Инфаркт

***

– Фамилия, имя, отчество?

– Белкин Григорий Натанович.

– Место работы?

– ООО парикмахерская «Енотик полоскун».

– Дата рождения?

– Первое марта тысяча девятьсот девяносто девятого года.

– Ого, – оживился следователь, – родись ты годом позже, пришлось бы праздновать день рождения раз в пятилетку. Хотя сейчас совсем не об этом. Итак, давайте я ещё раз прочту ваши показания, после чего вам необходимо расписаться внизу страницы и на сегодня можете быть свободны!

– Хорошо, – согласился Гриша, смотря на следователя всё тем же тусклым взглядом, что и раньше.

– Итак, – прокряхтел он напоследок, начав читать с листа:

«Я… тот та, тот то, такого-то года рождения, в свой выходной, пятницу, двадцать девятого июля, проснулся в восемь утра по местному времени, так как на десять утра у меня был назначен онлайн-урок английского языка с репетитором через электронное средство видеосвязи. Подготовившись к уроку и успешно связавшись с репетитором, по окончанию чьего урока сразу снова лёг спать. Где-то около одиннадцати часов утра, мне стало душно, и я решил открыть окно, находящееся в своей комнате, в тот момент полностью зашторенное с внутренней стороны. После того, как комната проветрилась, я полусонный протянул между штор свою руку, чтобы закрыть окно. И когда я это сделал, совсем не смотря на улицу, из-за закрытых штор, снова ложась в кровать, услышал что-то вроде тихого хрипа, будто кто-то задыхался не в состоянии что-либо предпринять. Так как стена моей комнаты находиться довольно близко к забору, я решил, что данные звуки доносятся от соседей, или я вовсе слышу их в уже стремительно начинающемся сне. Проснувшись позже, уже после трёх часов дня, я встал с кровати и расправив шторы, заметил как под моим окном кто-то лежит. Я отправился в гараж, найдя том своего отца, Натана Борисовича, сообщив ему об этом факте, и вместе с ним, вооружившись лопатами, прошёл на задний двор, где и был обнаружен этот мёртвый человек, на данный момент опознанный полицией, как пропавший без вести, Максим Валерьевич Сухой тысяча девятьсот семьдесят второго года рождения».

– Могу идти? – совсем непринуждённо, спросил Григорий.

– Да, конечно, только распишитесь вот здесь, в конце протокола.

– Хорошо, – вновь согласился Гриша, принявшись выводить свою загогулину.

– Только что, поступила информация, – продолжил следователь, внимательно разглядывая его размашистую подпись, – от наших патологоанатомов, что данный гражданин умер от инфаркта, и если. Я, конечно, могу только лишь предполагать, что он умер от испуга, неожиданно увидев вашу руку, будучи забравшимся на частную территорию. Всё это создаёт немыслимые проблемы, как вам, так и следствию, запутывая всё настолько, что легче просто сжечь предмет дела, и все касающиеся его бумаги.

– Я понимаю, о чём вы, но что уж я здесь не причём, я знаю точно.

– Это главное, – заметил следователь, вальяжно откинувшись на спинку своего кресла.

Через полчаса Гриша уже шёл к остановке.

– И как это так, – думал он, – вляпаться в такую историю, и главное за что. Живёшь себе, живёшь, никого не трогаешь, желаешь людям добра, соблюдаешь законы, и тут какой-то бродяга бросает к твоему окну ложку дёгтя, а если точнее бросается сам, и отравляет твою жизнь не какой-то либо угрозой, а лишь новыми страхами и фобиями.

От всех этих размышлений, Гриша не заметил, как сел в нужную ему маршрутку, но едущую совершенно в другую сторону. Только промчав пару остановок, он понял, что едет не домой, а обратно в центр города.

– Да Господи, что со мной? – одёрнул он себя, – хотя ладно, прогуляюсь!

Выйдя на следующей остановке, побрёл он в сторону Иртыша, вскоре вступив на гладкий асфальт «Зелёного острова». Добравшись до самого мыса, Григорий как-то недоверчиво оглянулся вокруг. Глухая тишь прерывалась лишь шелестом деревьев, шумом речной ряби, и автомобильного гула доносившегося с противоположного моста. Подумать только, что столь поистине девственная природа ещё бывает может быть спрятана в самом сердце многолюдного города.

