- -
- 100%
- +
ЛИТЕРАТУРНЫЙ КОНКУРС
Эта история началась пасмурным январским утром. Осень 2019 года застоялась до марта 2020, когда плавно перетекла в весну. Сырая погода с температурой чуть выше нуля навевала сон и хандру. СМИ, особенно телевидение, заходились в истерическом психозе по поводу китайского коронавируса, выхода Великобритании из Евросоюза, попытке объявить импичмент Трампу и надвигающейся войны США с Ираном. Создавалось устойчивое впечатление, что власти отвлекают внимание публики от какой-то грандиозной аферы.
Правительство, с помпой отправленное в отставку, очень скоро собралось почти в том же составе, за исключением премьера и некоторых вице-премьеров с министрами. Судя по тому, что премьер-министром стал бывший начальник налоговой службы, народ решили допотрошить окончательно. Что касается бывшего главы правительства, то улыбался он во время объявления об отставке настолько самодовольно… Видимо ничего не потерял…
Подъём в Плавской ИК-4 номинально в шесть утра. Понятное дело, это не армия и практически никто в такую рань не встаёт. О, эти исправительные колонии! Потомки будут смеяться и негодовать – только юморист, или конченный болван мог обозвать подобные учреждения исправительными. Человек порядочный, а таких тут немало, ещё способен, хотя и с трудом, остаться самим собой, а для остальных, это общеобразовательная школа уголовного мира…
Александр Васильевич, больше известный как Кучак, не заметил шорох крадущегося хулигана Володьки – длинного озорного москвича, который моментально заменил ботинки соседей. Кучаку достались два левых, а Максиму – два правых. Свет на их половине никудышний и оба полубольных, торопясь успеть к завтраку, чертыхаясь, напялили неудобную обувь, спросонья ничего не заметя.
Сто пятьдесят метров до столовой шли медленно и зло. Кучак причитал:
– Всё, сегодня в больницу пойду, никакой мочи нет, правая нога совсем ходить перестала.
Макс поддакивал, вооруженный тросточкой и согнутый с перекосом, подобно древнему деду:
– Я на левую наступать уже не могу, того гляди – отнимут.
Понятное дело, что Максим был обут в два правых ботинка, а попутчик – в два левых. В столовой недоразумение разъяснилось, когда Кучак, решив стряхнуть соринку на коленке, поскользнулся на пролитой жидкой пшенной каше и растянувшись на полушпагате, с недоумением рассмотрел левый чужой ботинок с полуистертым шнурком на больной правой ноге…
Пока страдальцы переобувались, среди стоящих в очереди озорников, склонных к литературе, а таких в колонии набиралось не менее дюжины, возникла идея юмористического рассказа о мелком происшествии. Глуповатый Небритый Тузик, тянущийся к здешним интеллектуалам и порядком надоевший всей колонии, идею одобрил:
– Напишите кто-нибудь. Глядишь, памятник бронзовый потом поставят, если хорошо получится.
Озорник Вовка, виновник легкого переполоха, со скептической улыбкой ему ответил:
– Памятник за такую штуковину положен не выше глиняного; в идеале – из белой гжельской глины статуэтка, а вот конкурс на лучший рассказик о злоключениях болезных Макса и Кучака организовать стоит.
Очередь к раздаточным окошкам движется не слишком быстро. Если дают рис, гречку и пшенку, можно промаяться полчаса. В увлекательной беседе эти тридцать минут промелькнули почти незаметно. После некоторых препирательств, споров и возражений, решили провести широкий литературный конкурс на свободную тему и в различных жанрах.
Было бы неблагодарностью не отметить вклад Кучака в сие мероприятие, этого не столько идейного, сколь поведенческого вдохновителя людей, не чуждых литературе и юмору. Чудный, никогда не унывающий старик с благообразной сединой и усиками, но без бороды, олицетворяет собой как народную мудрость, так и людское невежество. Он очень уважает афоризмы, пословицы, поговорки, щедро сыпет ими, но всегда перевирает, или путает. Александр Васильевич, с напускным восторженно-сокрушительным видом, покачав головой и погрозя Вовке пальцем сказал:
– Ну вот, опять ты из воды чистым вышел.
Тот удивлённо поднял брови:
– Только из мутной воды выходят грязными, опять ты путаешь, деда.
