каспар, вода в речке стала совсем синяя, видно они слили краску и выложили сушить ткани на солнце.

– Видно так и есть. – пробурчал другой голос.

Этот был голос мальчишеский и нарочито грубый. Как-будто его обладатель хотел бы быть на несколько лет старше или хотя бы казаться таковым.

Надо добавить, что малыш Лукас был мальчиком очень задумчивым и мог часами смотреть на небо или на воду. Но где бы не охватил его приступ этой самой задумчивости, Эльза всегда находила его. Такой уж она была человек.

– Ну вот, Каспар, я же говорила, что мы найдем его. Я ведь говорила, что он наверняка опять сидит где-нибудь на берегу и размышляет.

– Именно так ты и сказала! – торжественно согласился рыжий Каспар и даже руку приложил к груди, в подтверждение своих слов.

Впрочем, Каспар всегда и во всем соглашался с красавицей Эльзой. И если бы они были бы постарше, то какой-нибудь злой человек мог бы сказать или подумать, что…

Но слава святому Сильвестру и святому Христофору, и всем каким только можно святым, не было в этот погожий денек никого на берегу реки. Одни были дети, а никого из тех, кто мог бы подумать о них плохо поблизости не было, ибо все жители города торопились теперь к замку господина герцога.

Ну что же, дорогой мой читатель, и мы с тобой оставим детей у этой чудесной речушки и пойдем посмотрим, что же творится теперь в столице славного Герцогства, где теперь собрались толпы горожан. А детей давай оставим в покое. Не стоит за них волноваться. Уж в этом ты мне можешь поверить.

Глава вторая

Шумно было на улицах герцогской столицы. Народ покинул свои дома и все были нарядны и возвышенны, так что какой-нибудь путешественник – если бы в город приезжали путешественники – мог бы подумать, что жители города направляется в церковь. Но путешественники редко приезжали сюда, поскольку тут не любили праздных бездельников, а еще горожане и власти не любили тех, кто сует нос не в свои дела, не любили чужаков, и вообще мало кого любили. Поэтому не было в этот день в городе путешественников, и нам некому теперь сказать: Протри же глаза! Разве с такими лицами добрые люди ходят в дом Божий? Разве благость у них теперь на лице? Нет! У них на лицах теперь алчность и голод! В глазах у них решимость и горе тому, кто встанет у них теперь на пути.

Ах, если бы можно было бы подслушать, о чем они говорят. Мне ужасно это любопытно. Но в таком шуме сложно, что-то разобрать, уж очень много народу и каждый норовит перекричать всех прочих. Впрочем, мне кажется, я что-то различаю в этом многоголосном гаме. Прислушайся и ты мой читатель, может и тебе удастся разобрать хоть слово в этом шуме.

– Эй, Генрих, пожалей же детей – нас раздавят ведь в этой толпе!

Ты тоже это слышал, мой читатель? Кажется, какая-то женщина просит о чем-то своего мужа. Присмотрись-ка, уж не та ли худющая тётушка в протертом до дыр платке на плечах и сером вязанном чепце на голове? Она еще держит на руках ребенка, а маленькая девочка изо всех сил цепляется за ее юбку. Наверняка она. И зачем их только понесло в эдакую давку. А вон там, видимо, ее супруг, к которому она так тщетно взывает. Он решительно проталкивается сквозь толпу и, кажется, забыл про свою жену и детей. Глянь теперь чуть правее, читатель! Если твой взор достаточно остр, то ты увидишь нашего старого знакомого Михена и его батюшку. Они застряли среди людей у статуи Эцеля Благочестивого и не могут ни на дюйм пробиться веред. Давай послушаем, о чем о ни говорят.

– Не хнычь, мальчишка, нам осталось пройти совсем немного, и мы окажемся у самых замковых ворот.

– Я не могу сделать ни шагу! Еще чуть-чуть и меня раздавят.

– А если я скажу, что уже с этого места слышу запах жаренных сосисок и свежих пшеничных крендельков, тогда ты найдешь в себе силы?

– Да, батюшка, тогда я, конечно, постараюсь!

