Мифологемы. Том 1. Громовержец и Змей

Мифологемы

Любое научное исследование мифологии начинается с понимания тех закономерностей, которые присутствуют в мифе. А эти закономерности определенно есть. Этими закономерностями являются повторяющиеся сходства между теми или иными элементами мифа.

Сходства между мифами могут быть любого характера – сюжетные, лингвистические или иной спецификации. Мы можем замечать одни и те же имена, названия в разных мифах, сходства сюжета, но не предавать этому значения. Поединок с драконом, похищение девы, открытие огня – эти сюжеты кажутся универсальными, распространенными для всего человечества.

Впрочем, некоторые сходства между мифами явно порождены не их универсальностью, а чем-то другим. Представьте себе два мифа с абсолютно одинаковым сюжетом, но при это принадлежащие совершенно разным культурам, расположенным в удаленных друг от друга точках земного шара.

Таких мифов довольно много. Индийский герой Арджуна и ирландский герой Кухулин при одинаковых обстоятельствах ведут поединок против своего главного врага. Библейский Моисей и индийский Карна были одинаково брошены в реку в детстве. Мы видим какие-то схожие моменты, но не можем разобраться что их порождает – культурные и географические барьеры между мифами кажутся слишком большими, чтобы говорить о заимствовании.

Несомненно, в мифах есть свои закономерности, и чтобы понять их природу, нужно представить мифологию как огромный информационный массив – своеобразную матрицу. Но если есть массив, то из чего он состоит? Я пришел к выводу, что этот массив имеет свои своеобразные «единицы», которые можно так же назвать частицами, атомами, кирпичиками или даже квантами мифа. Без исследования этих «единиц» никакое изучение мифа невозможно.

Поиск этих единиц был чисто интуитивным – в большинстве случаев они представляли собой какие-то уникальные элементы мифа – от сюжетов до имен или образов. Как оказалось, некий аналог этих единиц уже был введен в терминологический оборот как мифологемы швейцарским психиатром Карлом Густавом Юнгом, хоть он и подразумевал под ними нечто другое. Слово «мифологема» происходит от сочетания двух слов – миф, означающего «предание», и логос, означающего «причина» или «мысль». Таким образом мифологема означает причину или смысл мифа. Под мифологемой Юнг понимал универсальные сюжеты и образы мифологии, материал для образования мифа:

«Искусство мифологии определяется своеобразием своего материала. Основная масса этого материала, сохранявшаяся традицией с незапамятной древности, содержалась в повествованиях о богах и богоподобных существах, героических битвах и путешествиях в подземный мир – повествованиях («мифологема» – вот лучшее древнегреческое слово для их обозначения), которые всем хорошо известны, но которые далеки от окончательного оформления и продолжают служить материалом для нового творчества. Мифология есть движение этого материала: это нечто застывшее и мобильное, субстанциональное и все же не статичное, способное к трансформации[1]».

Согласно Юнгу, мифологемы являются статичной неизменной проекцией мифа, тогда как сама мифология является ее изменением. В мифологемах Юнг видел практически божественные эталоны, на которые опиралась мифология. В качестве таких мифологем выступали, например, сюжет о божественном младенце, который Юнг сводил с мифами о Зевсе, Бахусе и даже Христе. Или мифологема Матери-Земли, связанная с мифами о Деметре и Персефоне. Мифологемы в этих историях служили своеобразным шаблоном, вокруг которых строилась остальная история.

Термин мифологемы Юнга хоть и был весьма расплывчатым и интуитивным, но в целом передавал его суть. Было решено использовать именно этот термин, доработать его и сделать своеобразной единицей исследования. Несомненно, мое понимание мифологемы отличается, хоть и незначительно, от понимания мифологемы Юнгом. Но почему бы и не использовать этот термин как должное этому пионеру психологии? В конце концов, изучая миф, мы изучаем и наше подсознание. И определенная эволюция должна происходить и в терминологии.