– Ой, ой, твоя правда, не так сказал…
После утренней проверки, половина литераторов-самозванцев собрались в проходняке Кучака обсудить некоторые детали, а по большому счёту, хлебнуть чайку с разными вкусностями. Его чаепития отличались хлебосольностью и размахом. При солидной по тульским масштабам пенсии, над Александром Васильевичем не довлел лимит трат, в отличии от собарачников. Многие стремились заполучить его в друзья, но редкостным личностям это удавалось.
Не пересекая границу проходняка, подобно часовому-попрошайке из сопредельной страны, вытянув шею, занял пост Тузик, в надежде поживиться дармовым зефиром. Кучак брезгливо падал ему сушку т тот, временно довольный, убрался.
Дружок тростевладельца Максима – фонтанирующий идеями, гипотезами и планами Володя Самсонов (не тот, который подменил обувь), попеременно дуя на горячий чай и прихлёбывая его, предложил:
– Пока временно смылся этот Шемордан Кукмарыч (Тузик), я предлагаю конкурсантам писать под псевдонимами, близкими к литературе. К нашему благодетелю – Александру Васильевичу, разумеется, это не относится, он станет главным рецензентом.
Летописец, жуя мятный пряник, возразил:
– Почему? У Кучака есть идея прекрасного рассказа «Война и мир в бараке»
Вовка поперхнулся:
– Хм. Есть первый классик, назовём его – Лев Похудевший.
Затем расточительно распределили псевдонимы. Так появились два Алексея Толстоватые, Максим Сладкий (за тягу к сгущенке), Захар Приклеев, Мурат Гулям (в просторечии – Тюбетейкин), Валентин Крикуль, Фенимор Пупер и, тут возникла физиономия прожорливого Феди, постоянно что-то жующего. Кучак внимательно рассмотрел прихожденца и объявил:
– Вот второй классик – Федор Михайлович Достожравский.
Временно пересилил восторг хулиганства и новизны, когда писатели-самоделки, жадно делили благозвучные литературные имена.
Крадущимся шагом приблизился Димка Житов, постоял прислушиваясь, охотно согласился принять участие в авантюрном мероприятии и получил имя – Демьян Зажиточный.
За полчаса решили организационные вопросы, в том числе, о трёх первых премиях – общезоновской, секторальной и барачной. Спонсорами выступили: Кучак и общак, при поддержке церковной общины, которая дружно поддерживала своего плохо ходящего кандидата.
Когда после долгих обсуждений и первых, не совсем удачных опытов, пошли на обед, барачная копилка, или сокровищница пополнилась двумя классическими ляпами Александра Васильевича. Он грустно и обреченно пристроился в хвосте очереди, который извивался даже не в помещении, а перед входом. Такое случается при хорошем меню пару раз в неделю. Виновниками столпотворения оказались борщ на первое и макароны с говядиной на второе.
Шустрый и пронырливый Летописец прошмыгнул мимо очереди внутрь, мгновенно сориентировался, кто из знакомых ближе к раздаче; узрел полутамбовского, полумосковского члена церковной общины Мишу и составил ему компанию, к некоторому неудовольствию стоящих позади. В своё время, Амфибрахий, перед своим переселением в мир иной (на свободу), завещал Кучака попечительству Летописца, чтобы тот не мучился в душных и вздорно-ворчливых очередях. Верный заветам главный приятель и опекун, обязанности выполняет неукоснительно, но со свойственным ему юмором и озорством. Минут пять-семь помаринуя Александра Васильевича в неизвестности, он, с якобы беспокойством, выскочил из двери, ища глазами друга:
– Куда ты пропал? Что за подопечный попался, ни на минуту нельзя одного оставить. Пойдём скорее, очередь приближается.
Простодушный Кучак радостно захлопал глазами и заторопился, нет, не в очередь, а к столу, за хлебом (когда его «заклинивает», бесполезно взывать к здравому смыслу и рассудку». Летописец, злобно бурча, кое-как уставил еду на один поднос, донёс до стола и с холодным бешенством высказался:
– Ты долго будешь издеваться, колхозное дитя?
– А что случилось?
– Не догадываешься? Места не хватает на подносе, пришлось «огонное» второе на весу тащить, аж пальцы обжег.
Кучак недоверчиво взял в руки алюминиевую миску и тут же отбросил её, не стерпев жара:
– Ой, прости, забылся. Зато, я твой верный хлебоносец.