Вскоре, возвращаясь обратно, Гриша заметил среди деревьев примятую траву, будто кто-то лежал на ней, и не один, а целая толпа, или вовсе двое сцепились воедино, и кувыркаясь с бока на бок, давили под собой зелёное море. Засмотревшись на столь приметную поляну, Гриша сам не заметил, как споткнулся об разросшийся поперёк тропинки корень одного из деревьев, и соскочив с тропинки, с размаху упёршись плечами в две сросшиеся между собой неподалёку от берега берёзки, невольно просунул меж ними свою голову, так скоро, что от получившегося разбега с носа слетели очки, воткнувшись дужками в песок.

– Чуть не убился, – подумал он вслух, как услышав раздавшийся из глубины густого леса мелкий хруст веток, резко обернулся в его сторону.

***

Рабочий день начался совершенно обыденно. Григорий зашёл в салон, открыл смену через терминал, служащий абсолютным администратором, в том числе и принимающим платежи клиентов, а также выдающим зарплату.

Шагнув в зал, он поздоровался с Антоном, что работал в этом салоне чуть больше чем Гриша, хоть и был младше его на два года. После двенадцати подошёл ещё один парикмахер Вадим Геннадьевич, седовласый мужчина, около шестидесяти лет, пренеприятный человек, и очень хороший мастер своего дела. Также в салоне уже трудились несколько парикмахерш среднего и старшего возраста. Все были дружелюбны, как и в любой другой день. Только что-то, да не так, было с Гришей.

– Как дела, товарищ? – спросил у него Антон.

– Да, в порядке вроде, а что?

– Да ничего, просто ты сегодня молчаливый такой, а сам обычно болтаешь без умолку, да так, что тебя не остановишь.

– Да ничего страшного, ты лучше скажи, чё сегодня Анюты нет, случилось чего?

– Случилось, – сказал Антон, от чего на Гришиной макушке волосы чуть ли не встали дыбом, предвещая неладное, – папа умер.

– Какой?

– Её.

– Каким образом?

– Он пропал без вести, а вчера был найден где-то в твоём районе.

– Извини за нескромный вопрос, просто я никогда не спрашивал, её фамилия часом не «Сухая»?

– «Сухая», так точно, – поразился Антон, – а ты откуда знаешь?

Гриша уже ничего не мог сказать, а только лишь шевелил губами, пытаясь что-то вымолвить.

Аня была их сотрудницей и девушкой Антона. Семнадцатилетняя студентка технологического колледжа парикмахеров, устроившаяся в этот самый салон для работы и набора опыта. Здесь она когда-то и познакомилась и начала встречаться с Антоном, высоким двадцатиоднолетнем брюнетом, с вьющимися к верху, чуть подкрашенными жёлтым цветом волосами. Хоть никто из коллег и не догадывался об этом, сам Гриша, придя работать сюда ещё в мае, всё-таки понял, что между ними что-то есть. Аня, к слову обладающая двойным именем «Анна-Анастасия», изредка именуемая как «Анася» была низенькой, худенькой, но всё же утончённой, то бишь не совсем облезлой натурой, по сравнению с Антоном, хоть и худым, но статным молодым человеком, легко управляющимся как с парикмахерской машинкой, так и с гитарой.

– Так вот оно что, – услышав их дальнейший разговор, вклинился Вадим Геннадьевич, – выходит, Настя теперь тебе обязана, но и ты обязан ей, что нашёл её Отца, к сожалению уже не живым.

– Всё настолько подстроено, думаю я, – ответил им Гриша, нервно поправляя свой чёрный барберский фартук, – что хуже быть, просто не может. Да вы сами подумайте – её отец, по всей видимости, ставший бродягой, залез именно в мой двор, именно ко мне, хотя она живёт совершенно в другом районе города. Всё так подло и хреново, и одновременно я здесь ни при чём. Как это понять я не разумею.

Клиентов в этот день было мало. После окончания разговора, Григорий придремнул на своём рабочем кресле, и сквозь охватывающий его сон, вдруг чётко услышал: «Усы сделай». Открыв глаза, он был ошеломлён. Перед ним стояла Аня. И да, это было в её репертуаре. Дело в том, что когда Гриша познакомился с ней и её одногруппницей Людой, тогда ещё в июне, он случайно ознакомил их с фотографией своих старых усов, которые носил ещё до курсов Барбера. Пышные, не филированные усища, окантованные лишь сверху и снизу, зиждились над его верхней губой на этой фотографии. Теперь же Гриша носил симпатичную бороду и аккуратно подстриженные усы, которые подравнивал сам, а также просил подравнять Вадима Геннадьевича, в свободное от клиентов время. Но что-то взбрело в эту маленькую голову семнадцатилетней девочки, какая-то весёлая, забавная, и до жути, если разобраться, не смешная шутка, с её уговорами, и постоянным шутливым высказыванием, обращённым к Грише, с просьбой отрастить старые усы.