В моей книге впервые мифологема будет выражена несколько иначе, ведь она будет выступать не филологическим термином, а своеобразной единицей измерения мифа. Как я писал выше, книга будет являться информационным анализом мифа, его материала и изменения этого материала.

Необходимость такого термина я часто встречал в работах различных авторов на тему мифологии. Довольно часто такие авторы делали некие попытки выразить мифологему, интуитивно нащупать ее, при этом точно не понимая, как ее обозначить. Они называли мифологему мотивом, сюжетом или образом, хотя это не всегда было корректным определением.

Большинство мифов представляет собой набор схожих универсальных мифологем. Именно благодаря мифологемам мы видим сходство между мифами и зачастую задумываемся о причинах такого сходства. Мифологема смерти и воскрешения, мифологема дерева жизни, мифологема противостояния богов и великанов – все они повторяются более чем в одном мифе.

Мифологема выступает одновременно и шаблоном, и единицей мифа. Миф может представлять собой надстройку над определенной мифологемой. Мифологема словно служит основой для разных мифов, но при этом сами мифы могут отличаться друг от друга.

Возьмем, к примеру, мифологему живой воды. То есть эта некая волшебная жидкость, исцеляющая героя и возвращающая ему жизнь. Сама по себе эта живая вода может служить образом, но вокруг нее может строиться определенный сюжет. Скажем, история о трагической гибели героя и его воскрешения. Или сюжет о воскрешении девы, убитой антагонистом, и многое другое. Имея одну мифологему, мы можем получить сразу несколько отличающихся мифов.

А иногда миф представляет собой комбинацию из двух и более мифологем. Мифологема ахиллесовой пяты сама по себе может породить миф об убитом в пяту Ахилле. Пята – единственное уязвимое место героя, которого в детстве мать закалила от ран, погрузив в воды реки подземного царства.

Но сочетание мифологемы ахиллесовой пяты с мифологемой змея или дракона может породить миф о Зигфриде, омывшем свое тело в волшебной крови убитого дракона, дающей неуязвимость. Зигфрид, как и Ахилл, имеет свое уязвимое место на спине, которое было покрыто листом и не получило защиты. И оба героя погибают от ран, нанесенных в их незащищенные места.

Примеры мифологем

Несмотря на то, что мифологема в большинстве случаев универсальна, она также подвергается изменениям и трансформациям. Сами трансформации мы рассмотрим в отдельных главах. А для начала познакомимся с результатами трансформации и как они проявляются в разных культурах.

Для начала обратим внимание на реку Стикс в греческих легендах. Эта река течет в подземном царстве Аида и отделяет мир живых от мира мертвых. Мрачный извозчик Харон перевозит души умерших через Стикс в обмен за монету[2].

Можно сказать, что в основе греческого мифа лежит мифологема реки подземного мира. Эта река является границей между миром живых и миром мертвых. Стикс – наиболее известный образ этой реки, но он далеко не единственный.

У реки мертвых есть свой шумерский аналог – река подземного царства Кур. Сам Кур представлял собой пустое пространство между корой земли и первозданным океаном, куда спускались тени умерших. Для попадания в Кур надо было пересечь реку, «поглощающую людей», через которую перевозит перевозчик «человек лодки»[3]. Как мы видим, у нашей мифологемы есть как минимум два воплощения в мифологии.

В мифах индуизма существует подобная река, называемая Вайтарани, протекающая в подземном царстве бога Ямы. Воды Вайтарани из крови, на берегу этой реки можно увидеть страдания грешников[4]. В мифологии финнов есть аналогичная река в подземном царстве Маналы – она отделяет остров, на котором живут души умерших, от мира людей[5].

В скандинавской мифологии река Гьелль также отделяет Хельхейм – мир мертвых от мира живых. Через Гьелль проложен золотой мост Гьялларбру, который охраняет великанша Модгуд, не позволяя мертвым покинуть царство[6]. Иногда здесь появляется и извозчик, который перевозит через реку умерших. Предполагается, что этим извозчиком является бог Один, который некогда увез убитого бога Синфьетли в Вальхаллу[7].

