В Иродовой бездне. Книга 2

Глава 1. Шиткинский узник

«…И се, Я с вами во все дни…»

– Когда мы тебя обыскивали, я думал, что непременно найду оружие, – сказал человек в черном полушубке, сурово глядя на Леву. – Разворачиваю твою подстилку, щупаю, да, действительно, что-то есть. Ну, думаю, нашел! Вытаскиваю… коробку зубного порошка.

Лева посмотрел на говорившего и улыбнулся:

– Оружие вы все-таки у меня нашли и отобрали. Но оно вам не опасно. Отдайте его мне.

– Какое оружие? – удивился человек в полушубке.

– Вы взяли у меня Библию, духовное оружие верующих, чтобы противостоять злу и греху.

– Ну, Библию мы тебе не отдадим. Все твои бумаги и книгу направим в следственный отдел – там разберутся. Сейчас тебя увезут в село Шиткино: там уполномоченный ОГПУ, он разберется, кто ты, и если не преступник, то вернет тебе книги и отпустит на все четыре стороны.

Пришел час расставания с дорогим братом, который вез Леву к берегам Ангары. В пути они были вместе недолго, но уже крепко полюбили друг друга, как действительные братья по Крови Христа.

– Лева, Лева, – вздыхал брат, обнимая арестованного, – чует мое сердце, большие скорби ждут тебя. Но ты не унывай, не грусти, брат. Вот меня не арестовали вместе с тобой, а мне как-то грустно, хотя у меня семья. А так бы я поехал вместе с тобою. Но я тебе вот что скажу, Лева: Бог, в которого мы верим, Иисус Христос – Он пойдет с тобою. Он ни на минуточку не оставит тебя, верь, – поддержит, утешит, защитит;

– Верю, верю, – сказал в ответ Лева.

Подали подводу. Вооруженный охранник стал торопить Леву. Они сели в сани. Лошадь тронулась. Вдруг брат, грустно смотревший на отъезжающего, вновь бросился к нему, стал обнимать и что-то сунул ему в руки.

– Это хлеб, – сказал он громко. Конвоир на это не обратил внимания.

– А как же ты сам без него? – спросил Лева. – Ведь у тебя, я знаю, только одно это…

– Да, это самое дорогое, что я имел. Но я отдаю его тебе. Лева прижал к груди книгу. Это был Новый Завет карманного формата.

Бодро бежала лошадка. Взошедшее солнце золотило стволы вековых сосен. Морозный воздух, окружающая красота природы – все, казалось, бодрило, успокаивало. Лева чувствовал себя исключительно радостно. Ехал на страдание, в тюрьму, но в то же время какое-то особое чувство счастья наполняло душу. И причина тому – недавнее прощание с братом, его добрые слова ободрения, а главное – эта дорогая книга, которую пожертвовал ему брат. Все это говорило, что Лева окружен любовью Отца, Который готов помочь, поддержать во всем. «Везут к Шиткино, – думал Лева. – Интересно! Ведь в этой таежной деревне отбывал ссылку мой папа, и мне предстоит быть тоже в этом месте. Что хочет этим сказать Господь?»

Скрипели полозья саней по укатанной дороге. Возница подгонял лошадь. Поляны сменялись густой тайгой, но Лева словно не замечал окружающего. Он даже забыл, что арестант. Ему вспомнилось детство, родительский дом, любовь отца, матери… Да, он давно уже не видел материнской ласки, лишен всего домашнего. Но не сожаленье, не горе заполняют его душу. Он знал, что его родители давно уже передали его в распоряжение Отца Небесного, и этот Отец сильнее. Он более любящ, более заботлив, чем земной. Ведь в папе, в его любви к жизни отражался только частично Небесный Отец, а теперь он в руках этого Небесного великого Отца Бога, которого в массе своей люди не знают и не чтут. Поэтому-то они так несчастны, так злы. Поэтому одни взяли в узы многих, другие же сковали цепи для себе подобных.