Гриша обомлел, ведь Аня совсем не была похожа на человека, у которого недавно умер Отец.

– Привет Ань, – сказал он, по привычке хлопнув ей пятюню.

– Усы сделай, – повторилась она опять.

– Может что-то случилось? – спросил он её позже, когда на Насте уже был парикмахерский фартук.

– Случилось… – сказала она, легким движением руки, подав ему расчёску.

Григорий принял её, совсем не понимая, к чему та клонит.

– Зачем мне твоя расчёска? – спросил он, протягивая её обратно.

– Я это к тому, чтобы ты расчесался! – сказала она расстроено, вырвав расчёску из его руки, на что Гриша лишь удивлённо посмотрел по сторонам.

***

Григорий и Аня спокойно сидели в коридоре, возле двери кабинета, в котором лежало тело её отца. Вдруг из-за двери послышалась ругань назревающего скандала. Работники патологоанатомического отделения о чём-то яростно спорили со своим заведующим. Кто-то громко кричал, кто-то нецензурно выражался, что казалось даже мертвец, лежавший поблизости, прикрытый тонкой простынкой должен был услышать их, но нет, так как это уже не человек, точнее лишь то, что от него осталось. Безжизненное тело – пустышка, лишённая своей главной начинки, делающей из неё человека – души, той самой жизненной силы, которой и дышит всякое живое существо.

– Знаешь Ань, мне жаль что так случилось, – наконец прекратив молчание, обратился Гриша к спящей на его плече Анюте, на что та лишь что-то буркнула себе под нос, и потянувшись вновь принялась дремать.

Спустя около получаса, их наконец пригласили. Гриша с Аней вошли в мрачную, холодную комнату с хирургическим столом, на котором лежало тело, прикрытое белоснежной простынёй. Следом зашёл криминалист, следователь, а также два высоких санитара, один из которых был постарше и с приплюснутым носом, а второй худой, как молодая берёзка, с длинной ЭМО-чёлочкой.

Недолгая думая и абсолютно ничего не говоря, следователь лёгким движением руки сдёрнул с трупа простыню, и она увидела его лицо. Григорий был поражён увиденным. Тот лежал в одежде, что даже ботинки выдавали свою форму, через простыню, оставленную в ногах.

– Почему он в одежде? – спросил тут же Гриша.

– Мы ещё не обследовали его, – ответил следователь, – для начала Анна Максимовна должна опознать своего отца и сказать нам, действительно ли это он?

Аня медленно подошла к столу. Слёзы капали из её глаз, но лицо мертво сжалось в таком выражении, будто ей было совсем безразлично. Подобравшись поближе, она склонилась рядом с подбородком мёртвого.

– Эх, папа, папа, – хрипнула она, после чего резко развернулась ко всем присутствующим, и выпрямившись объявила, – это он!

– Ну что ж, вы уверены? – спросил следователь.

– Да, – чётко ответила она, утирая слёзы, – вы обследовали его?

– В каком смысле?

– При нём что-нибудь было?

– А, вы об этом, тогда, ещё нет, а почему вы спрашиваете?

– Дело в том, что уйдя из дома, тогда, неделю назад, он взял кое-что из моих личных вещей.

Криминалист тут же надел перчатки, и принялся обшаривать карманы покойника.

– Вы об этом? – спросил он, вынув из внутреннего кармана куртки умершего ту самую расчёску, при виде которой, волосы на голове Григория будто уже наконец встали дыбом, ведь именно её он держал в своих руках ещё вчера.

***

– Ты что, из ума выжила, думала, я не догадаюсь, о том, как ты могла подбросить её ему? – сказал он ей, когда они были уже на улице.

– Возможно, но ведь соль то в другом, – ответила Аня игриво.

– В чём, какая соль, какой смысл разводить весь этот концерт? Может быть, и папаша твой умер из-за тебя?

– Нет, до этого никогда не дошло бы, но раз уж так сложилось, – безмятежно произнесла она, засунув руку в задний карман его брюк, от чего Гришу чуть не ударило током.