– Ешь хлебожорец и помалкивай!
Александр Васильевич иной раз отказывается от еды вовсе, но чаще ест с жадностью полуголодного человека. В три минуты он расправился с обедом, вымыл в компоте ложку и принялся подзуживать неторопливого в еде Летописца. Тот поначалу не реагировал, потом стал огрызаться и, отодвинул макароны, после чего схватил кружку с компотом. Кучак замер с испуганным взглядом, решив, что кружка полетит в него, но убедившись, что гроза миновала, вновь заулыбался:
– Доешь, ведь свиньям отдадут.
– Вот пусть они и доедают.
– Добрый, заботишься о братьях наших вкусных.
… Удивил Мурад, имеющий несомненный дар акына, но владеющий русским языком не в полном объеме. Он с оригинальной непосредственностью объяснил присутствующим строчку из песни о Косте-моряке «шаланды полные кефали». По его убеждению, она означает: «Полные дамы прогуливаются в поисках приключений». Присутствующие посмеялись, но опровергать наивное толкование не стали. Зато узбекский аксакал «выдал на проверке, вполне литературное двустишие»:
На зеков лает словно псина
Сотрудник бдительного ФСИНа.
Случайно проходящий мимо по рутинным делам майор, заставил озябшего андижанца вытащить руки из карманов, попав таким образом на его азиатски мстительный язык. Больше ничего толкового из Мурада выудить не удалось, за исключением слабого стишонка, с рифмой – Андижан – баклажан и его оставили в покое, с решением не номинировать пока даже на барачную премию, до полного созревания способностей…
Моторы конкурса Кучак и Летописец, с примкнувшими к ним рядовыми участниками, стали, после пересчёта, прикидывать, чьё произведение зачитывать первым. Стоящая позади четверка осужденных (три разбойника и крупный мошенник) с неподдельным любопытством проявила интерес и предложила себя в качестве отборочно квалификационной комиссии и, даже, участников. Демократичные любители словесности, после пожатия плечами, немного подумали и согласились. Так появились самозванные критики – Чернинский, Доброфобов, Белышевский, а также, оригинал – Иван Баркович, строчащий по ночам в толстой тетради нечто художественное.
Протолкался сквозь ряды Федор Достожравский, давно вострящий уши, и стал грозиться написать целый роман «Обманутые и развращенные» за бутерброд с вареной сгущенкой.
В проходняк набились так, что шевельнуться стало сложно. Начинающий критик Чернинский, притиснутый к решетке кровати и дышащий не в полную силу, предложил:
– Дайте мне ручку и бумагу, я стану записывать крылатые, бегущие и ползучие выражения, чтобы ничего не упустить.
– А как насчёт стоячих, сидячих и лежачих фраз? – Володька Летунов скромно отламывая непропорционально большой кусок халвы, спросил начинающего критикана.
– Не принимаем во внимание. Я имею в виду фразы, а не тот здоровенный кусок, что ты пережевываешь в данный момент.
Тринадцать глаз, в том числе один кучаковский, ревниво наблюдали несанкционированное поедание. Второй, слезящийся глаз, его владелец протирал полотенцем.
– Я пробую для вашей безопасности – вдруг халва отравлена, или в ней вирус лихорадки Эбола, а то К-19 из Уханя. Поймите, если что – пострадаю один я.
Длинный москвич мило улыбался, чрезвычайно довольный дегустацией.
Александр Васильевич нервным движением повесил полотенце:
– Да, придётся тебе пострадать; не только премии следует раздавать, но и колотушки. На первый раз прощается, а там… Ладно, проехали, хотелось бы мне послушать, что там накарябал Ваня.
– Васильевич, меня как в тисках сдавили, не выбраться, а тетрадь в амбаре лежит, давай начнём с кого-нибудь другого, тем более – ругать станете.
Кучак удивился:
– Почему обязательно ругать?
– Всегда получается именно так. Сначала смеются, говорят – хорошо, а потом критику наводят за грубость и беспардонность.
– Тогда о себе хоть расскажи и о чём пишешь.
– Пишу о жизни… в неприкрытом виде. А о себе – такой же, как дед по матери Лука, разведчик фронтовой.
