Домик в рапсовом поле. Главное – душа

© Дмитрий Сергеевич Карпов, 2019

ISBN 978-5-0050-4290-3

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Пролог

Что сильнее, физическая или моральная боль? Наверно, это зависит от человека, быть может от его жизни, может от тяжести увечий. Но для себя я чётко решил, никакой огнестрел, порез, или уж тем более удар, не сравнится с сердечной раной. Нет, никто вам не начертит клеточку на правом желудочке вашего сердца, никто не выстрелит в спину, попав в артерию, или не залезет вам в голову чтобы спутать ваши мысли. Нет. Достаточно всего одного слова. Оно может вылечить, утешить, а самое главное, сломать вас навсегда.

Как защитить себя? Никак. Даже самый близкий человек может вас оклеветать, унизить, бросить в темноту сомнений, проще говоря, стереть в порошок. Каждый это знает, и каждый когда-нибудь это переживал. И самое страшное в этом – привыкнуть. Привыкнуть каждый раз собирать себя, свои сердце и мир по кусочкам, словно это действительно можно разбить, случайно задев или специально смахнув. Пожалуйста, не привыкайте, боритесь с этим. Потому что я смирился с этим, привык к постоянным падениям в бездну и одиночеству. И как сделавший это, я могу утверждать, это безумно больно. Словно каждая клеточка тебя лопается цепной реакцией, разносит твой мир на более мелкие частицы, которые и без того было сложно собрать, и так тысячи, миллионы раз в секунду. Всё-таки моральная боль сильнее. Сравните сами, в одном случае ты терпишь боль от одной клетки твоего организма, а в другом ты уже мучаешься от агонии из-за разбитого сердца, словно у тебя из груди вырвали кусок плоти. Жаль, что я понял это слишком поздно. Поздно для перерождения, поздно для возвращения к нормальной жизни, поздно для обретения вновь столь редкой человечности. Слишком поздно…

Наш маленький автобус выехал на широкое шоссе. За окном мерцали блики фонарей и фар от окон близлежащих домов, каждый раз отражаясь на моё лицо. Они светили прямо в глаза и из-за этого все вокруг казалось столь красивым, столь волшебным, что я смог забыться, хоть и на мгновение. Верхушки деревьев светились розовыми, перламутровыми, лавандовыми цветами, то и дело сменяющими друг друга. Луна парила над одиноким коттеджным домиком, словно пытаясь сесть на дымоход, а семейка, живущая в этом домишке, готовилась к ужину. На веранде горели огоньки гирлянды, освещающие большой, пышно-накрытый стол. Рядом с верандой, где-то вдалеке рапсового поля, бегала маленькая Колли, а её хозяйка верно ждала её у крыльца, словно Хидэсабу́ро Уэ́но и Хатико на этот короткий момент поменялись местами. А в моей голове уже не существовало всех насущных проблем, лишь гробовая тишина мыслей заполнила просторы моего сознания, воспроизводя перед глазами то школьные годы, то младенчество. Может и я когда-нибудь мог жить в этом доме вместе со своими внуками, со своей семьей. По крайней мере, мне бы очень этого хотелось.

Я настолько расслабился, что не сразу услышал чей-то голос, зовущий меня с другого конца автобуса. Оглядясь вокруг, я понял, что все, кроме водителя, спали. Почти все. Только Мэт, забившись в глубину теплого пледа, сидел и смотрел в мою сторону, повернув голову почти что на сто восемьдесят градусов. Он сидел почти в самом начале автобуса. Движением руки он позвал меня к себе. Уже ничего не могло испортить этот момент. Меня оторвали от столь прекрасного вида, и да, это был Мэт. Кто угодно, но только не ему следовало меня звать. Я не знал, что делать, но всё-таки решил перейти к нему. Шатаясь в проходе автобуса, я медленно подобрался к его сиденью и упал рядом от дорожной кочки, на которую, по-видимому, наехала эта развалюха восемьдесят девятого года выпуска.

– Не спиться, да? -прошептал Мэт, видимо пытаясь не разбудить остальных.