– Ты чё творишь? – взвизгнул он, отскочив от неё подальше, – твои шутки, это…

– Это не шутки, и я уже не малютка, – сказала Аня, положив свою расправленную ладонь ему на грудь.

– Ты хоть понимаешь, что ты несёшь, что творишь? Я щас пойду и Антону всё расскажу, как есть, чтоб он знал с какой… нет слов, чтобы тебя обозвать, он встречается.

– Не расскажешь, просто дело в том, что я знаю, как ты дрочишь на меня, зачем ему знать и это? – всё также спокойно молвила она.

– Ошибаешься, да при одной только мысли, если бы она и объявилась, о твоей… – окинул он её взглядом с головы до ног, – наготе, мне противно, ты посмотри на себя, тебе сколько?

– Я уже не ребёнок!

– Я знаю, жаль, что ты не догадываешься об этом.

– Да мне плевать, что ты там знаешь, учти, если не уступишь мне в этом, в чём я тебя не умоляю, а пока просто по-дружески прошу, я сделаю всё, чтобы ты оказался за решёткой, если уж ты такой трусишка.

– Ну а Антон тебе на что?

– А он пока не хочет торопить события.

– И ты решила попросить меня, человека, что в принципе, не то что семнадцатилетнюю, а даже собственную невесту, когда она у меня будет, не тронет до самой брачной ночи!

– Ну и дурак, – сказала она, махнув своей ручонкой ему на прощанье.

– У меня на этот счёт другое мнение, в корне другое, но пускай нас рассудит правда, что явно не на твоей стороне, – с громким эхом на всю улицу, сказал он ей вслед.

***

– Безысходность, полнейшая безысходность, и ни малейшего шанса на честный успех, – размышлял Григорий, возвращаясь с работы, уже довольно поздно.

Когда он проходил под фонарями соседнего от своего дома района, над головой что-то заскрипело, зашумело, и то и дело загудело, как включенный фен, от чего Гриша тут же посмотрел вверх, увидев на фоне вечернего неба затухающий фонарь. Тот, видимо зажжённый совсем недавно, уже увядая в своей предсмертной схватке, вершил последние остатки своей силы, больно уж любопытно притягивая взгляд, до тех пор, пока лампа не взорвалась, спустив вниз свои горячие искры.

Рванув вперёд, и только лишь вперёд, Гриша только и слышал, как за его спиной осыпается свежий огонь, заливающий собою кусты и траву. Обернулся он только в конце улицы, увидев лишь слегка разгоревшийся куст и подпаленную траву.

И дело было не в том, что уже более месяца тяжбы ведущего следствия вились вокруг Григория, а в том, что сама Настя, будто вцепилась в него живьём. Ведущие следствия даже смотрели материалы с камер видеонаблюдения, на которых действительно было запечатлено то, как Настя давала в руки Гриши свою расчёску и забирала обратно. Но на записи было видно и то, что на её рабочем столе было четыре расчёски, и теперь она пыталась доказать что одной из них, она как раз не досчиталась перед смертью отца.

Отпечатки Григория никто не снимал, достаточно было и тех, что тот оставил на протоколе с первичными показаниями. У всех, кто занимался этим делом, голова шла кругом, особенно у следователя. Он понимал, что это полный бред, и что Гриша никак не мог быть причастен к смерти Максима Валерьевича, но всё было настолько запутанно, и неправдоподобно, от чего желалось поскорей закрыть это дело, не найдя виновных.

***

– Слушай, Тоха… – обратился Гриша на перерыве к Антону, – хотел у тебя спросить, как Аня поживает, так сказать с твоей точки зрения?

– Да, нормально, – немного нахмурившись, ответил он, – ты же сам вчера её видел, а что такого, по-твоему, с ней не так?

– По-моему, ей не хватает внимания, так сказать, особо близкого внимания, причём именно от тебя.

– О чём это ты?

– Да, так, ни о чём, как мне кажется, ты сам должен её понимать, особенно когда такое явно лезет наружу!

– Ну… – протянул Антон с хитринкой, – она попросила меня, пока не торопить события.

– Так вот оно что, – поразился он до глубины души, услышанным.

– Да, а что тут такого, по-моему, как мне помниться, ты сам считаешь, что не стоит торопиться с этим делом до свадьбы.

– Да, ничего, просто мне кажется, что всё это неправда, а чистая ложь, с её стороны.