– То-то же. Держись за мной, и мы будем первыми, когда герцогские слуги станут подавать на столы.

Да, это несомненно Михен и трактирщик Эберт! Ты заметил, мой читатель, как они похожи? Те же двойные подбородки, те же глаза на выкате и те же выступающие вперед животы. На них одинакового покроя бархатные куртки, панталоны и одинаковые башмаки с медными пряжками.

Но за разговорами мы, кажется, потеряли их из виду. Они должны быть теперь у ворот замка, но что-то я их там не вижу в этой толпе. Разве что они ухитрились проскользнуть внутрь, как вон тот мальчишка. Нет, он, кажется, из замковых слуг. Не то помощник лакея, не то конюшего. Или скорее всего он поваренок. Гляди-ка, как шустро он перелез между прутьями решетки и бежит теперь по внутреннему двору замка.

– Ганс, маленький негодник, вот как, стало быть, ты трудишься в поте своего лица?

Кто же это с ним разговаривает так строго? Уж не сам ли герцог? Какой, однако, строгий важный и напыщенный господин.

– Простите, господин первый лакей, но я лишь хотел посмотреть, что творится на улицах. Знаете ли вы, что у ворот замка собрался весь город? – промолвил мальчик, задыхаясь то ли от недавней пробежки, а то ли от страха.

– Тебе-то, что за дело, Ганс, разве у тебя мало своих дел?

– В том-то и дело, господин первый лакей, что никаких дел у меня нет. Конечно, утром, помощник главного повара поручил мне вымыть большой медный котел, подмести на кухне, разложить уголь, вычистить вертел…

– Довольно!

– Но я все это уже сделал, и если их светлость поручит поварам какое-то дело…

– Ты не повар, Ганс, запомни это! Тебе позволили подъедаться на герцогской кухне из милости, а взамен ты должен выполнять незначительные поручения, чтобы хоть как-то отплатить за доброту их светлости и мою доброту. А ты же позволяешь себе бездельничать или из шалости трепать подаренные тебе башмаки. Немедленно отправляйся на кухню и передай старшему помощнику главного повара, что я велел тебя как следует высечь. И поверь мне, что это пойдет тебе только на пользу.

Маленький поваренок уже собирался было возразить, что-то объяснить или просто заплакать, но какой-то вопрос беспокоил его сильнее предстоящей порки.

– Господин первый лакей, а разве я не должен теперь помогать на кухне, а господин старший помощник главного повара и сам главный повар, не должны теперь готовить не покладая рук. Я готов понести наказание и после того, как мы все сделаем. От не поротого, от меня будет гораздо больше толка. Честное слово, господин Майер.

– Что именно ты собрался готовить, маленький негодник, позволь тебя спросить?

– Все что смогу. Возможно, господин первый лакей не знает, но перед замковыми воротами собрались горожане. Они ждут обещанного угощения.

– Передай там на кухне, что Майер, велел добавить тебе еще десять розог сверх обычной нормы, чтобы ты не лез не в свое дело. Надеюсь, это научит осмотрительности.

– Но господин первый лакей, люди же ждут! Они собрались, потому что им было обещано…

– Пошел вон, дрянной мальчишка! Никто не собирается кормить этих бездельников.

Впрочем, последней фразы, поваренок Ганс уже не слышал. Он уже спешил на кухню, зная, что если он сам не передаст поручение господина Майера, то выйдет только хуже. А так, старший помощник повара, хоть и посечет его розгами, но сделает это без души и скорее для вида.

Глава третья

Надо сказать, что замок господина герцога представлял собой прекраснейший образец той монументальной архитектуры, которой с полным правом гордились наши предки. Одни только стены, их толщина и высота, их узкие бойницы и мрачные башенки, внушали всякому смотрящему на них одновременно и тревогу, и уверенность. Тревогу перед грозной силой, которую по-прежнему представляли эти стены, и уверенность, что если эта сила захочет защитить и уберечь, то несомненно сможет это сделать. Весь вопрос только в том, кем именно ты окажешься за этими стенами: узником или гостем. Но находясь вне этих стен, никто из горожан не мечтал попасть внутрь, да и близко к ним подходили без большой охоты. Может и сегодня не подошли бы, если бы не страсть к даровым угощениям. Только это заставило горожан позабыть, с каким жутким звуком поднимается и опускается замковая решетка и каким ужасом наполнены глаза всех тех, кого проводили по перекидному мосту внутрь замка, к Лютой башне. Тем более, что выражение этих глаз оставалось с этими несчастными уже навсегда, ибо никто уже не видел их возвращающимися назад.