Я тихо кивнул головой, словно она стеклянная и я стараюсь её не разбить.

– Может тогда расскажешь… – я не понял, что он имел ввиду. Повернув голову к нему так, чтобы он видел мои глаза, я посмотрел на него самым серьезным и не упадническим взглядом, который только сейчас могло выдать моё лицо.

– Что?

– Ну… Что с тобой происходит?

Я отвел взгляд на лес за окном и искал за что зацепиться чтобы не взорваться от избытка эмоций. Мне одновременно хотелось и истерически смеяться, и плакать, и в особенности врезать Мэту. Но, как всегда, побеждали слёзы. Я держался как можно дольше, пока случайно, меняя прицел своего взгляда, случайно не посмотрел ему в глаза. Они были столь чистыми и добрыми, что и не верилось, что он мог так поступить со мной. От этого я только зверел, и вся печаль перешла в гнев.

– Да… Да ты ещё спрашиваешь?!

Я было собрался уйти на своё место, но Мэт потянул меня за руку, и я снова плюхнулся на мягкое сиденье автобуса.

– Просто… Понимаешь, я…

Начал он, и так и не закончил.

Никогда.

Глава 1

Маленький городок Севенвиндс на берегу реки в Чехии впечатлял своими красотами. Ничем не отличаясь по географическому местоположению от других простушек-деревень, он был единственным в своём роде. Мне повезло родиться в нём, независимо от того, как это звучит. И используя сарказм, и без него, оба варианта будут верны. Городок находится на холмистой местности, из-за чего и произошло его название. Говорят, на его вершине дуют семь ветров, именно поэтому Sevenwinds. Ну а если посмотреть пониже, то вы увидите узкие улочки с множеством лавочек и магазинчиков, столь свойственных для уютной Чехии. В нём много плюсов, уравновешивающимися таким же количеством минусов, но это всё не важно. Главное для меня на этот момент – не опоздать на первый урок в этом учебном году.

Школа имени Аманды Хиллс – тот ещё уголок нашего города. Иногда я поражаюсь, как в одном заведении можно собрать всех отбросов города, девчонок с юбками, явно не выполняющими свою функцию одежды, и ботаников, при этом не развязав Третью Мировую. Я не отношусь ни к одной из этих групп чёртовой ярлычной классификации. Что-то выделяющееся среди всех, призираемое всеми, неформал, фрик – все это про меня, хотя я и не заслуживал таких прозвищ в свой адрес. Что поделать, такая у меня репутация. Как раз она и сыграла главную роль в моём первом учебном дне в «ШАХ». Кто вообще придумал это сокращение?

Обычно, добираясь до школы на велике, я разглядывал дома, улочки, прохожих. Но только не сегодня. Я полностью погрузился в свои мысли. Всё-таки это последний год в ШАХ, а дальше взрослая жизнь, универ, новые заморочки, и, скорее всего учитывая всё ту же репутацию, жизнь в одиночку. Да я был и не против. Я не считал наказанием для себя убираться, готовить, ухаживать за своим жилищем. Единственное, от чего меня воротило, это тишина. Просыпаться, засыпать, существовать в одиночку, без единого звука – вот это наказание.

Проезжая длинным путём до школы по главным улицам города я всё меньше замечал прохожих и, кажется, чуть не сбил бедного Йорк-терьера. Если бы я остановился, то точно получил бы по голове тростью от старенькой бабушки, хозяйки собаки. Единственное что я смог, прокричать слова извинения оборачиваясь назад и сдерживая смех от своей же глупости.