– Ты лучше спроси, какую я гитару на днях купил… – перебил его Антон, видимо совсем забыв, или просто вынув из головы, всё то, о чём они только что говорили, как в комнату персонала зашла Настя.

***

– Дзинь-дзинь, – защекотала Настя за нос, дремлющего на своём кресле Гришу.

– Ай, – дёрнулся он, пытаясь отмахнуться, чтобы она больше не могла коснуться его.

Да, отношения их теперь были весьма-весьма напряжёнными. Они практически не разговаривали. Гриша явно видел в ней своеобразное чудовище. Она же в свою очередь и дальше продолжала быть его коллегой, и только при всех, совсем не вспоминала и даже запрещала говорить про случившееся и происходящее в их жизни.

– Усы сделай, – сказала она следом, будто невообразимо кротко, но всё же легонько дрогнув верхней губой в своей мимолётной улыбке.

– Что тебе нужно? – спросил он с ужасом, вздыхая дурманящий аромат её новых духов.

– Да, так, хотела спросить, – ответила она, приставив к его лицу свой смартфон, с открытым объявлением об аренде, весьма недурной, но и не шикарной квартиры, – что скажешь? Хочу снимать, у всех спрашиваю, и как один твердят: «Ерунда». А тебе как?

– Не уверен, что смогу тебе в чём-то помочь, – ответил он, встав с кресла, повернувшись к ней спиной, тут же получив подзатыльник, пришедшийся прямо на оксипитал.

Пронизанный болезненным страхом, что проник до самой глубины души, Григорий схватил свои ножницы, и через секунду направив их на Настю, со зверским взглядом прошептал ей:

– Чего тебе надо, скажи, чего? Небось, тебе нужно чтобы кто-нибудь помог перенести твои вещи, а потом попить с тобой чаю?

Настя лишь молча и медленно пошла прямо на него, из-за чего Гриша стал пятиться назад, всё также держа перед собой острый край своих ножниц. Когда он, наконец, уткнулся спиной в зеркало, она облизнула свой указательный палец и легонечко коснулась им кончика ножниц, вздохнув так, будто кончила. Гришины глаза чуть не вылезли от увиденного. А Настя, лишь весело рассмеявшись, пошла на улицу, хлопнув себя по попе. В самом салоне кроме них в этот момент никого не было. Все сидели в комнате для персонала, и вряд ли слышали их разговоры, а Антон и вовсе вейпил на улице.

Спустившись по лестнице, она встретила его, отобрав вейп, и туго затянувшись, порхнула в Антона целым клубом пара. Гриша, так и оставшийся стоять прижатым к зеркалу, кое-как заставил себя шевелиться. Для начала, положил ножницы на своё место, а чуть позже, облокачиваясь обо всё подряд, сел на своё кресло, взирая, всё тем же непонимающим взглядом, в своё отражение.

Возвращаясь вечером домой, в одном из кварталов Гриша заметил молодую, слегка полненькую, девушку, с длинными распущенными волосами. Та неторопливо выгуливала свою собаку. Какую-то небольшую, довольно милую зверушку, совсем не знакомой Грише, породы.

Проходя мимо, совсем не останавливаясь, он увидел их. Ничто не предвещало беды, как в это же мгновение из-под короткой юбки этой самой девушки будто бы прорвало, что-то неведомое, какая-то жидкость, смахиваемая на месячные, но всё же более тёмная, хлынувшая такой струёй, что кажись, ничьё тело не может удержать в себе столько влаги. Как только асфальт под ней обильно оросился, этим неизведанным доселе выделением, собачка тут же рванула в сторону Гриши, утягивая за собой полуживую хозяйку, обрушившуюся на землю, и поволочившуюся за ней на поводке, что в принципе было невозможно, так как собака в разы, если не в десятки раз, была меньше своей хозяйки.

И это ещё не всё. Ручей выделений и дальше продолжал биться из под хозяйки, оставляя за ними широкий кровавый след по всей асфальтовой дорожке. Собака, наконец, достигла остолбеневшего Гришу, протащив девушку прямо возле его ног, что даже некоторые брызги пришлись на его туфли, и скрылась за углом. Еле дыша от страха, вызванного всем увиденным, Гриша подкрался к углу, пытаясь как можно медленнее заглянуть за него. Но там уже всё было совсем по-другому. В метрах тридцати от того места, где стоял Гриша, уже стояли люди, окружившие лежащую на асфальте девушку, пытающиеся ей хоть чем-то помочь. Всё также неспокойная собачка, была уже на руках какой-то пожилой женщины. И лишь один их всех этих людей, вроде как, заметил Григория, на что тот неестественно повернул голову в положение прямо, и сделав лёгкий шаг вперёд, пошёл дальше, а как только скрылся от взора этих самых прохожих, и вовсе пустился бежать.