В египетской мифологии ладья Манджет перевозит золотой диск солнца через реку подземного мира, после того как оно садится на западе[8]. В иранской мифологии аналогично есть водная преграда, разделяющая мир живых и мир мертвых. Над водой же находится мост Чинват, по которому могут пройти только безгрешные[9].

Помимо перечисленных рек также есть река Каусар в исламской мифологии, река Смородина у славян и множество других аналогов. Даже в библейской книге пророка Даниила говорится об огненной реке, протекающей у божественного престола.

Таким образом, мифологема реки подземного мира практически универсальна для мифов разных культур. Эта мифологема зачастую сопровождается дополнительными образами – лодкой с извозчиком, магическим мостом, привратником или чудовищем, охраняющим вход в подземный мир. Эти дополнительные образы можно представить как отдельные мифологемы, которые в каких-то мифах сочетаются с мифологемой реки, а в каких-то мифах и вовсе отсутствуют.

Рассмотрим еще пример мифологемы. На этот раз мифологема будет представлена сюжетным элементом, который можно так же назвать действием или функцией. Начнем опять с мифов Древней Греции, а именно с Калидонской охоты.

Ойней, царь города Калидон, некогда позвал известных героев для состязания – охоты на чудовищного вепря, разоряющего окрестности. Победителю царь обещал шкуру и клыки животного. В результате победу одержал герой Мелеагр, убивший вепря. Однако после охоты начались ссора и настоящая война за шкуру зверя. Герои принялись убивать друг друга, в этом бою погиб и сам Мелеагр. Таким образом Калидонская охота стала своеобразным символом раздора[10].

Сюжет о роковой охоте на кабана встречается не только у греков. В финикийском мифе Баалат-Гебал, царица Кипра, полюбила юного пастуха Таммуза. Ради своего возлюбленного она отправилась в Финикию, где сочеталась с Таммузом браком.

Но у Баалат-Гебал был бывший муж – некий ревнивый воинственный бог. Этот бог превратился в огромного свирепого кабана и убил Таммуза, когда тот охотился в горах Ливана. Баалат-Гебал собрала останки своего возлюбленного и похоронила у истоков реки Адонис, а позже скончалась у его могилы от тоски и горя. Однако боги воскресили Баалат-Гебал и Таммуза, после чего богиня стала покровительницей города Библ[11].

В египетском мифе присутствует аналогичная история. Бог Сет убивает своего брата бога Осириса. После этого Сет поместил убитого в гроб, а гроб выбросил в реку Нил. Исида, жена Осириса, находит гроб своего мужа и пытается разбудить его поцелуем. Но, к ее несчастью, поблизости снова оказался Сет, который охотился на кабана. Сет расчленяет тело Осириса на четырнадцать частей и разбрасывает их по всему свету. Впоследствии Осирис все же возродился, но больше не стал жить на земле, предпочитая в качестве своей обители подземное царство[12].

Японский аналог Осириса – Окунинуси, простоватый, но добрый бог и правитель страны Идзуми, стал избранником прекрасной девы Ягами-химэ. Это вызвало зависть его восьмидесяти братьев, которые решили его за это убить. Они позвали Окунинуси на охоту на красного кабана, но вместо животного погнали на него раскаленный камень. От полученных ожогов Окунинуси скончался. Впоследствии боги возродили его, и Окунинуси изгнал своих коварных братьев[13].

В ирландской мифологии герой Диармайд соблазняет и похищает Грайне, жену царя Финна Мак Кумала. После неудачной попытки отбить свою жену Финн, в конце концов, приглашает Диармайда поохотиться на ядовитого вепря из Бенн Гулбан. Диармайд принимает приглашение, но, убив вепря, поранил свои голые стопы о шкуру животного с ядовитыми щетинами. В итоге Диармайд умирает, а Грайне возвращается к Финну[14].

