Когда учителю было семнадцать

Краткое предисловие Олега Поздеева

Дорофея (Дарья) Аркадьевна Смирнова, сама себя называвшая простой русской женщиной, круглый год одиноко, подобно монахине или, точнее, пустынножительнице изначального христианства, жила на своей даче, зарабатывала на жизнь изготовлением игрушек и умерла от внезапно развившейся болезни сердца в тридцать один год. В течение всей своей короткой жизни она настойчиво отказывалась от титулов вроде «гуру», «духовный наставник», «старица» и им подобных; даже «матушка Дорофея» вызывало у неё улыбку.

И между тем, конечно, она была настоящим духовным наставником — и моим, и тех людей, которым посчастливилось именно в этой удивительной женщине разглядеть источник живой воды. Об этом я уже рассказал в романе «Евангелие Маленького принца».

Читатели моего первого романа знают, что личные вещи покойной согласно её устной воле были распределены между её учениками. Юлии У. достался «Личный дневник», который его хозяйка вела в своём выпускном классе.

Совсем недавно Юлия связалась со мной и сообщила, что Дарья Аркадьевна — напомню, после её смерти прошло уже три года, — наконец дала разрешение на публикацию «Дневника».

Это «разрешение», якобы полученное с того света, — конечно, всего лишь способ теперешней владелицы рукописи (ведь что такое любой дневник, как не рукопись?) сказать, что она не против её публикации. Хотя… В конце концов, сама автор дневника при жизни доказала, что невозможного в духовном мире для неё почти не существует. Но для читателя, который с Дарьей Аркадьевной не был знаком лично, последнее утверждение покажется очень натянутым, а поэтому оставим его за скобками. Безусловно, у Юлии были свои собственные причины придумать благочестивую легенду.

Есть множество соображений как против, так и в пользу публикации этого замечательного документа, и последние соображения для нас, учеников Дорофеи Аркадьевны, перевешивают первые. Как минимум, оттого имеет смысл опубликовать «Дневник», что им окончательно разрешаются в благоприятную сторону сомнения о характере дружбы между нашим учителем и её собственным наставником, высказанные Ольгой Николаевной Смирновой, двоюродной сестрой покойной. (Боюсь, для Ольги Николаевны даже это не будет доказательством: она сможет при желании прочитать иные страницы так, как ей захочется, или вовсе заподозрит нас в том, что этот дневник мы сочинили сами.)

Наверное, я должен сказать о том, что рукопись прошла редакторскую правку (в первую очередь — рукой Каролины: именно она занималась расшифровкой почерка). Эта правка в основном касалась пунктуации (в самом дневнике очень скудной) и, в нескольких местах, орфографии. Также мы восстановили все английские фразы, которые Дарья Аркадьевна записывала порой не вполне точно, и добавили необходимые, как нам показалось, примечания. Стилистической правкой тоже ведала Каролина: степени серьёзности этой правки не знаю, но верю, что она выполнялась деликатно. Разумеется, мы по-своему расставили абзацные отступы и разделили текст на части, снабдив их нашими заголовками.

Искренне надеюсь на то, что повесть найдёт своих пусть и немногих, но верных читателей. Мы озаглавили её «Когда учителю было семнадцать». Мы, ученики Дорофеи Аркадьевны, думается, и не могли её назвать никак иначе.

О. В. Поздеев

июль 2026 года

Часть первая

В гимназии

30 января 2009 года, пятница

По случаю моих семнадцати лет я получила сегодня три подарка. Один — от Оли, моей двоюродной сестры: «Изречения египетских отцов». Издание новое, но книга очень старая, написана в третьем веке. Другой — от Сони: «Маленького принца» Сент-Экзюпери. Третий — от Ксюши Пастуховой: вот этот самый «Личный дневник», в котором сейчас пишу. Не будь этого третьего подарка, я бы и думать не стала про все эти словесные художества.

С Ксюшей мы вообще-то не дружим, но она богатая, ей ничего не стоит разориться на такую стильную штучку, ещё и с замком. Замочек лишний, наверное: кому только придёт в голову покушаться прочитать, кому могут быть интересны писания православной одиннадцатиклассницы…

Но использовать его я буду.