***

– Ну ты загнул, брат, семнадцать это уже вполне законный возраст согласия, – заявил Грише Остап, пока те шли вдоль железнодорожных путей, что никак не кончались, а всё тянулись и тянулись в далёкую неизвестность.

– Знаешь что, – с досадой уставившись на него, ответил Гриша, – как по мне, уж лучше на всю жизнь остаться девственником, чем трахаться с подобной малолеткой.

– Ха, какой пышный, будто пока у тебя есть выбор?

– В том то и дело, что нет. А я хочу выбрать, отказаться от этой бессмысленной ноши.

– В таком случае, позволь уточнить, правильно ли я понял, ты точно по девочкам?

– Да, представь себе! – воскликнул Григорий, расставив руки в разные стороны, – более чем, и ещё с лишним. Но я в отличие от неё другой, совсем другой человек, других принципов, иной морали. Для меня эта связь, не всего лишь физическое воздействие, а что-то созидающее, подкрепляющее духовные узы. Не основа, а всего лишь кирпичик, который должен быть с остальными, и в отдельности ничего не значит. Как булыжник, который годиться лишь для того, чтобы его бросили на дно озера, или убили им кого-нибудь и самого себя, и если уж не физически, так духовно, даже душевно.

– Всё так сложно, но одновременно понятно, что даже не знаю, чем тебе ответить. Ты вот скажи лучше, кто она такая, раз она к тебе пристаёт, и у тебя, видите ли, нет выбора ей отказать.

– Не поверишь, и наверное тебе не стоит этого знать. Эх, лучше бы ничего этого не было, и не случалось со мной, как оно произошло, мгновенно, безудержно, неожидаемо, как инфаркт…

– Почти пришли? – спросил его Остап.

– Да, вот этот дом, он просил позвонить, когда мы подойдём.

Остап с Гришей в этот вечер отправились покупать масло для парикмахерских машинок, реализуемое с рук, жильцом одного из дальних домов крайнего района города.

– Ну, покедова, – сказал ему Остап, когда те уже вышли из этого, довольно хмурого десятиэтажного дома, – знаешь, скажу тебе вот что, в любом другом случае, я бы посоветовал тебе поддаться и совсем не париться о последствиях, но коль у тебя такая сложная сложившаяся ситуация, то тут уж решение только за тобой, хочешь ты этого или нет, а решать придётся. Ну, бывай, – пожал он ему руку на прощанье.

– До завтра, – попрощался с ним Гриша.

Идя домой, проходя мимо того самого квартала, где ещё сохранился блеклый след того, что так и рвало из-под юбки той самой девушки, с ужасом, но уже с каплей равнодушия озирая весь этот запачканный асфальт, Григорий перешёл дорогу. Далее следовали трамвайные пути, своими высокими шпалами преграждая путь к вьющейся тропинке, ведущей к местному торговому центру.

Шагая вдоль стены супермаркета, что уже, по всей видимости, закрылся, услыхал он непонятные звуки, будто жужжание или вовсе множественный человеческий лепет. Григорий повернул голову вверх, и увидел на краю крыши человека. Тот будто заранее подошёл туда, специально поджидая именно его. Не прошло и секунды, как человек шагнул вниз, с глухим хрустом шмякнувшись об асфальт, прямо перед Гришей. Он попятился назад, но за спиной шмякнулся ещё кто-то. Гриша ещё раз посмотрел вверх, и как оказалось, подобных людей там было множество. Они будто бы выстроились в ряд, спрыгивая по очереди, уже падая, куда попало и в разные стороны, как ходячие мертвецы.

Гриша рванул вперёд, так как за его спиной, по обе стороны и даже впереди летели тела. Средь тех лиц, что он сумел различить, еле успевая увернуться от вот-вот плюхнувшегося перед тобой без пяти минут покойника, ему предстали гримасы чуднейшего содержания. Те люди будто были счастливы, будто наконец чувствовали полнейшее удовлетворение жизнью – свежий глоток воздуха, настолько перехвативший горло, под корень выбивший сознание, оставив лишь слепую неумолимо оборзевшую радость.