А если кто-то из послов иностранных государств и высказывался в том смысле, что замок давно утратил свое оборонное значение, что фортификационная наука ушла далеко вперед, а военная мысль давно нашла способ бороться с подобными крепостями, то благодарные жители герцогства по-прежнему благоговели перед мощью замка, и трепетали перед мрачной его славой. Не замечали горожане, что ров вокруг замка бывает полноводным только во время затяжных дождей, что грозных воинов на стенах сменили суетливые лакеи, а стражники у ворот подстерегают скорее смазливых горожанок, чем приближающегося врага. Не замечали этого жители славной герцогской столицы, и мы тоже не станем обращать на это внимания, тем более что в самом замке явно происходило нечто любопытное. Так что не пойти ли нам с тобой, мой драгоценный читатель и не подслушать, не подсмотреть одним глазком, по нашему обыкновению, что же там теперь творится?

Тогда следуй за мной, я покажу тебе короткий путь к покоям самого герцога Альбрехта. Итак, мы пройдем через подъемный мост, минуем сумрачный проход между воротами и решеткой, дальше через замковый двор, где теперь ни одной живой души, потом поднимемся на стену и двигаясь против часовой стрелки подойдем к небольшой дверце. Она теперь открыта, и мы проскользнем в нее никем не замеченные. Ну вот мы и внутри старинного герцогского замка. Хорошо бы теперь зажечь фонарь или факел, поскольку нам предстоит подняться по винтовой лестнице, а здесь и днем, и ночью совершенно темно. Но ведь у нас нет с собой даже спичек, так что держись за мной читатель, и будем надеяться, что я не забыл дорогу.

Надо сказать, что старая это лестница, помнила еще Ингваза Хитрого, и построена была специально для него и тайных его утех. По ней он поднимался в западную башню, на самый ее верх, туда под крышу, где в маленькой комнате с ужасом и отвращением ждала его рыжеволосая Ангьялка. Но мы не пойдем в ту комнату под крышей, в ту комнату, которая помнит ужас и решительность благородной пленницы. Мы не пойдем в нее – она не приносит радости и много лет замковые слуги избегают входить в эту комнату, из окна которой шагнула когда-то давно несчастная Ангьялка. Вот та темная рыцарская зала, стены которой украшены оружием и гобеленами нужна нам теперь. Присмотрись, читатель, там у горящего в камине огня, сидит теперь герцог Альбрехт. Сидит и несмотря на теплый весенний день, несмотря на огонь в камине не может он согреться. Он стар и сед старый Альбрехт, но ты не обманывайся его седыми космами, его блеклыми почти прозрачными глазами, утопающими в глазницах, не верь его сгорбленной спине и тихому его голосу, ибо и по сей день хитер старый герцог Альбрехт, и по сей день он держит страхе своих врагов, и в еще большем страхе он держит своих подданных. А кто же это рядом с ним? Этот строгий весь в черном господин не знаком мне. Он держит себя с герцогом так уверенно и даже надменно, что я даже рад, что не имел несчастья общаться с ним до этого момента.

– Ах, какая досада, святой отец, что ваш хозяин и мой кузен, добрый Ансельм не смог сам присутствовать при подготовки столь знаменательного события.

