- -
- 100%
- +
И вновь напряженное вслушивание в давящую, вязкую тишину. Может, действительно рыба играет?
Но вдруг мне почудилось какое-то шевеление в клубящемся тумане, и тут же раздался приглушенный звук, до боли напоминающий тихую команду.
– Огонь!!!
Грохот полсотни выстрелов бьет по ушам непривычно сильно. Но даже наполовину оглушенный, я явственно различаю раздавшиеся в тумане крики боли.
Дикий рев атакующих воинов раздался из-под густой белесой пелены. Лехи (или фрязи), осознав, что раскрыты, в открытую бросились вперед – видимо рассчитывая, что сумеют проскочить большую часть разделяющего нас расстояния до следующего залпа.
Глупцы!
– Вторая полусотня! Огонь!
На этот раз «драконы» ударили уже на звук, и, судя по многоголосному вою раненых, их залп вышел точнее. Но большая часть врагов лишь ускорили свой бег и вырвались из-под скрывающего их тумана.
– Третья и четвертая! Залп!!!
Сотня точных выстрелов сметает первый ряд показавшегося врага, на несколько мгновений апроши густо заволакивает сгоревшим пороховым дымом. Но как только он рассеивается, я вижу, как из дымчатой пелены вырываются новые враги – сотни доппельсолднеров {30}, вооруженных двуручными мечами и саблями. Туман клубами вьется за ними, и кажется, что «мастера меча» ландскнехтов на самом деле есть речные призраки из оживших рогорских легенд – до того мистически жуткой выглядит картина их атаки…
– Первая! Огонь!!!
Спустя секунду бьет залп успевших перезарядить оружие первых номеров. Противники вновь падают – но благодаря сильно разреженному строю, в котором фрязи идут в атаку, огонь моих воинов не особенно затормозил их бег. Упало десятка три бойцов – а остальные неотвратимо сокращают дистанцию.
Твою же! Нужен полный залп обеих сотен!
– Не стрелять! Зарядить огнестрелы, но не стрелять!!!
И уже тише добавил стоящему рядом саперу:
– Приготовь пушки. Пали по сигналу моего горна.
Коротко кивнув, сапер направился к помощникам.
Враг неумолимо приближается, уже отчетливо видны оскаленные лица озверевших наемников. Их не менее четырех сотен – если добегут, уцелевшим «драконам» жизни останется ровно на пять ударов сердца.
А ландскнехты уже практически добежали, невольно втянувшись вглубь чаши апрошей. Пора!
Поднеся костяной рог к губам, я с силой выдохнул воздух из легких. Над позициями раздался чистый звук боевого горна.
И в то же мгновение шесть взрывов раскатисто ударили на вершинах траншей. До предела набитые камнем земляные пушки {31}, замаскированные в гребнях апрошей, извергли его ровно в тот момент, когда основная масса врага оказалась на их линии огня. Увесистые кожаные мешки, туго набитые порохом и упакованные в деревянные ящики, забитые в землю, были обложены пудами колотого щебня и гальки, сверху мы присыпали их землей, надежно замаскировав. Добротно пропитанные зажигательной смесью запальные шнуры, что вели к пороховым мешкам сквозь узкие лазы, прогорели за пару ударов сердца…
Дикий, леденящий душу вой раненных, изувеченных камнем, раздался через мгновение после залпа. Раны, полученные при подрыве земляных пушек, воистину ужасны – камни отрывают конечности, разрывают людей надвое, оставляя в животах ландскнехтов огромные сквозные раны и разбрасывая их внутренности на десятки шагов вокруг… Не менее половины атакующих погибли или тяжело раненны, фланги доппельсолднеров каменная картечь выбила целиком. Уцелевшие заметно притормозили…
– Все разом! Залп!!!
На этот раз две сотни свинцовых пуль ударили точно в массу ландскнехтов, инстинктивно сбившихся в кучу после подрыва пушек. Первый ряд выкосило напрочь, досталось и второму… И наемники дрогнули.
У них еще был шанс воспользоваться моей ошибкой – ведь дай «драконы» не один залп в две сотни выстрелов, а два по сотне, погибли бы обе шеренги фрязей. Уцелевшая сотня воинов могла еще проскочить разделяющие нас несколько десятков шагов, пока мои стрелки заряжают огнестрелы… Но ландскнехты были сломлены – и всей массой подались назад, подставив спины под очередной залп «драконов».