Вот и Шиткино – небольшое село, расположенное в тайге. Совсем близко от села они переехали замерзшую речку, которую, как сказал возница, здесь называют Ана.

– Откуда такое странное название? – спросил Лева.

– Да говорят, что когда-то чалдоны, основывая эти таежные места, называли реки по-разному. Ну, и этой тоже дано несколько имен, но больше она известна как Ана. Подъезжают к речке, спрашивают: «Это Ана?» Поселившиеся тут отвечают: «Ана. Ана». Вот так и закрепилось за ней такое название.

В Шиткине уполномоченный ОПТУ, посмотрев документы Левы, отнесся к нему очень приветливо и дружески расспросил, куда и как он едет. «Какой хороший человек!» – подумал про себя Лева и подробно рассказал ему, что он верующий, ехал на берег Ангары, чтобы навестить знакомого ему верующего, который был сослан в эти места.

– В этом ничего плохого нет и задерживать вас нет оснований, – сказал уполномоченный. – Но все-таки я должен о вас на вести справки. Я сделаю запрос о вас в Красноярский сектор ОГПУ.

Сердце у Левы екнуло: ведь сто как раз там ищут!

– Ну пока вы мне разрешите, дав подписку, ждать ответа из Красноярска здесь, в Шиткине? – спросил Лева уполномоченного.

– Ну зачем же? Мы представим вам лучшие условия, – произнес, улыбаясь, уполномоченный. Вы человек верующий, к мы направим вас в церковь. Молитесь там своему Богу и просите милости у Него.

Этот ответ уполномоченного был Леве непонятен, но, так или иначе, он поблагодарил уполномоченного. – Вам виднее, как лучше содержать меня, – сказал он представителю органов безопасности.

Действительно, стражник повел Леву к маленькой деревянной церквушке. Подойдя ближе к ней, Лева понял все… Церковь была огорожена колючей проволокой. У дверей стоял часовой. Церковь превратили в тюрьму. Дверь открылась, захлопнулась. Лева услышал звук задвигаемого засова и щелкание замка.

От внутреннего церковного убранства в православном храме ничего не осталось. На деревянном полу лежали двое. У двери стояла зловонная кадушка для оправления естественных надобностей. Когда Леву ввели, лежащие поднялись и подозвали его к себе.

– Коль устал, садись с нами рядом. Тут ни стульев, ни кроватей нет. Откуда? Кто ты? – спросил один из арестантов, пожилой бородатый старик.

Лева рассказал о себе.

– Значит, верующий, баптист, – сказал бородатый и, покачав головой, продолжил. – Сейчас сажают всех: и верующих, и неверующих, и богатых, и бедных, – ничего не поймешь…

Другой оживился и тоже вступил в разговор:

– Действительно, ничего не поймешь. Я вот вор, и неплохой вор. Лошадей, бывало, крал, и по тюрьмам хаживал. Ну, действительно, сидели спекулянты, убийцы всякие мошенники, а сейчас, погляжу: переполнены тюрьмы битком, мужичья полно всякого. А вот вора, как я, даже как-то меньше стало.

– А вы сами-то как сюда попали? – поинтересовался Лева.

– Да я как-то тут проезжал, украл кое-что в кооперативе. В Канске выпил с дружками. Ну, меня и прихватили и сюда на суд привезли.

– Что же, думаете – осудят? – спросил Лева,

– Конечно, осудят! – ответил вор. – У меня нашли товары, поймали с поличным. Да только меня это не беспокоит. Нам, ворам, маленькие сроки дают, он быстренько пролетит – и опять свобода. А вот этому мужичью – и он ткнул пальцем в бородатого старика – контру дают, враг, мол, советской власти. Десять лет или вышку. Вот это да!