Макс, сидящий напротив Барковича, с интересом подался вперёд:
– Значит, твоя мать Луковна, или Лукавна?
– Сам ты Хрен Чеснокович, мою мать зовут Татьяна Лукинична.
За окном накрапывал мелкий зимний дождь. Пасмурное небо должно было бы навевать грустные мысли о доме, тепле и не выпитом стакане, в крайнем случае, об уютной постели, но девять оригиналов (Тузик вновь замаячил на горизонте) вовсе не предавались унынию. Восьмёрка относилась к той категории вчерашних, нынешних и завтрашних осужденных, которые умеют создавать комфортную атмосферу вокруг себя, а Тузику, ведущему кочевой образ жизни собирателя материальных и моральных благ, некогда было задумываться о таких пустяках.
– Ладно, я готов, записывай нетленку – Вовка Самсонов, сидящий с задумчиво-отсутствующим взглядом, вернулся в действительность – для начала четыре фразы: «Выключай мозги – лишай себя ненужных проблем»; «Глупость и подлость, в отличии от ума и порядочности, границ не имеют»; «Указующий перст легко может завести в тупик»; «Мёртвая петля в редких случаях связана с трупами».
Кучак одобрительно поднял большой палец вверх. Максим, от удивления, прекратил чесаться, а Летописец бросил дрессировать глуповатого таракана, прихлопнув его книжкой.
– Теперь моя очередь – Лёша Толстоватый попросил слова – стихи.
– Только не длинные – заволновался Чернинский – места мало на листке и паста на исходе.
– Хорошо, могу покороче:
У повара Василия
Излишество котлет,
Не приложив усилия
Не сходишь в туалет
Конкурсант обвёл взглядом собравшихся в ожидании одобрения, получил его со стороны Тузика и продолжил:
Да при любой тематике,
Ответ всегда один:
Не зная математики,
Не сходишь в магазин.
После некоторой критики, Кучак резюмировал:
– Это назидательная поэзия, в стиле известной Самоцветик из классического произведения Николая Носова.
Тузик поинтересовался:
– Из какого барака этот Носов?
Летописец пошутил:
– Он давно освободился, сейчас классик на кладбище.
– Сторожем что ли?
– Классиком.
– А что классики на кладбище делают?
– Дурень! Они там…
Тузик перебил, не дав договорить:
– Понял, понял, они участки под могилы разбивают…
Больше ничего интересного в тот день не произошло, если не считать, что забредший на огонёк Шота Телавели, поведал грустную историю грузинской мафии.
Дней пять спустя, в столовской очереди выяснилось, что желающих участвовать в конкурсе набирается многовато. Решено было разделить писарчуков на два потока, для отбраковки совсем уж бездарных, а затем провести финальные состязания.
В пятнадцатом бараке, щедром на таланты, что разместился под столовой и имел некоторые отличия от остальных, выявился далеко не рядовой прозаик Юрий Лесаков. До того, никто не подозревал в нём бойкого писаку и оригинального стилиста со своеобразным языком. Он ошеломил комиссию и критиков тремя крупными произведениями: «Штольня воспаривших»; «Гусь в сметане», и «Ягодный бомж». Чернинский и Доброфобов предложили, едва прочтя неожиданную литературу, без обсуждения наградить его главной премией, но воспротивился Кучак, при одобрении Бельшевского. Критик-радикал предложил бренные мысли Лесакова тщательно отфильтровать, а уж потом выносить решение.
Члены жюри слегка попрепирались и пригласили очередного кандидата в трёх лицах. Дело в том, что Леша Константинович Толстоватый, после выбраковки его эссе «Бронзовый царь», прославляющего бомжа при помойке, взял себе в соавторы братьев Коралловых из восьмого барака и они стали строчить под псевдонимом Далшан Арматурин. Перлы коллективного Арматурина оцени ли на четвёрку с минусом. Вот они: «Лень – двигатель прогресса»; «Трудоголик – тормоз прогресса»; «У волка своя правда»; «Правительство с коррупцией едины»; «Редкий чиновник, совершивший головокружительный взлёт, будет посажен».
Эссе Ивана Барковича пришлось забраковать. Оно на 55% состояло из нецензурных выражений. Тот сквернословил в адрес суда и прохожих, которые шляются не пойми где и попадаются под руку.
Чернинский жаловался:
– Воскресенье не гаш день, все расслаблены, не умещается творчество в голове. Володя, дай закурить.