И он соблазняет: ему, такому крошечному, но с настоящим ключом, веришь; веришь, что можешь написать в этой тетрадке всё что угодно, даже самое тайное, даже самое бесстыдное…

Бесстыдного мне, конечно, писать не хочется: я не какая-нибудь Наташа Яковлева. (Вот, осудила ближнего — сразу, однако, и бесстыдное появилось.) Я не она. Но в семнадцать лет пора бы уже начать отвечать на этот вопрос, на который люди всю жизнь отвечают, да так и не получается у них.

Кто я такая?

Я — Дорофея Аркадьевна Смирнова, 1992 года рождения, несовершеннолетняя, пол — женский, ученица Православной женской гимназии «с проживанием» (ну то есть со спальнями на третьем этаже). Я сирота: мама ушла рано; папа, настоятель храма Святой Троицы в селе Троицкое, — год назад. Это до сих пор больно, но это было и облегчение: он тяжело болел последние два года жизни. (Я пишу, что думаю — и говорю тоже обычно то, что думаю: я как будто не замечена в грубости, но я «пугающе прямая», как сказала мне Оля.) Будущее моё примерно понятно: жена семинариста, потом матушка. Если честно, я мало об этом будущем беспокоюсь (а надо бы!). Если заполнять анкету или писать о себе «художественную прозу», то убей Бог, не знаю, что бы ещё я о себе могла сказать. Я совершенно заурядная, я «серая мышь», как обмолвилась обо мне та же самая Ксюша Пастухова (за глаза, а я подслушала). Ксюше, конечно, было приятно облагодетельствовать серую мышку. Слово «облагодетельствовать» я написала со словарём: мои успехи в учёбе очень средние, и это не «паче гордости», это правда. При этом сама про себя я верю, что я умна, умнее многих (только вот показать этого не могу). И это тоже не гордыня, это именно вера, как вера в то, что есть и жив Господь наш Иисус Христос от века до века. Просто мой ум — не про школьную премудрость, не про интегралы, не про логарифмы. Вот, даже не знаю, про что он и есть ли вообще, ведь верить ещё не значит знать…

Писать о себе очень трудно, примерно как идти через густые заросли колючих кустов. Сгораешь со стыда. Но продолжу.

Все эти случайные, пустые вещи, написанные выше, ничего обо мне не говорят, они от меня, настоящей меня, исчерпывают одну десятую, нет, одну сотую, тысячную. Подозреваю, что так с любым человеком. Нет, не с любым: многие люди слишком уж нравятся себе, поэтому живут почти полностью внешним собой. Даже в нашем классе есть такие — и среди учителей тоже есть.

Я внешней собой жить не могу, не оттого, что грех, — куда мне рассуждать о грехе! — а оттого, что скучно, бесконечно скучно, сводит челюсти от скуки.

Всю жизнь, едва не с самого детства, я чувствовала — сейчас начнутся большие слова, буду писать их наобум, не заботясь, — чувствовала присутствие жизни как великой тайны. Как это невнятно, как хочется зачеркнуть! Оставлю: других слов у меня нет. Кто я, чтобы говорить о великой тайне? Но всем позволено о ней говорить, и не чувствовать её значит перестать быть… хотела написать быть «человеком», но это неточно. Перестать чувствовать великую таинственность жизни означает перестать быть в лоне Бога. Никогда я, ни одной минуты, не сомневалась в том, что Бог есть. И одновременно как-то я рано поняла, что Он вовсе не обязан быть таким, каким мы Его себе воображаем. Могу даже точно сказать, когда именно мне пришло это понимание: в восемь лет.

Смешно, правда? Лучше бы в мальчика влюбилась…

Уже несколько страниц исписаны, и, если я так и дальше продолжу терзать бумагу своими бесполезными мыслями, мне этого дневника и на полгода не хватит. Буду на сегодня заканчивать и вернусь, когда будет новое. Надо жить жизнью, а не бесконечно копаться в себе, и жизнь сама приведёт куда нужно. Главное — не бояться идти, не бояться ни одной секунды.