Потянулись дни заключения в церкви. Не потому, что уполномоченный посоветовал, а потому, что Лева не мог обходиться без молитвы, он усердно молился Богу из этого поруганного, оскверненного православного храма, куда народ, жаждущий света и облегчения, долгие годы, еще до революции, приходил со своими горестями и радостями и, как мог, как научен был, молился Богу. Здесь венчались молодые, отмечая начало новой жизни и прося у Бога благословения. Здесь отпевали покойников. Сюда приходили матери, вдовы со своим горем и, крестясь, вздыхали перед Богом… И вот теперь это место, куда стремилась душа народа, облагораживаемая верой, было поругано, превращено в зловонную тюрьму.

Почему-то Леве вспомнился текст, и он, найдя его, прочел в Евангелии: «Когда увидите мерзость и запустение, стоящие на святом месте…» И невольно сформулировался вопрос: «Почему это русское православное священство, в руках которого была Библия, не отдало все жертвенно, чтобы просвещать народ, учить его добру, состраданию. Почему оно отвратилось от истин апостольской Церкви, вело недостойную жизнь? А в результате многие потеряли веру, благоговение перед Богом. И вот теперь – мерзость и запустение…»

– А люди, которые сегодня находятся у власти, – размышлял далее Лева, – которые зовут к новой жизни, к строительству нового мира, почему они так увлекаются тюрьмами?

Леве вспомнилась песня, которую распевали в школе. Там были такие слова: «Церкви и тюрьмы сравняем с землей…» Что же получилось? Где же правда? Лева вспомнил своего отца. Это был честный, отдававший всю свою жизнь близким фельдшер, всегда работавший и содержавший большую семью. Лева никогда не слышал, чтобы он выражал какой-либо укор власти или был недоволен советским строем. Ни одного слова против правителей он не слышал от него. Активный работник профсоюзной организации, награжденный за многолетнюю трудовую деятельность званием Героя Труда… и вдруг в одну ночь арест, обвинен в антисоветской агитации с целью свержения существующего строя, объявлен врагом народа… И не только он, но и целый ряд искренне верующих людей, верующей молодежи, о которой Лева знал точно, что они никакой политикой не занимаются, а только стремятся жить по Евангелию.

И вот теперь Лева, оглядываясь на пройденный им путь посещения ссыльных верующих, с которыми он встречался, беседовал, внимательно опрашивая каждого по составленной им анкете, видел массу людей – гонимых, поруганных, оторванных от семей, брошенных в тюрьмы, концентрационные лагеря, в далекие ссылки… И все эти люди были совершенно ни в чем не повинны. Почему? Почему это все происходит?

Времени для размышления было много. Открывая Евангелие, Лева читал слова Христа: «Меня гнали и вас будут гнать». Он читал дивные страницы из послания апостола Петра. Страницы эти отвечали ему на вопросы, почему и для чего надлежит христианам нести свой крест.

Временами к Леве приходили и другие мысли. Ведь он учился в советской школе, и учился неплохо. Они изучали общественные науки, политэкономию, и Лева знал, что по известному всем учению в основе лежит материальный мир, вопросы экономики. Они-то именно и определяют мораль и законы.

Леву учили, что когда был выгоден рабовладельческий строй для господствующих, то процветало рабство. Когда строй этот в связи с развитием производительных сил стал экономически невыгоден, то рабство пало. Произошло это не потому, что люди стали добрее и поняли, что нехорошо брата-человека держать рабом, а потому, что это стало экономически нецелесообразно.

«Так и теперь, – думал Лева. – Нужно строить заводы, каналы, новые города, осваивать далекие глухие места, для этого нужна дешевая рабочая сила. И вот тысячи тысяч заключенных повсеместно строят за пайку хлеба, чтобы не умереть с голода». И общественные науки, которые он изучал, словно говорили ему: это прекратится лишь тогда, когда новые технические силы – машины – устранят надобность в этом массовом рабском труде. Лева гнал от себя эти мысли, он хотел верить по Писанию, что начальник (власть) есть Божий слуга, что во главе правительства стоят справедливые люди, которые должны наказывать только преступников и освобождать невинных. Не потому ли он, посещая ссыльных и заключенных, собирал по этому вопросу материалы, анализировал их, чтобы потом со всеми этими данными поехать в Москву, добиться свидания с Иосифом Виссарионовичем Сталиным и показать ему, сколько невинных людей страдает. И он разберется, и всех верующих выпустят, и молитвенные дома откроют, и все будут славить Бога и трудиться, как верные граждане. Ведь писал же Сталин о «головокружении от успехов», отмечая, что в некоторых местах церкви закрывают несправедливо.