Мы видим, что сюжет фатальной охоты на кабана тоже в какой-то степени является универсальным для мифологии. И в каждом сюжете мифологема охоты на кабана дополняется новыми деталями – братоубийством, ядовитой шкурой, любовным треугольником и т.д. Все эти дополнительные мифологемы могли проникнуть в сюжет об охоте от других историй, изначально не имеющей к охоте никакой связи.

Нередко мифы объединяются целым комплектом мифологем. Например, герой Геракл и британский король Артур имеют много общего. Истории рождения и смерти обоих персонажей практически одинаковы. Оба героя были зачаты сверхъестественным существом от неких влиятельных женщин, мужья которых в это время находились в военном походе. Геракл был зачат богом Зевсом, Артур – сверхъестественным королем Утером Пендрагоном. И Зевс, и Пендрагон во время зачатия принимали облики мужей соблазненных ими женщин – царя Амфитриона и герцога Горлойса соответственно.

Смерть обоих героев также имеет определенные сходства. Геракл после мучительной гибели был вознесен на Олимп, тело погибшего Артура же было взято на чудесный остров Аваллон. Мы видим, что история как короля Артура, так и Геракла от рождения до смерти героев в целом подчинена общей сюжетной традиции. Причем эта традиция наблюдается и в истории множества других героев вроде Кухулина, Давида Сасунского и т.д.

Подобные схожести можно обнаружить у другой пары героев – греческого воина Ахилла, участника Троянской войны, и Арджуны, одного из главных героев эпоса Махабхараты. Оба героя принимают участие в крупнейших кровопролитных войнах и побеждают сильнейших воинов враждующей стороны. Так Ахилл убивает троянского царевича Гектора, а Арджуна – антагониста Карну.

Так же в истории этих персонажей можно обнаружить немало других сходств. Оба героя, к примеру, по разным причинам скрываются от войны в женском гареме. Ахилла укрывает его мать Фетида, которая знала о его будущей смерти на войне. Арджуна же скрывался от своих врагов в качестве евнуха. Это не говорит о трусости героев, лишь об определенной закономерности в их жизни, которая может иметь свое объяснение.

Даже смерть героев имеет какие-то общие детали. Ахилл гибнет от попадания вражеской стрелы в его незащищенную пяту. И эта же мифологема встречается в Махабхарате, правда, от стрелы, попавшей в пяту, погибает Кришна, лучший друг Арджуны. Таким образом, мифологемы словно хаотично рассеиваются в каких-то эпосах между персонажами.

Происхождение мифологем

А теперь зададимся вопросом, каким образом рождаются мифологемы. Являются ли он заимствованиями из конкретной истории или формируются благодаря неким универсальным законам нашего подсознания?

Сам Юнг полагал, что мифологемы рождаются из некого «божественного источника сознания». А сходство мифологем различных народов друг с другом психиатр объяснял свойством универсальности человеческого разума:

«До сих пор мифологические мотивы обычно изучались обособленными областями науки, такими как мифология, этнология, история культуры и сравнительная история религии, что не особенно способствовало осознанию их универсальности; психологические же проблемы, возникавшие в связи с этой универсальностью, можно было легко отставить в сторону с помощью гипотезы о миграции…

…Психологические знания той поры, хотя и включали в свою компетенцию мифотворчество (о чем свидетельствует „Völkerpsychologie“ Вундта), были не в состоянии представить этот процесс как живую функцию, реально присутствующую в душе цивилизованного человека, равно как и не могли осмыслить мифологические мотивы в качестве ее структурных элементов. Поскольку психология исторически была прежде всего метафизикой, затем изучением чувств и их функций, а позднее – сознания и его функций, она отождествила свой предмет с сознательной душой и ее содержаниями, тем самым полностью игнорируя существование бессознательной души»[15].