А хорошо, что есть замочек! Было бы ужасно стыдно, если бы кто прочитал…

* * * * *

5 февраля 2009 года, четверг

За почти неделю ничего не случилось. У нас вообще мало что случается. Должно небо упасть на землю, чтобы в нашей Православной гимназии что-то приключилось.

Одноклассницы сплетничают друг о дружке: кого-то, мол, с кем-то видели под ручку, то ли с курсантом военного училища, то ли со взрослым мужчиной… Противно, и считаю ниже своего достоинства записывать, даже запоминать. Да ещё ходит по рукам петиция: разрешить девочкам по пятницам приходить в личной одежде. Я подписала тоже, но мне всё равно. Наши серые форменные платьица с белой косынкой меня полностью устраивают. Своей красивой одежды у меня всё равно нет, и никогда не было, сколько себя помню. Расти с отцом до шестнадцати лет — это расти такой… наполовину пареньком, что ли. (И слава Богу!)

Я дурнушка, кроме того: сколько ни хорошись, толку не будет. То есть не то чтобы совсем дурнушка — на вкус и цвет товарища нет, — а так. Вот если бы миру сияла внутренняя красота! А кто же мне сказал, что во мне непременно воссияет такая красота, что есть во мне чему воссиять…

Уроки катятся своим чередом, а я продолжаю читать подаренные мне книги, иногда прямо на уроках. Иногда даже и на литературе. Но это ведь интереснее, чем «Мастер и Маргарита»! Не знаю, насколько Булгаков хороший писатель, может, даже и гениальный, но Господь Иисус Христос в его романе — просто недоразумение. «Вчера мы ели сладкие весенние баккуроты…» Тьфу! Нашли, тоже мне, что преподавать в Православной женской гимназии.

Он ведь ещё небось думал (Булгаков, то есть), что он нам, православным людям, благое дело делает! Вот уж спасибо, радость какая, светлый престольный праздничек: надели Христу юродский колпак на голову! Что ж я, однако, разворчалась, как древняя старуха, самой противно.

Нет, обе мои книги, с которыми мне так повезло, проще, честнее и важнее. О, какие это книги! Я бы с ними спала под подушкой, да и сплю частенько. Никому, никому не дам решать за себя, чтó мне важно. Бунт? Да ну разве ж это бунт, бунт — это ходить с черепом и костями на шее, как Наташа Яковлева. Какой-то монастырский череп, наподобие схимнического, но всё равно смешно. А у меня — такое благовоспитанное чтение, безопасное: Ольга из тех соображений и дала мне, наверное, в руки. Она ведь меня старше на целый месяц, и оттого считает себя «сторожем сестре своей». Дала, а сама небось не читала дальше первой страницы.

Великая книга, книга про безупречно честных людей. И сколько юмора в ней! Я во всех них уже заочно влюблена: и в авву Сысоя, и в авву Макария, и в амму Синклитику, и в двух безымянных братьев, которые хотели поссориться о кирпиче, да так и не поссорились. И «Маленький принц» ничуть не хуже: он звонкий, ясный, настоящий. Нет в нём никаких сладких весенних баккурот, и в «Изречениях» нет. Сказать об этом Виктории Денисовне? Нет, не скажу: зачем? Она умница, она прекрасный учитель. А то, что она живёт внешней собой, — так ведь она не амма Синклитика.

Замечательные книги. Читаю я их одновременно, и немножко они у меня сплавляются в голове: будто Маленький принц — отшельник, и будто отшельники — принцы. Да ведь и похожи они! Удивляюсь, как раньше этого никто не замечал.

Но меня тревожат обе. В них заложен взрывной материал, целые килограммы, и ни Ольга, ни Соня об этом, конечно, не догадываются.

Вот что меня мучает: если первые христиане были такими, как же мы так за это время испортились? Почему испортились? Я бы не смогла молиться всю ночь, с заката до восхода, словно авва Арсений. Или смогла бы? Хочется попробовать, да как же тут попробуешь! Я до своих восемнадцати — человек подневольный. Да и после, наверное, буду раба Божия и мужнина.