– Да, если бы добраться, если бы рассказать, если бы узнали там, в верхах, что творится…

Лева молился, снова читал Евангелие и опять молился. На душе становилось спокойно, и он опять верил, что власть – это слуга Божий, который не напрасно носит меч. Ведь и сердцем фараона управлял Господь, чтобы показать славу Свою. Народ отпал от Бога, утопает в грехах, и Бог через власть допускает испытания. Церковь Христа также должна быть переплавлена, и эти скорби имеют великое значение для приготовления душ верующих к вечной жизни. Бог покажет, что никакими силами и ничем нельзя одолеть Церковь Христа – Его тело, что хотя бы ее похоронили и поставили гроб и вокруг него стражу – церковь оживет, как воскрес Сам Христос, и будет сиять вечно, как зажженный золотой светильник, во тьме греха и не верил. Так верил Лева, так он мыслил, и у него, как у христианина, не было никакой злобы, никакого неприязненного чувства к тем, которые оторвали его от отца, от семьи, которые причиняли столько горя многим миллионам семей, уничтожая их кормильцев. Лева нисколько не негодовал, что его арестовали, что уполномоченный посадил его в эту церковь. И он от чистого сердца присоединился к молитве Христа: «Отче, прости им, ибо не знают, что делают».

Находясь в бывшей церкви, Лева беседовал с двумя заключенными, рассказывая им о Христе, о том, как Он учил любить всех, прощать, как Он прощает грешников. Его слушали, задавали вопросы, но, увы, слова истины не доходили до их сердец. Они не покаялись.

Питались заключенные довольно скудно. Выдавалась пайка хлеба да кипяток, и потом еще через часового можно было заказывать за наличные деньги, которые в небольшом количестве были оставлены каждому, яйца и вареное мясо.

Через две недели Леву вызвали к уполномоченному ОГПУ. Он был хмур и совершенно неприветлив:

– Да, парень, ты, видно, непростой верующий, у тебя есть какие-то хвосты. Ну да это не мое дело. Мы обязаны отправить тебя в Красноярское ОГПУ, там разберутся…

Был вызван конвой, и Лева увидел, как конвоиру вручили большой, объемистый пакет в серой бумаге, запечатанный пятью печатями.

– А где моя Библия, мои бумаги? – спросил Лева уполномоченного.

– Все в этом пакете, – ответил тот.

Глава 2. По каталажкам

«Мы неизвестны, но нас узнают…»

Во всяком селе при том или ином правительственном учреждении, например, при сельском совете, есть место, в которое никто не хочет попадать. В сибирских селах оно именуется каталажкой. Эти каталажки в народе еще называют сибиркой, блошницей, каменным мешком в тюрьме, арестантской при полиции. Это комната, приспособленная для содержания в ней арестантов. Чаще всего в ней содержатся местные жители, однако она служит также пересыльной тюрьмой для гонимых по этапам. Вот с подобными каталажками и пришлось познакомиться Леве, когда его везли через тайгу к железной дороге.

Сопровождали Леву от села до села стражники из крестьян, вооруженные винтовками. Все они смотрели на него какими-то недоумевающими глазами. Если до Шиткино охранник вез Леву довольно-таки беспечно, то теперь часовые смотрели за ним в оба. Они держали винтовку почти на изготовку, и при малейших поворотах Левы их пальцы тянулись к курку. Судя по тому, как переговаривался конвой с сельскими жителями, Лева убедился, что его везут, как какого-то важного преступника. Многие крестьяне, смотря на него, громко говорили:

– Везут троцкиста, важного…

В некоторых селах посмотреть на «троцкиста» собирались целые толпы. Разговаривать с ним конвой никому не разрешал.