– Я, в очередной раз, герцог, напоминаю вам, что моим хозяином является только Бог и, в некотором роде, глава нашего ордена. Даже римский епископ, Pontififex Maximus и тот признает почти неограниченную свободу ордена святого Игнациуса и не настаивает на нашем подчинении Риму. А уж он, поверьте мне, ваша светлость имеет гораздо больше прав чем все земные владыки. И здесь теперь я нахожусь как друг курфюрста Ансельма, но не как его слуга. Что же касается вашего беспокойства об отсутствии моего господина… Тьфу! – в этот момент священник сначала грязно выругался на латыни, а потом также истово на латыни же взмолился. – Вот видите, герцог, что даже мы слуги божьи можем проявлять самые низменные человеческие чувства, если к нам не проявляют подлинного уважения, каковое и положено проявлять к тем, кто несет слово Божье и разъясняет волю Его!

Священник сложил ладони перед собой и некоторое время делал вид, что молится, а герцог, составив самое благостное и даже обеспокоенное выражение лица наблюдал за этим в полном молчании. И только изредка глаза его светлости перебегали на темный, завешенный портьерой угол в дальнем углу рыцарской залы, которая в такие моменты колебалась от непременных в старинных замках сквозняков.

– Итак, ваша светлость, вернемся к нашей беседе. Вы помнится сетовали, что нет с нами вашего кузена Ансельма и намекали, как мне показалось, что подготовка к вашему отречению идет полным ходом. Или мне это лишь показалось? Может вы опять сомневаетесь в необходимости этого шага?

– Что вы! Что вы… – устало взмахнул руками герцог. – Все уж решено окончательно. Я стар, ваше преподобие и власть уже не держится в моих руках, так уж пусть лучше ее передать в добрые родственные руки, чем она выпадет в прах и смуту, увлекая туда же все мое герцогство.

Их Светлость прикрыли глаза ладонями, плечи герцога несколько раз вздрогнули, и он надолго замер обессиленный. Эта сцена, наверное, могла бы продолжаться бесконечно, но священник не выдержал первым и поторопил собеседника вернуться к делам насущным.

– Полноте, ну полно, ваша светлость! Я верю, что ваше беспокойство о судьбе государства велико, но уверяю вас, что ваш кузен исполнен самых серьезных намерений сохранить прежние в государстве порядки и позаботится о его гражданах. А если он и изменит что-то, то лишь ради общего блага. Вам же теперь стоит подумать не о делах земных и суетных, но об вашей мятущейся душе. Или мысль о страшном суде не наводит на вас ужас больший, чем пустой страх о потере власти?

И в этот момент герцог Альбрехт опять затрясся в притворных рыданиях.

– Я вижу, что вразумления мои смогли растрогать ваше сердце. В том и миссия моя на этом свете, чтобы наставлять и направлять заблудших. И в очередной раз я напоминаю вам, что в далекой Италии есть место для таких усталых путников как вы – ибо все мы на этой земле путники – и там найдут для вас слова утешения.

– Именно, преподобный, именно! В монастырь святого Бекона. Там такому старому греховоднику самое место! Как о величайшей милости прошу вас об этом приюте. О приюте да о чашке чечевичной похлебке на ужин…

– Бекана, Ваша Светлость! Никак не возьму в только: серьезно ли вы теперь разговариваете или насмехаетесь надо мной и над матерью нашей католической церковью!

– Мне ваше преподобие не до смеха теперь. – заговорил герцог Альбрехт тихо и совершенно серьезно. – Может ли смеяться тот, кто в одночасье теряет все чем дорожил превыше всего и что берег, как некоторые берегут чистоту души. Нет, преподобный, если этот человек не потерял рассудок, то он не станет смеяться, а мой рассудок при мне, можешь мне поверить, инквизитор. Я ясно вижу боевые стяги кузена Ансельма у моих границ и поверь человеку, который много раз бывал на поле боя, что я готов скорее выть от бессилия, чем смеяться.

Так зловещ был его голос, что даже святой отец испугался и глаза преподобного расширились от ужаса. Впрочем, священник быстро овладел собой, да и герцог уже опомнился и вновь вернулся к прежней не то шутовской, не то заискивающей манере разговора.

– Ну Бекана так Бекана, лишь бы кормили там без скупости, да не донимали всяким книжным вздором. – проговорил герцог и глаза его плутовато сверкнули из-под приопущенных век.