А ещё… но об этом писать так стыдно, даже под замком, даже с уверенностью, что никто при моей жизни не прочтёт никогда, во веки веков, аминь, что сегодня, пожалуй, об этом писать не буду. Нет: это серьёзное, пусть оно созреет, а когда созреет, надо будет в этом исповедаться. Вот в субботу, после исповеди, всё и расскажу подробно, дорогой дневник. Был бы ты человеком, я бы с тобой подружилась. Много же тебе ещё придётся краснеть по мою душу.

* * * * *

6 февраля 2009 года, пятница

Всё-таки произошло!

Не то, чего я стыдилась, а то, что я высказала свои мысли Виктории Денисовне, нашей литераторше. Пятница у нас интересный денёк: две литературы, а сразу после два английских. Дай Бог каждому денёк, ничего себе то есть. Но обо всём по порядку.

Итак, Виктория Денисовна проводила устный опрос. (Она — очень молодая женщина, пришла к нам сразу после вуза, незамужняя.) Ей хотелось знать, что, мол, мы вынесли из великого романа. Ну и заодно хочется ей, чтобы мы тренировали речь. Будто то же самое, что и на английском, — но не то же самое. Не умею объяснить, в чём разница. Может быть, и нет разницы.

Нет, есть: Александр Михайлович слушает, что ты скажешь, слушает внимательно, словно доктор. Виктория Денисовна слушает тоже, но терпения на внимательность у неё не хватает, а главное, заранее есть у неё готовый образ того, что́ она ждёт услышать. Линеечка из своих представлений, которую она приставляет к тебе и смотрит, сколько в тебе ценного продукта. У большинства учителей есть такая линеечка, чего уж притворяться. Она же именно притворяется, хотя и сама не знает, бедняжка, что притворяется. Она искренне верит, что она полностью демократична и непредвзята.

Меня спросили, и я ляпнула первое, что пришло в голову. Ну, не первое: я об этом почти неделю думала.

— Виктория Денисовна, впечатление моё вышло скомканное, и я, простите, вовсе не считаю «Мастера и Маргариту» великой книгой. Не моего ума дело, что это за книга: может быть, и великая, и огромная, и на века, как вы говорили. Но что вообще «на века»? Евангелие — оно на века, а вот про остальное я ни про что не уверена. Мне, во-первых, несимпатична чертовщина, которая самому Булгакову словно бы даже и нравится. Меня, во-вторых, пугает, что мы как-то пошли по нисходящей: в прошлом году изучали Достоевского, в этом Булгакова, чем закончим? Мне и Достоевский-то не очень симпатичен…

На этом месте за моей спиной кто-то засмеялся. Я сижу на первой парте, якобы из-за плохого зрения, но зрение у меня абсолютно нормальное, просто никто больше не захотел сидеть перед учительским столом. Я продолжала:

— …Не очень-то симпатичен, и всё же, знаете, Раскольников у него говорит твёрдо, что верует во Христа и в воскресенье Лазаря, верует буквально. Это — серьёзно, это — литература. А чёрный кот, который раскачивается на люстре и палит в милицию из нагана, это, извините, какие-то комиксы для детей. Нет, сами посудите!

(На этом месте смех усилился, а я покраснела. Но всё-таки продолжила.)

— А самое убийственное в этом его романе — не Иешуа, конечно, который на настоящего Христа похож, как я — на Марию Египетскую, а эпиграф. «Я часть той силы, что вечно хочет зла и вечно совершает благо». Ну, что это за дребедень?! Это Дьявол-то вечно совершает благо?! Покажите мне, покажите, много ли он совершил блага?! Как можно с умным видом нести такую ахинею?! То, что Сатана может и самим Господом Христом прикинуться, — это ведь не повод говорить, что он вечно совершает благо! Хоть бы Булгаков ваш наставления отцов-пустынников почитал, что ли… Семилетние дети о Дьяволе знают больше, чем он! Ну ладно, не семилетние, но в восемь лет я бы уже не совершила такой ошибки. А что это вы все, что я такого смешного…