Последующие два часа Бергарский методично расстреливал наши апроши из орудий. Зажигательные и пороховые бомбы, раскаленные ядра – их жуткий вой против воли заставлял искать укрытия на дне траншеи. Привыкнуть к нему – к звуку неотвратимо приближающейся смерти – как оказалось, невозможно. Погибло уже четыре десятка «драконов», впрочем, не будь апрошей, мои жалкие две сотни воинов пали бы в первые минуты обстрела…
– Господин полковник! – В траншею свалился чудом добежавший невредимым рейтар. – Разведчики донесли: лехи собрали все рыбацкие лодки, начали переправу ниже по течению, в версте отсюда!
– Твою же! Лугар! Лугар!!!
Последний уцелевший сотник «драконов» не слышит моего крика. Приходится подползти к нему поближе и отвесить хорошую затрещину.
– Господин полковник?!
Судя по громкому крику офицера, его крепко оглушило. Приходится кричать так же громко:
– Я увожу рейтар, враг пытается переправиться! Вы стойте здесь до последнего! Попробуют пойти вброд, стреляйте полусотнями, сдерживайте их! Если сумеют переправиться и будут атаковать, дай подойти поближе и бей из всех стволов, а потом уводи людей! Мы оставим лошадей, ты понял?!
Утвердительный кивок и ответный рев:
– Да, господин полковник, сдерживаем до последнего и уходим!
– Молодец! – Я обернулся к рейтару. – Побежали!
В четырех десятках рыболовецких лодок, что на скорую руку собрали в округе люди Бергарского, много закованных в броню воинов не перевезешь. Но у противника было достаточно времени, и на нашем берегу собралось уже под полторы сотни фрязей-пикинеров и полсотни аркебузуров.
Незамеченными подойти не удалось, и дисциплинированные пикинеры уже сбились в «ежа», а аркебузуры под прикрытием леса пик успели раскалить фитили.
Атаковать их сейчас кажется безумием, но… но враг продолжает переправу, и его подкрепление уже практически достигло середины русла. Чуть промедлим, и тогда не останется даже крохотного шанса сбить их в реку. Фрязи легко перебьют заслон «драконов», и Бергарский продолжит триумфальное шествие по стране.
Ну уж нет!
Вполоборота развернувшись к воинам, желая еще раз взглянуть в их светлые, исполненные мужества лица, в горящие отчаянной решимостью глаза, я начал заводить их на схватку – для многих последнюю в жизни:
– Воины! Вы шли за мной в бой, и я ни разу не подвел вас! Не подводили и вы! Так будьте же тверды и сегодня, сейчас!!! Будьте достойны памяти братьев, погибших за Отечество! Постоим за Родину – и сокрушим врага!!!
Моим словам вторил бешеный рев истинных витязей родной земли:
– За Рогору!!!
Аруг скачет как никогда в жизни, он словно хищная птица, камнем падающая на жертву, – и с этой невероятной скоростью мы неумолимо приближаемся к склоненному к нам лесу четырехгранных пик. Рейтары не отстают, и вся сотня единым кулаком летит на врага, грозясь одним мощным ударом сбросить его в воду Данапра. Земля словно ходуном ходит под копытами могучих боевых жеребцов, а бьющий навстречу ветер свистит в ушах и застилает глаза.
И каждое мгновение этого «полета» каждой частичкой своего тела я жду вражеского залпа – ведь он уже должен был прозвучать! Проклятые аркебузуры фрязей имеют стальные яйца – они подпускают нас максимально близко, чтобы выстрелить в упор!
Повинуясь внутреннему чутью, инстинкту побывавшего уже во многих схватках бойца, я полностью ложусь на холку Аруга, слившись с жеребцом в единое целое. А в следующее мгновение верный конь словно налетел на препятствие – что-то дважды ударило его в грудь, а еще один, более легкий толчок я почувствовал спиной. Пуля, попав в древко копья, расщепила его пополам.
Аруг, верный боевой конь, в оставшиеся мгновения жизни прыгнул вперед, на пики – ломая их тяжестью своего тела…
В последнюю секунду падения я успел выхватить притороченные к седлу самопал и палаш. Тяжелый удар о землю, выбивший дух, и тут же перекат с бока (жить-то хочется), встаю на колено. Ударом клинка сбиваю древко направленной в грудь пики, одновременно выстрелив в напавшего на меня фрязя.