В каталажках было темно и холодно. Голод все время давал Леве знать о себе. Конвой был как-то особенно суров и покупать хлеб не разрешал.

– Вот приедешь на место, так накормят, – говорили Леве.

Однажды к вечеру подъехали к большому селу. Конвой сдал «преступника» председателю сельсовета. Тот вооружил старика – сторожа сельсовета винтовкой, и Леву заперли в каталажку, которая представляла из себя не что иное, как отдельную комнату при сельском совете. Около запертой двери уселся часовой с винтовкой – старик с седой бородой.

Только ушел председатель совета и другие работники, как любопытные направились к каталажке, заглядывая в волчок, чтобы посмотреть невиданного зверя – троцкиста. Часовой оказался не очень строгим и не возражал, когда его односельчане стали задавать заключенному вопросы.

– Что же вы, троцкисты, хотите? – спрашивали его. – Говорят, вы весь народ хотите голодом заморить.

Лева отвечал, что он совсем не троцкист и к политике никакого отношения не имеет.

– Да кто же ты, парень?

– А вот скажите, в вашем селе есть верующие, баптисты?

– Есть, есть, – сказал стоящий у волчка крестьянин,

– Так, вот, скажите им, что я брат их по вере.

– Брат их, – сказал разговаривающий. – Так неужто верующих стали тоже сажать? До сих пор в наших краях баптисты полной свободой пользовались.

Вечерело. Сторож отпер замок и подал заключенному краюху хлеба.

– На, ешь, это какая-то женщина принесла и сказала: «Передайте брату».

– А нельзя ли воды? – спросил Лева.

– А ты мне скажи, молодой человек, по правде – ты баптист или не баптист?

– Конечно, баптист, – ответил Лева. – Не курю, не пью, у тебя табака не прошу, стараюсь жить по Евангелию. Вот оно у меня…

И Лева открыл Евангелие.

Часовой отложил винтовку в сторону, совсем открыл дверь и сказал:

– Айда со мной чай пить!

Когда Лева прежде, чем начать есть, встал и поблагодарил Бога в молитве, старик оживился и сказал:

– Ну теперь вижу, что ты настоящий верующий. Бывал я у вас на молениях, хорошие люди…

Лева с большим аппетитом ел хлеб, запивал горячим чаем. Он сильно промерз: в каталажке было холодно, и чай был так приятен… Старик между тем продолжал рассказывать:

– Горька, моя жизнь, горька. Вот что значит – мы без Бога живем. Воспитал я трех сыновей, на ноги поставил, жена-то у меня умерла, А сыновьям я оказался не нужен: я к одному, я к другому – никто не принимает. Я уж и власти жаловался, и власти они не слушают. И пришлось мне на старости лет устроиться сторожем в сельсовет. Вот этим и кормлюсь.

– Да, жизнь без Бога, – ужасная жизнь, – сказал Лева. – Когда искры божественного гаснут в человеке, даже родителей не почитают.

– Верно, верно, – с грустью согласился с юношей старик.

– Так вы обратились бы к Богу и сами жили бы по – Божьи, – предложил Лева.

– Не могу, – ответил старик. – Вот курю и самогоночку люблю.

– Бог вас сделает новым человеком, посещайте собрания верующих, – посоветовал Лева.

Поели. Лева поблагодарил, помолился за старика и направился к себе, в каталажку.

– Стой! – окликнул его старик. – Знаешь что: там холодно, ты иди ложись спать в кабинет предсельсовета. Там есть диван, тепло, а я пойду домой ночевать. Винтовку спрячем вот сюда. В случае чего, ты будешь вроде сторожа в сельском Совете.

И сторож спокойно ушел ночевать домой, а Лева, поблагодарив за все Небесного Отца, так же спокойно расположился на диване и быстро и крепко заснул.

Утром он был разбужен страшными криками. Кричал председатель сельского Совета, кричали какие-то другие люди:

– Так его нет в каталажке! Утек, утек… И сторожа нет. Значит, убил его, куда-то затащил, а сам утек.