Вовка Летунов хмыкнул:
– Во-первых, обращайся ко мне согласно таланту – Фенимор Пупер; во-вторых – курить вредно не только для здоровья, но и для собственного бюджета…
Воскресным вечером в итоговых новостных программах, ведущие (НТВ – Ирада Зейналова и «Россия» – Дмитрий Киселев) насмерть бились за присуждение истерической премии.
После новостей, за полчаса перед отбоем, к Кучаку, клюющему носом от сонливости, приперлись два жадных уроженца Украины – харьковчанин Трофим Волосенко и подполтавский Селезень. Бывший работник мясокомбината Коля Селезень давненько надоел своей устной поэмой «Мёртвые туши», из жизни пищевой промышленности. В его задачу входило выцыганить у Александра Васильевича нечто сладкое к ночному чаю, и он принялся с лисьей хитростью нахваливать своё шкуродерное произведение.
Кучак его невнимательно выслушал; объявил, что тот ничего не понимает в колбасных обрезках и предложил второму изложить нужду, с которой он явился на его полузрячие очи.
Трофим Волосенко витиевато и мудрено загнул теорию о проникновении молекул мозга в волосы. Минут десять он утомлял потенциального благодетеля бреднями о том, что пока человек молодой и волосатый, его интеллект на пике, а стоит начать лысеть – мозг коснеет, ум убывает. У лысых же – вообще жалкие остатки разума.
Видишь теперь, что за гипотезу я выдвигаю? Неужели она не стоит тульского пряника? Против хитрости хохлов, безотказно действует лишь еврейское расчётливое лукавство, кавказская наглость и среднерусская дурь. Последней Кучаку было не занимать. Он посоветовал Трофиму-харьковчанину чаще пользоваться искусственным интеллектом.
Тот немного опешил:
– Где я его возьму?
– Купи парик и пряники сами к тебе посыпятся.
… Медленно текло зимнее время. Об экономических новостях любой здравый человек мог сделать только один вывод: «Осмысленное производство властям не под силу. Они способны лишь на нынешнее, обдуманное освоение денежных потоков».
В феврале 2020 года скончались знаменитые люди:
Алексей Ботян – прототип майора Вихря (на 104 году жизни)
Дмитрий Язов – последний маршал Советского Союза, бывший министр обороны СССР.
Хосни Мубарак – один из лучших президентов Египта, бывший лётчик, учившийся в СССР. Летал на самолётах ИЛ-28.
… Доморощенные критики обнаружили несколько литературных направлений: критическая созерцательность, критический анархизм, исторический идеализм, романтический идиотизм и угодливо-мошеннический восхвализм.
Вынырнул третьебарачный поэт, бывший учитель истории, сочинитель стихов о прошлом Гаубицин. Он предложил на суд поэму в стихах «Капитанская почка», о злоключениях русского воинства на фронтах Первой Мировой войны. О том, как не хватало снарядов, о чванливых генералах в штабах, о наглейших складских тыловиках и прочей прифронтовой мути.
Доброфобов осторожно заметил:
– Не стоит ворошить прошлое. Мы же не знаем, как там было на самом деле…
Ответ Александра Гаубицина понравился:
– Если вы, молодой человек, ничего не слышали об этих событиях, то не следует навязывать незнание другим. Прошлое, как и сено, надо ворошить регулярно, иначе оно сгниёт и не оставит следа. Хорошо переворошенное сено, как и история, сохранит не только вид, но, даже, аромат прошлого…
Вне очереди, пользуясь своим положением, Кучак беззастенчиво привёл ясногорского земляка с необычным сюжетом: в начале 80-х годов, один мужик набил другому морду, потеряв в драке перчатку. Жена потерпевшего, кинолог-любитель, дала понюхать перчатку овчарке, содержащейся в семье, и, по свежим следам, отправилась искать виновного. Собака уверенно взяла след и привела хозяйку к старенькой двухэтажке. Дальше произошел казус – возле подъезда овчарка злобно набросилась на неизвестного мужчину и покусала его. Оказалось, что от обоих мужчин, как виновного, так и безвинного исходил запах духов и тела их общей женщины. Один оказался её мужем, другой любовником.