Нестройный залп нескольких десятков самопалов над головой, и чуть оторвавшиеся рейтары таранным ударом в копье прорывают прореженные шеренги пикинеров. Меня они обошли не иначе как чудом…
Дико и страшно кричат смертельно раненные лошади, так похоже на людей, им вторят крики придавленных, покалеченных седоков и пикинеров, чьи кости раздробили тяжелые удары конских копыт… На мгновение я застыл, убоявшись жуткого зрелища бойни, но только на мгновение – ко мне тут же бросился фрязь со шпагой наперевес.
Удар тяжелого клинка сверху вниз – ухожу в сторону, одновременно выставив блок сверху. И тут же рублю в ответ справа налево, наискось, но фрязь успевает принять мою атаку на клинок. Левой хватаю противника за сжимающую рукоять кисть и, дернув ее на себя, тяжелым ударом правой стопы в голень выбиваю опорную ногу. Враг теряет равновесие, проваливаясь вперед и вправо – присев на колено, скользящим ударом вспарываю его ляжки до костей.
Нужно добить, но буквально в двух шагах появляется еще один противник. Стремительный, словно бросок змеи, укол шпаги достает кирасу на излете, противно скрежетнув по металлу, но я успеваю уйти в сторону и тут же рублю справа, сверху вниз, вкладывая вес тела в удар. Фрязь не успевает поставить блок – и падает с наискось разваленным горлом.
На несколько мгновений я оказываюсь словно вне схватки: после атаки тяжелой кавалерии в строю врага образовался широкий коридор, стенки которого держат пытающиеся продвинуться вперед всадники. Некоторое количество уцелевших ландскнехтов вступили в скоротечные схватки с потерявшими коней, но сохранившими боеспособность рейтарами. Однако практически все они уже перебиты.
Отбежав назад, к павшему коню, верному другу, я с острой сердечной болью склонился над Аругом. Опасения, что верный конь еще жив и именно мне придется оборвать его муки, оказались напрасны – из груди и живота жеребца торчали обломки четырех пик. Боевой товарищ ушел сразу, без мучений…
С трудом просунув руку под бок коня, освобождаю из кобуры второй самопал и максимально быстро перезаряжаю первый. В бою будет нелишне.
От реки ударил нестройный залп не менее трех десятков аркебуз, и тут же восторженно взревели контратакующие ландскнехты. Хорошенько проредив строй рейтар залпом, они ворвались в образовавшуюся брешь.
Ну я вам сейчас!
С самопалами наперевес бросаюсь вперед, навстречу противнику. Не менее десятка прорвавшихся фрязей вооружены алебардами {32}, которыми они искусно выбивают моих всадников из седел.
Первая пуля достается высокому блондину, воткнувшему копейное острие алебарды в горло жеребца, опрокинув и его, и всадника. Вторая сбивает с ног ближайшего ко мне врага, кинувшегося навстречу.
Ну вот и все… Отбросив бесполезные теперь самопалы, вновь берусь за палаш, заткнутый за пояс, одновременно левой рукой вытягивая длинный крепкий кинжал с широким лезвием и двумя ободами у рукояти. Шаг навстречу врагу – и копейный наконечник алебарды едва ли не пропорол сталь кирасы на груди. Рванув в сторону, пропускаю длинный выпад слева и тут же прыгаю вперед, в отчаянном броске дотянувшись до горла противника острием палаша.
Рубящую атаку встречаю блоком с шагом вперед, подставив под падающее сверху древко сталь скрещенных клинков. Рывком палаша сбрасываю вражеское оружие и, прыгнув навстречу, резко разворачиваю корпус, используя инерцию разворота для рубящего удара. Но враг успевает отпрянуть, пропустив перед собой оточенную сталь клинка. А в следующий миг я успеваю заметить стремительно приближающееся топорище вражеской алебарды.
Глава 5
Земли степной стражи
Войтек Бурс, вольный пашец
Глубоко вдохнув сочный, сладко-пряный запах свежескошенной на вечерней зорьке травы, я с затаенной, тщательно скрываемой тоской направляю свой взгляд на горизонт. Со стороны может показаться, что я любуюсь заходом светила, щедро окрасившим небеса багровым.
– Не к добру…
Глухой ропот Здислава, пожилого уже мужика, пришедшего с семьей в земли пашцев семь лет назад, заставляет меня лишь неприязненно поджать губы. Сосед, в отличие от обоих своих сыновей, никогда не служил в страже – не вышел возрастом. И хотя сейчас он не сказал ничего такого – по крайней мере, не отличного от того, о чем судачат в поселке, – слова мужика воспринимаются как бабское кликушество. К чему это? Да, в последнее время что утренние, что вечерние зорьки насыщенно-багровые, что дало недалеким бабам повод для сплетен и тяжелого ожидания скорого горя. Но для чего судачить о знамениях, если идет война?