Формулировка Юнга по-своему красива, но как теория не сочетается с большинством археологических данных. Согласно им, сходство мифологем у народов в основной массе является все же «миграцией», т.е. заимствованием сюжета среди разных культур. Следует отметить, что Юнг допускал миграцию мифа, но давал ей низкое значение по сравнению с работой коллективного разума. Но возможно, миграция – если не единственная, то хотя бы основная причина схожести мифов различных народов.

На сегодняшний день у человечества еще больше информации, которая может указать вероятные источники происхождения мифологем. Например, работы археологов Леонарда Вулли и Самюэля Крамера продемонстрировали, что ряд сюжетов Библии были заимствованы из мифологии и истории шумеров.

То есть вероятнее всего мифологемы являлись не порождением ума, а в большинстве случаев следствием каких-то резонансных исторических событий, которые заимствовались в другие культуры. В связи с этим предложу ряд гипотез о происхождении мифологем подземной реки и охоты на кабана, рассмотренных в предыдущей главе.

Например, мифологема реки мертвых могла быть рождена египетскому погребальному ритуалу, описанному Диодором Сицилийским. Согласно этому ритуалу, родственники усопшего сообщают специальным судьям день похорон, когда усопший должен перейти реку. Судьи садятся на противоположную сторону реки на специальную полукруглую скамью, а к ним плывет ладья с усопшим. Везет эту ладью перевозчик, египетское название которого «харон».

И пока ладья с «хароном» плывет, любой желающий может обвинить усопшего в каких-то грехах, а судьи могут объявить эти грехи публично. Впоследствии эта традиция, по мнению Диодора, была заимствована греческим поэтом Орфеем и получила распространение как образ загробного царства[16]. И мы уже получаем мрачного перевозчика Харона у греков, который везет умерших через Стикс, и другие его аналоги.

Впрочем, есть альтернативная и более глобальная теория происхождения мифологемы. Согласно исследованиям британского археолога Дэвида Рола, существовала древняя традиция хоронить аристократию на священном Дилмуне – так в древности назывался остров Бахрейн. На этом острове находится более 150 тыс. гробниц, называемых тумули, состояние которых говорит о том, что хоронили в этих усыпальницах явно не простолюдинов. В тумулях хоронили знать древнего мира, и традиция эта пошла от шумеров.

Это место было священным островом-некрополем не только у шумеров, но и других народов – в том числе египтян. По всей видимости, усопших доставляли на лодках на Бахрейн, что и могло породить миф о реке подземного мира. Дилмун в каком-то смысле считался миром мертвых, отделяемых от мира живых водой, т.е. рекой, которая стала наделяться волшебными свойствами. Да и отображение мира мертвых как острова можно встретить у египтян, финнов и других народов[17].

Таким образом, у нас есть как минимум две теории происхождения мифологемы подземной реки. Не исключено, что обе теории могли повлиять на рождение этого образа.

Аналогично мифологема охоты на кабана, возможно, связана с событием, произошедшем в древней Лидии. Это событие описано у Геродота. Царь Крез видит во сне своего сына Атиса, пораженного железным копьем. После этого в Лидию прибывает фригийский юноша Адраст, сын Гордия и внук царя Мидаса. Адраст был изгнан своим отцом, поскольку случайно убил своего брата. Крез принял его и пригласил поучаствовать в охоте на кабана. Этот кабан давно уже приносил неприятности, опустошая нивы. Во время этой охоты Адраст случайно убивает копьем Атиса, и страшный сон Креза сбывается. Адраст же с горя покончил с собой[18].

Благодаря Геродоту, мы, возможно, имеем источник, на котором основывается миф. Но опять же часть мифов определенно древнее образования государства Лидии, например, мифы об Осирисе. Что если история Геродота также представляет собой одну из разновидностей этого мифа?

Тогда рассмотрим другой пример вероятного источника. Не исключено, что миф об охоте на кабана является возможной трансформацией события, произошедшего в древности с египетским царем Менесом. Менес считался первым царем Египта и в то же время основателем первой династии.