Тут уже нельзя было остановить никого — все, что называется, лежали на партах влёжку. Виктория Денисовна округлила глаза, но улыбалась тоже. Улыбалась и бормотала:

— Потрясающе! Я не знала, что религиозный обскурантизм в стиле Победоносцева до сих пор настолько жив, энергичен, витален и безапелляционен. Бедная девочка… Садись, миленькая, садись. И никогда не бойся высказывать своё мнение, даже такое прямолинейное.

Я села, красная как варёный рак. На перемене только и было разговору о том, что «хоть бы ваш Булгаков отцов-пустынников почитал». Оля мной как будто даже немного гордится, как гордятся комнатной собачкой, которая учудила невесть что — забралась по шторе до самого карниза. Но говорит, что во всём надо знать меру.

В чём я должна была знать меру?! Что я сказала не так?!

С какой стати и давно ли мы, христиане, посчитали светского писателя Булгакова главней Евангелия?! И, если мы его посчитали таким, может быть, мы все хором ошиблись, а не я одна?!

А может быть, ларчик просто открывается: может, мы все — и не христиане вовсе, и от православия в нашей гимназии — одно название?!

Очень горделиво это писать, очень грубо, очень безжалостно. Да и кто мне давал право судить? В этом всём завтра тоже нужно будет покаяться. Но больше, чем покаяться, я от батюшки хочу услышать ответы на мои вопросы!

Заодно и то, другое, более серьёзное, дозреет.

* * * * *

7 февраля 2009 года, суббота

Только что вернулась с исповеди. Ох, она мне далась нелегко, а батюшке не легче!

В субботу у нас — уроки облегчённого типа: две истории Церкви и два Закона Божия. Оценок по ним почти не ставят, так как оба считаются факультативами. Ведёт оба предмета отец Вадим.

Исповедоваться ему можно в воскресенье, сразу перед Литургией утром, — но я этого не люблю: много желающих, очередь. Или можно это сделать в ту же субботу. После конца четвёртого урока я подняла руку и напросилась на исповедь. Снова были смешки, а ещё и шепотки о том, что наша блаженненькая снова выделывается. Никакого мне до этого дела нет — ни малейшего.

Мы поднялись в домовый храм. В здании нашей гимназии есть такой: было бы даже странно, если бы не было. Беда в том, что он тесноват. Окошечки маленькие, электрического света не зажигают. Здесь, в полутьме храма, я отцу Вадиму рассказала всё, что хотела рассказать.

Начала я, само собой, со вчерашних горделивых и грубых мыслей. А продолжила с более серьёзным. Пора признаться уже и дневнику, а не только батюшке.

Случилось вот что: на этой неделе меня посетило плотское томление. И произошло всё, кто бы подумал, из-за чтения «Изречений».

В «Изречениях» много мест о том, как монахи боролись со своей похотью. Я стала об этой борьбе думать, и нечаянно, через эти мысли, во мне и проснулось то, с чем нужно бороться. До того я об этой части жизни как-то и не особо думала… Нелепо, да? Нелепо и стыдно: чувствуешь себя злым ребёнком, которому дали дорогую, ценную игрушку, а он этой игрушкой разбил себе голову.

Плотское томление — сильная и страшная вещь. Неужели всю жизнь с ним воевать, до самой смерти? Как не хочется… «Меня, уже старика, до сих пор одолевают блудные видения», — рассказывает в «Изречениях» один авва. Вот, те люди одной ногой стояли в Царстве Божьем — а не стеснялись признаваться во всём этом! А мы притворяемся каждый день, будто святостью убелились — что, открыли нам двери в Царство? Смех один…

Думаю, мужчинам тяжелей, чем нам. Что ж, и то утешение.

Не помню, сказала ли об этом отцу Вадиму тоже. С меня бы сталось, с моим языком без костей. Но свои вопросы я ему задала, и не только про Булгакова. Вот мой самый главный на сегодняшний день вопрос.