Кого я обманываю… Раздражение на суеверия местных есть не что иное, как выплеск собственной злобы и недобрых предчувствий. Сегодня последний вечер дома – и смотрю я на горизонт не потому, что любуюсь красотой заката, а потому, что там, всего в сорока верстах от поселка, стоит крепость степной стражи Волк. И уже завтра утром, еще до восхода, я отправлюсь в замок.
Тяжело вздохнув, поднимаю последний туго набитый мешок свежей травы и забрасываю его на телегу.
– Здислав, готов?
– Иду-иду, сейчас…
Сосед уже шагнул за черту, когда возраст начинает ломать еще недавно крепкого мужика и постепенно превращает его в тщедушного старца. И хотя до полного угасания Здиславу еще далеко, ходит он уже не так проворно, часто семеня чуть враскоряку, мучается одышкой и с трудом забрасывает гораздо более легкие, чем у меня, мешки. Впрочем, я не чужд сострадания, так что в несколько приемов помогаю уложить соседскую ношу.
– Давай руку.
Шумно выдохнув, Здислав с трудом забирается на передок.
– Пошла!
Белка, старая уже лошадь, способная разве что не спеша тянуть телегу, медленно трогается. Я уже справился с минутным раздражением и сейчас спокойно трясусь на скрипучей телеге, не делая попыток понукать в общем-то заслуженную кобылку.
– Завтра уходишь?
Сосед спрашивает о том, о чем и сам прекрасно знает. Но это всего лишь неуклюжая попытка завязать разговор.
– Завтра, – отвечаю спокойно, хоть и с ленцой. Как-то не горю желанием обсуждать отъезд.
– Ясно. Данутка небось уже все глаза выплакала?
– А сам как думаешь, дед?!
Здислав не любит, когда его называют дедом, и я это знаю. Но что-то старый уже слишком глубоко лезет в кровоточащую рану! Впрочем, на этот раз сосед не обиделся.
– Да ты не ерепенься, голуба. Я же не со зла… По всему селу бабы воют, о чем тут говорить? Война, будь она неладна…
Тут он прав, сказать нечего. Потому натянутый разговор и обрывается, едва начавшись, каждый погружается в собственные тяжелые думы. Впрочем, размышляем мы наверняка об одном и том же…
За последние три года это уже четвертый набор в стражу. Подчищают всех, забирая в крепость и седых уже ветеранов, пока еще способных удержать саблю, и неоперившуюся молодежь, только-только сумевших поднять клинки не трясущейся рукой. А кто останется с бабами? Кто прокормит мальцов? Головой я понимаю, что в черную годину место боеспособных мужчин на кордоне, но сердце… Сердце мое не на месте.
В предыдущие наборы меня не трогали из-за большого количества детей в быстро растущей семье – как-никак единственный кормилец. Четыре мальца и три девки – старшему, Зибору, уже десять весен, младшей, Альге, всего год. Соседки начали смеяться после пятого – дай, мол, Войтек, хоть одну зиму походить Данутке небрюхатой! А что делать, если мы детей сильно любим? И друг друга тоже… любим?
Родителей у нас нет, так что справляться приходилось своими силами. Но ведь справлялись, с малолетства приучая малышей помогать. Так что Зибор в свои десять весен стал вполне полноценным помощником даже в поле, а другие старшенькие полностью взяли на себя заботу о скотине. Да и средненькие во всем стараются поддержать мамку, не ленятся.
Земля здесь богатая, жирная, рожает хорошо. Но разве возможен урожай без упорного труда? Вся жизнь в поле, с весны по осень. И только зимой приходит долгожданный отдых – хотя и он довольно относителен.
А теперь меня выдергивают из привычного круга жизни вольного пашца и вновь зовут в седло. Собственно, не только меня, но и всех оставшихся мужчин. С женщинами теперь будут только старики да совсем мелкие еще мальчишки.
Зараза!