Выезжая из-за угла дома, мне открылся прекрасный вид на главную площадь нашего города. Он ослеплял яркими красками, цветами, зелёными растениями и гулом торговцев. Я отвлекся лишь на секунду, но её как раз хватило чтобы получить приключений на весь грядущий день. Наткнувшись на выпирающую плитку брусчатки, я слетел с велосипеда вперед носом. Удар пришёлся сильным, и поэтому еле стоя на ногах я побрел к сумке, упавшей в паре метров от велосипеда. По лбу стекала кровь и сразу же сворачивалась в вязкие сгустки по пути к губам. Я поднял сумку и достал лист бумаги из своего альбома. Я часто рисовал, поэтому у меня всегда собой была папка с бумагой. Правда чаще всего они все были в рисунках улиц и лиц людей, не прочих оказаться на холсте, но мне повезло в этот раз. Моя тётушка положила мне папку новых листов в сумку. Ей нравилось моё творчество, и она с радостью ждала новых рисунков. Плюс, это деньги. Довольные моим творчеством люди кидали в мой пенал некоторую мелочь, которой мне почти хватало на расходные материалы.

– Уффф, – я вытер лоб бумагой, и она мгновенно стала алого цвета.

Ко мне подошёл парень. Он был в деловом костюме с галстуком, хорошо уложенной причёской и стильной кожаной папкой. Будь я судьёй в «Модном Приговоре», я бы поставил 5 из 5, чего нельзя было сказать обо мне, особенно сейчас, с рассечённым лбом. На мне, как обычно, была черная кофта с рукавом и джинсы соответствующего цвета.

– Эм, ты в порядке? – протянул он.

– Нормально… – я бы ответил что погрубее, но подумал, что для человека с моей репутацией это будет слишком опрометчиво.

– Давай я тебя провожу в медпункт, – сказал он, поддерживая меня за плечо.

– Спасибо, я сам справлюсь! Упав с велосипеда, я не потерял способность двигаться, в отличии от чувства собственного достоинства, – я скинул его руку и, взяв велосипед, поковылял в направлении школы. Вот и вырвалось то «погрубее». Да и иди оно все к чёрту. Я вижу его первый и последний раз. Не думаю, что я этим испортил ему день.

Проходя по родным коридорам школы, я привык к косым взглядам «крутых парней» и насмешек от девочек категории «Мисс вырез до пупка». Но сегодня этого было как никогда много. Ну да, парень в крови, хромающий на одну ногу – очень смешно. Хотя, от учеников ШАХа было глупо ожидать чего-то другого.

В медкабинете мне замотали голову бинтом, потому что бинт – единственное доступное «лекарство» для нашей школы. Мне кажется, если бы я пришёл с головной болью, мне бы дали его выпить. Я выглядел как псих-больной, сбежавший из клиники и поэтому поспешил занять заднее место в классе, на последнем ряду. Так, хотя бы во время урока я смогу избежать насмешек. До звонка оставалось все меньше времени, а место передо мной пустовало. Ну и хорошо, смогу спокойно готовиться к экзаменам. Они очень важны для меня и моего комплекса отличника, каковым я и являлся.

Прозвенел звонок и мистер Колинс начал урок. «Повторение основ физики» – как это иронично. Может вспомню что стоит тормозить перед кочками на дороге.

– Чёрт побери! Вот говорили мне что мысли материальны… – подумал я когда в проходе появился тот самый парень в костюме с улицы. Его сопровождал директор Хиллс, выглядевший как всегда весёлым. Быть может он уже с утра приложился к бутылке скотча, а может просто он снова получил денег «На ремонт школы» от поступающих. Каждый день новый повод.

– И так, прошу внимания. С этого дня Мэт Довел будет проходить обучение вместе с вами. Просим к нему относиться исключительно положительно, другого у нас не терпят! – он вышел, всё еще продолжая речь и держав указательный палец вверх, словно древний гений-философ, поднимая нос гордо вверх. Ну да, «не терпят». Ах, если бы он только знал…

И конечно, Мэт меня узнал. Точнее, увидел повязку на голове и понял, что это тот чудик с улицы на велике. Пройдя по классу, он сел передо мной, многозначительно посмотрев на меня перед посадкой. Что он хочет этим сказать? «Думал больше не увидеть меня, да?». Или может: «Во идиот, еще что – то воображает из себя!». Впрочем, какая разница? Всё равно в его глазах я упал ниже некуда, и моя репутация отброса обрела еще одного поклонника.

Дождавшись звонка с урока, я вылетел из кабинета и сразу же побрел в следующий класс, чтобы уж точно никого не встретить. Как выяснилось, физика была единственным нашим общим уроком сегодня, что не могло не радовать.