Дело завершилось ко всеобщему удовлетворению – пришлось даме с собакой задобрить случайно пострадавшего своим телом… Возникает вопрос: «Почему удовлетворение оказалось всеобщим?» Ответ прост: мужу собаковладелицы били физиономию как раз за связь с сестрой бьющего.
После того случая, на радость ясногорским сплетникам, три пары долго встречались семьями и, даже, проводили иногда совместно праздники.
Во вторник, после обеда Кучак планировал попасть к бухгалтеру. Приём ведется лишь по вторникам, и Александр Васильевич регулярно спешит туда склочничать с вороватой и прижимистой администрацией, по поводу незаконного снятия денег со счёта за якобы предоставленные ему одежду, обувь и прочее. Никакие казенные вещи он не получает в принципе и демонстративно, что даёт ему моральное право постоянно надоедать конторским служкам. Подобная история складывается и с так называемой ЕДВ – денежной выплатой за нахождение в зараженной радиацией местности (эхо Чернобыля), которая ему не достается по совершенно фантастическим надуманным причинам.
В начале третьего часа дня, случился очередной обморок у Вовки Черкизовского. Обрадованный Кучак (возможность лишний раз выскочить за калитку и попасть на приём) повёл двадцатипятилетнего бедолагу на встречу вызванной «скорой помощи». Так называется наряд из двух осужденных с носилками, обитающих в обслуге местной карликовой больницы.
Черкизовский, потухающе-обморочным взглядом озирая окрестности, брёл впереди, подталкиваемый в спину сильно прихрамывающим ясногорским стариком. Показалась пара с носилками, ведомая вечно садистски настроенным контролером Ваней, не способным и дня прожить, не совершив подлую гадость в отношении зеков, а, возможно даже сослуживцев, с которыми он так же не в лучших отношениях. Если положено открывать калитку каждые полчаса, то Ваня, если его не пнёт начальство, может продержать сектор в закрытом виде все полтора.
Носилочные бегунки, запыхавшись, поставили свой инструмент на асфальт и стали выяснять, кого из двоих волочь в спасительную больницу.
– Болваны, – заорал Ваня, – не видите, что ли? Хватайте хромого старого пня и вперёд!
Хитрый Кучак протестовать не стал, сообразя, что понесут его мимо штаба. Когда калитка замкнулась, Вовка Черкизовский рухнул в прицерковную лужу, сраженный очередным обмороком.
Стоящие на «расходе» моментально приметили происшествие и отправили дневальных на помощь лужевому невольному «моржу». Знаменитый на весь лагерь дневальный Груша, незадолго до описываемых событий исчез с барачного горизонта в штрафных изоляторах, где ему предстояло дохлебывать остатки срока, чуть больше четырех месяцев. Двое суетливых грушиных наследников выудили за ноги бедолагу, взяли его за подмышки и щиколотки и потащили ногами вперёд в сторону больницы.
… Кучак, завидя правым глазом дверь клуба, громко заорал:
– Стойте, братья милосердные! Всё, мне сюда. Санитары остановились, поставили носилки и тугодумно уставились друг на друга. Прыткий, артистичный старикан деловито захромал к соседней с клубом двери. Забыв про обычный для него апломб, контролер Ваня, с лицом начинающего сельского алкоголика, растерянно глядел в след удаляющемуся хромоногому. Он опомнился, когда Кучак взялся за дверную ручку:
– Эй ты, трухлявый сморчок, ну-ка быстро иди сюда! Ты что меня в блуд вводишь старая развалина?
Александр Васильевич с нечерноземной непосредственностью, которую многие ошибочно принимают за глупость, ответил почтительно, но без робости:
– Мил человек, да разве ж я без команды что сделаю? Ты самолично заставил меня покласть в носилки.
– А что ты гад молчал?
– Да разве я могу перечить начальству?
– Я рапорт на тебя напишу.
– Тогда я начальнику сейчас пожалуюсь, а тебя накажут…
– Вот старая заноза, ладно, припомню тебе.
И молодой злыдень вернулся открывать калитку. Санитары, посмеиваясь засеменили за ним.
День для Кучака сложился удачно – он отбил попытку бухгалтерии снять с его счёта около трёх тысяч рублей, доказав, что в ведомости стоит не его подпись…
Всё начало марта Путин встречался с женскими коллективами. На встречах, как по команде, вопили: «Не уходите, оставайтесь во власти».