Вначале стражу пришлось пополнять, когда будущий король сформировал из ее воинов свои первые рейтарские, пикинерские и стрелецкие полки. Но это было привычное пополнение, тем более что вербовщики сумели привести многих восторженных юнцов и лихих людей, спасающихся от плахи. Следующий набор пришелся на дни, когда наших стражей раскидали по всему кордону Рогоры со степью. Гарнизоны крепостей сократились вдвое, а обстановка на границе обострилась: степняки возобновили набеги. Так что пришлось затягивать пояса, отправив на службу всех, кого можно было оторвать от земли не в ущерб селу.
Затем последовал очередной набор – из-за опасения большого вторжения торхов лучших пограничников свели в два крупных отряда, что должны были заткнуть дыру в случае их прорыва. И вновь пришлось пополнять гарнизоны – люди роптали, но, по совести сказать, все понимали, ради чего мы терпим эти лишения. Ушла ровно половина оставшихся в селе мужчин, в основном те, кто уже успел отслужить свое. Вторая половина обещала менее удачливым соседям помогать их семьям по хозяйству, и не нашлось ни одного лжеца, не сдержавшего этого обещания.
Но теперь началась война… На западном крыле кордон прорвали лехи и торхи, а севшие на землю наемники-фрязи предали, оголив границу. И вновь потребовалось пополнить ряды «волкодавов». Теперь уже всеми уцелевшими, всеми, кого можно прибрать в крепость.
Да, лихое время… Из четырех десятков пополнения лишь семь человек имеют боевой опыт. Остальные словно желторотые птенцы, ничего не знающие ни о службе, ни о битве, ни о дозоре. Нет, поселения вольных пашцев отличаются от прочих тем, что мужчину здесь с малолетства учат владеть саблей, луком, копьем – будучи как пешим, так и конным. И если летом все работают на земле, то зимой приходит время оттачивать воинское искусство в бесчисленных учебных схватках. Кстати, правило распространяется не только на молодежь, но и на всех условно находящихся в резерве стражи. Да и что говорить, если нет-нет да и прорываются периодически отряды степняков через кордон? Тут без умения владеть оружием не обойтись.
И все же мальчишек не сравнить с опытными бойцами, не раз выезжавшими на дозор в степь… К слову, без лишнего хвастовства отмечу, что клинком владею лучше прочих ветеранов – по крайней мере тех, кто выступит завтра к Волку вместе со мной.
Остаток пути прошел в молчании. Лишь напоследок Здислав попросил передать посылку младшему, вновь призванному в предыдущий набор. Сейчас он как раз несет дозор на кордоне, а от старшего, среди лучших попавшего в отряд легендарного барона Корга, никаких вестей нет. Естественно, я согласился, попросив соседа приглядывать за моими и помогать им по возможности. Старик важно покивал. Что же, надеюсь, обещание он сдержит. Во всяком случае, точно такую же просьбу Лешека, его младшего сына, я исполнял безукоризненно честно.
Дверь в избу неприятно скрипнула. Эх, петли надо бы маслом смазать, да что раньше-то не заметил? Ладно, с этой задачей Зибор сам справится.
Данута, кормящая младших пшенной кашей на молоке, лишь мазнула по мне красными глазами. Альга жадно присосалась к ее полной груди и уютно покоится на загорелых руках, не позволяя жене резко двигаться – младенец уже устал и хочет спать. Так что жена даже не пытается встать из-за стола, направив свой взор в пол – упрямица, не желает показывать слезы.
Ее можно понять, у самого сердце из груди рвется. С моим уходом жене и детям придется несладко… Насколько – я и представить не могу. Правы были соседки, не стоило брюхатить Дануту каждый год! Теперь не столько голодных ртов пришлось бы выкармливать. Эх, проклятая война!
– Кушаете?
В ответ лишь кивок.
– Если не хочешь разговаривать, могу и уйти. Заночую на сеновале.
На этот жена вновь промолчала, но глаза подняла. И столько в них плещется невысказанной боли, что у самого сердце в очередной раз защемило.
– Данута, ты же знаешь, выбора нет.
– Знаю…
Голос заплаканный. Да и у средненьких, что сидят на дальней скамье и ждут своей очереди за столом, глаза какие-то красноватые… И дорожки от слез на щеках еще не просохли.
Старшие пока работают.
– Ладно, пойду проверю Вихря да снаряжение подгоню.
– Приходи.
На этот раз в голосе Дануты отчетливо слышится просьба.
Выйдя на крыльцо, я неторопливо подошел к Зибору, разгружающему телегу. Крепкий, чуть долговязый парень, хорошо вытянувшийся за последний год, работает легко и быстро. Вот только и он подозрительно шмыгает носом.