Из кабинета председателя сельсовета поспешно вышел Лева:

– Не беспокойтесь, не беспокойтесь, я здесь…

– Да что же это такое? Да как же это так? – воскликнул председатель.

– Все объясняется очень просто, – сказал Лева. – Я не какой-нибудь троцкист, партийный, я просто верующий, Евангельский христианин-баптист. Узнав, кто я такой, сторож и оставил меня, зная, что я ничего плохого не сделаю.

– Ах, вы баптист, – сказал председатель и сразу успокоился. А когда явился заспанный сторож, даже не стал упрекать старика за то, что тот оставил преступника без вооруженного конвоя.

В сельский совет стали стекаться люди. Слышно было, как кто-то зашел к председателю, расписался за документы арестованного и получил винтовку для того, чтобы сопровождать Леву дальше.

Арестованный юноша приветливо распрощался с председателем, с работниками сельсовета, пожал руку сторожу-охраннику, нахлобучил поглубже шапку, поднял воротник и вышел на морозный воздух. Там уже стояла подвода. Он сел, конвоир вскинул винтовку…

Тронулись в путь.

– Господи, Ты знаешь, что ждет меня. Будь мне Отцом!..

Глава 3. Любовь отца и детей его

«…Верен Бог, который не попустит вам быть искушаемыми сверх сил, но при искушении даст и облегчение, так чтобы вы могли перенести».

Вот кончается улица. Дальше поле, потом тайга. Но неожиданно возница, ни слова не говоря, заворачивает в переулок, потом в другой, сворачивая с прямой дороги. Лева взглянул на конвоира. Тот дружелюбно улыбнулся. Подъехали к какому-то большому дому. Открылись ворота. Подвода въехала в большой двор.

– Брат, брат, дорогой! – кричали со всех сторон. Люди бежали к Леве, обнимали его.

– Что это, Господи? – подумал Лева. На глазах его заблестели слезы.

– Ты не беспокойся, отдохнешь, все, будет хорошо, – говорили ему.

– Братья, братья! О, как я рад! – Лева с удивлением оглядывался кругом. Конвоира с винтовкой не было, он куда-то ушел.

– Во-первых, баня, уже готова, вымоетесь, потом покушаете, а потом на собрание. Тут недавно был съезд братский, а мы со съезда с хором заехали сюда, и вас Господь как раз сюда направил.

– Это все Отец устроил! – сказал Лева. – Только Отцу Небесному такое под силу.

Леву выкупали в жаркой бане. Потом усадили за стол. Каких угощений только ни предлагали узнику! Особенно ему понравились вкусные пироги с толченой черемухой. За столом Лева рассказал о себе – о том, как Господь с юности спас его и он посвятил жизнь Ему.

– Мы слышали о твоем папе, – сказал один проповедник. – Он был сослан в село Шиткино. Где он теперь?

– Он продолжает отбывать ссылку в городе Енисейске, я его повидал, когда он был в Красноярске.

– Ну, а мама как у вас, не ропщет? Сколько у нее еще детей?

– Нет, не ропщет: она верная христианка. А детей на ее руках осталось четверо. Она работает портнихой на фабрике и содержит семью.

Сестры, братья кругом – родные… С большой любовью они смотрели на Леву. Худенький, с виду невзрачный, плохо одетый, он, казалось, не обладал ничем, что могло привлекать к нему чьи-либо взоры. Но он имел то, что не имели многие – звание узника Христа.

Лева пошел с верующими на собрание. Огромная изба была переполнена народом. Впереди сидели хористы и проповедники. Леву посадили на переднюю скамейку, перед столом, и перед ним положили пакет его дела, запечатанный пятью большими сургучными печатями. Там лежала его Библия. На пакете были сделаны большими буквами какие-то надписи, стояли номера. Осматривая пакет, Лева прочел про себя эти надписи. Вверху крупными буквами было начертано: «Совершенно секретно». Но Левино внимание более привлекла нижняя надпись: «За арестованным бдительный надзор».