Сказано, что женщина спасается чадородием. Дети без плотской любви не родятся. А с желанием-то именно и боролись египетские отцы, самые честные, самые твёрдые люди, каких знало христианство. Как же мне, юной девушке и христианке, относиться к плотскому желанию?

Тут мне, конечно, всякий скажет, что с венчанным мужем всё хорошо и непостыдно, «Исайя, ликуй», а только с другим — разврат. Такой ответ правильный; Оля бы мне дала такой ответ, если бы у меня хватило ума её спросить.

Не верю я этому ответу. Высокомерно, глупо, но не верю. Если бы так всё было просто, не бежали бы древние отцы в пустыню от жён, да и матери-пустынницы — от мужей!

Всё вот это я и вывалила на бедного отца Вадима. Ещё ведь: попросила его самоуправно, чтобы мы не стояли посредине храма, а присели на скамеечку. Скамеечка там есть, одна, перед службами её обычно выносят. Храм тесный, десять-двенадцать человек на Литургии помещается, и только.

Бедный батюшка! Долго он молчал и смотрел мимо меня куда-то в сторону. Я уж успела испугаться, что он, не дай Бог, вообразит, будто это про него посещают меня блудные мысли. Отец Вадим, кстати, красивый мужчина, и взгляд у него кроткий, нежный, почти как у женщины, и голос красивый, мягкий.

Но нет, так он не подумал. А если и подумал, не подал виду. Целую минуту спустя ответил мне:

— В вас, Дарьюшка, возможно, есть дар монашества.

— Нет во мне ничего такого…

(Пишу как диалог, что припоминаю.)

— Всё же, кто знает, есть, и не торопитесь отрицать его, не торопитесь решать про себя раньше времени.

Тут я вступила:

— Вы же сами знаете, батюшка, как нас толкают к тому, чтобы мы именно что решали, да поскорей. Если девочка — поповна, да и сирота, как я, у неё, кроме как быть матушкой, и будущего другого нет. Я… нагло, наверное, об этом рассуждаю?

— Нет-нет, вы говорите правду.

— …Но об устройстве в жизни я не думаю. Ещё успею после окончания школы подумать. Меня беспокоит совсем другое: как правильнее? Как лучше?

— То есть выходить замуж или принять ангельский образ? Лишь Господь знает, как вам будет лучше. Лишь Господь да вы сами, в неисследованной глубине вашего сердца.

— Так я и знала, что вы так ответите!

— …И вас не удовлетворяет мой ответ. Не спорьте: вижу ведь, что не удовлетворяет. Вот, вы и покраснели вся! О том признавались — не краснели, а сейчас краснеете. Ах, Дорофеюшка, вы — хорошая, наша, православная девушка…

(Помнит, что я Дорофея по паспорту. Приятно!)

— Я даже в этом сомневаюсь!

— Если сомневаетесь, то уж точно христианка… Хорошая, православная девушка с высокой требовательностью к себе, чуткой совестью, ясным умом, установленным на главное. С большой смелостью: томятся в вашем возрасте все, вы одна из вашего класса мне признались. А я для этой хорошей девушки — недостаточный духовник. Я, знаете ли, маленький священник.

— Как это — маленький?

— Так это: скромный, слабосильный. Вот прямо как тот сельский кюре, о котором пишет…

(Отец Вадим называет мне какое-то французское имя, которое я, конечно, не упомню.)

— Не читали вы его романа? Ну, ещё прочитаете — какие ваши годы… Как вот этот храм крохотный — видите, только Царские врата, без дьяконских, а думали вообще катапетасмой обойтись, — так и я сам в своём разумении крохотный. Вы же мне задаёте вопросы, которые если и не в самом сердце Православия, то проходят где-то очень близко к этому сердцу. Как мне вам ответить? Я надеюсь, вам однажды повезёт с более проницательным духовником. А до тех пор ищите, всматривайтесь внутрь себя, молитесь.

— Вы, может, маленький, но настоящий. Спасибо! Это дерзко? Простите!