– Сынок!
Мальчишка обернулся на голос. Так и есть, плачет. Практически беззвучно, по-мужски.
– Иди сюда.
Пацан молча бросается вперед и что есть силы крепко меня сжимает. В ответ так же крепко обнимаю сына, ласково глажу по голове.
– Сынок, ты же знаешь, завтра ты станешь старшим в семье мужчиной. Так что крепись, тосковать будет некогда, хозяйство на тебе. Бери в поле Войцека, он будет тебе хорошим помощником.
Мальчишка застенчиво улыбнулся:
– Как я тебе прошлым летом?
– Надеюсь, не хуже.
Какое-то время, обнявшись, мы просто молчим. Да и зачем слова, если каждому из нас и без того понятны чувства другого? Наконец с трудом прочистив горло, чтобы голос не дрожал, подталкиваю сына к двери:
– Иди, средние небось уже поели. Я сам распрягу кобылу.
Зибор вновь молча кивнул.
Раздав часть травы скотине, оставшуюся вываливаю перед воротами, пусть сушится – завтра к вечеру станет уже душистым сеном. Завтра к вечеру… Я буду далеко от дома.
Но гневаться на судьбу нечего, по крайней мере, я ухожу из семьи в числе последних. А те, кого призвали в начале лета, – кто знает, живы ли они? Плохо так думать и утешение так себе, но все же… все же времени у меня было больше прочих.
А Здислав прав, воют во всех концах села… Даже во время прошлого набора бабы так не рыдали, как сегодня. Или мне просто кажется?
Крепко, до боли стиснув зубы, вожу точильным камнем по и так острой кромке сабли. Но это действие успокаивает, а в дом я хочу войти полностью спокойным – по крайней мере, настолько, насколько это возможно. Точно знаю, что это хотя бы отчасти, но также успокоит Дануту. Этот вечер, эта ночь станут, возможно, последними…
Не надо так думать. На войне у каждого своя судьба, и, хотя каша заваривается неслабая, шанс уцелеть есть всегда – даже когда, как кажется, никаких шансов нет. Мне известна пара случаев, когда оставшиеся прикрывать отступление товарищей выжили в бою с многократно превосходящими силами торхов. И, наоборот, когда гибли по нелепой случайности. Например, словив на излете слепую, пущенную на удачу стрелу врага.
Село… Оно остается практически без защиты. Если налетят торхи, частокол будут защищать старики вроде Здислава, что с трудом поднимут вилы, малолетки вроде Зибора, не способные толком натянуть тетиву лука, да бабы. Степняков они не остановят, разве что рассмешат… Крепко выругавшись, пару раз ловко крутанул саблю – для того мы на границу и идем, чтобы не прорвались!
Жена вышла на крыльцо, держа в руках плошку с кашей да каравай. Молча протянув их, Данута выразительно посмотрела на меня уже полностью сухими, горящими глазами и, лукаво усмехнувшись, грациозно откинула назад густые распущенные русые волосы. Такое замужняя баба позволяет себе лишь с мужем.
Девушкой Данута была настоящей красавицей – гибкой как лань и стройной как березка. Но выносив и выкормив десяток детей, жена не утратила ни свежесть лица, ни плавные изгибы пусть немного располневшего, но все еще волнующего меня тела. Вернув ей улыбку, протягиваю руки к полным, налитым и горячим бедрам и, крепко сжав сладкую плоть, рывком притягиваю жену к себе. Жарко вздохнув, Данута игриво прошептала:
– Что ты там говорил про сеновал?
Ночью я ни на мгновение не сомкнул глаз, набрасываясь на жену снова и снова так, словно умирающий от жажды к чистейшему роднику с ледяной водой. К рассвету любимая, измученная моим пылом, лишь глухо стонала в ответ на мои ласки – а вот вечером еле сдерживала крик! С довольной улыбкой вспомнив эти жаркие мгновения, я помог осоловевшей, будто хмельной жене подняться и отвел ее в дом. После подошел к лавкам со сладко спящими детьми и, немного постояв в изголовье, запоминая каждую черточку любимых лиц, поцеловал каждого малыша в щечку. Все, теперь пора.
Жена, вновь расплакавшись, крепко-крепко прижалась к моей груди, уткнувшись мокрым носом в легкий кожаный доспех.
– Пожалуйста, пожалуйста, возвращайся! Не рискуй собой понапрасну…