Благо весь последующий урок, как и в общем то весь учебный день, прошёл без казусов и встреч с Довелом. Выйдя к стоянке, я обнаружил пакет на ручке велосипеда, которого явно не было по моему приезду. Внутри лежала пачка пластырей чёрного цвета (обожаю этот цвет, только его и ношу) и записка.

«В следующий раз следи за дорогой. Надеюсь еще пообщаться,

М.»

Я был в недоумении. Зачем незнакомому человеку заботиться обо мне? Зачем нужно было приносить мне пластыри? Да и наконец, почему он не мог мне их отдать лично?! Потом меня осенило… Это пранк.

Ага, конечно. Так я и поверил. Это не первый прикол, который меня постиг за всё обучение в ШАХе. Были и красящие таблетки, и шарики с водой, и много чего ещё бесящего меня.

По пути домой я думал над запиской и всё же решил. Не надо. Это сейчас не важно и слишком поздно. Я смял её и выкинул в кусты на аллее около моего дома. Это было не впервой. Было много близких мне людей, и все они ушли. Я не подпущу его, он тоже исчезнет. Так происходит всегда и со всеми, всё имеет свойство заканчиваться.

– Да пошёл он…

– Ты что встал на пороге? Заходи, как раз к обеду, -крикнула мне тётя, выглядывая из окна второго этажа. Надеюсь, она не слышала моих речей.

А почему бы и нет? Еда всегда спасает, и в горе, и в радости. Кажется, там завалялась ведро мороженного. Оно было бы кстати.

Я прошёл через нашу лавочку на первом этаже и поднялся наверх. За лавочкой следит моя тетя Лиза. Она продаёт вязанные и сшитые вручную вещи, которые производит тоннами по ночам в своей мастерской. Эта работа убивает её. Она часто болеет, почти не спит, но она счастлива и всегда жизнерадостна. После смерти её сестры Ланы, моей матери, она зарылась в работу. Это ей помогло справится с горем, в отличии от её мужа Роберта. Он сильно запил, но всё-таки смог вырваться на работу. Ему помогло утешение в виде меня, которое давало о себе знать каждый день в школе по слухам и жалобам. Кроме всего, мне требовались ресурсы для моего творчества и существования, без которого ни моя жизнь не имела смысла, ни жизнь тёти Лизы, по её словам. Это сдерживало его, как мы думали.

Когда-то давно мы каждый месяц собирались всей семьей за одним большим столом и обсуждали всё что только приходило в голову. Но это тоже исчезло, источилось с годами, так же как множество мне близких людей, как мои родители, Лана Хиллс и Гордон Мэнс, когда-то счастливая семья, погибшая при шторме в Карибском море. Я не подпущу никого к себе ближе, чем на метр, никогда. Это слишком больно. Само их существование внутри моего сердца уже ранит и приносит боль. И я буду бороться с этим, пока не смогу спокойно остаться один и дожить свою никчемную жизнь.

На обед тётя приготовила шикарный крем-суп из грибов, который я обожал с детства. Как раз его она подавала на стол, когда мы собирались вместе. Она его готовила только для меня, потому что больше никто не переносил его вкуса.

После совместного обеда с моей тётей, я вошёл в распахнутую дверь моей комнаты. На стене весела картина с орлом. Ею все восхищались, потому что она занимала всю стену и была искусно написана маслом. А мне она безумно не нравилась. Это мой подарок маме на её последний во всех смыслах день рождения. После её смерти это единственное, что я забрал себе. Эта чёртова картина так ей нравилась, что я навсегда запомню её улыбку… Ах да, в углу картины красовалась подпись «Кью Хиллс», то есть я. И это вторая причина почему она мне не нравилась.

Прямо под картиной располагался мольберт, как мотиватор творить. Но почему-то это так не работало. На холсте был набросок портрета, находившегося там уже многие дни. Я долго работал над ним, воссоздавая каждую морщинку, каждое пятнышко на их лицах. Наконец он был закончен, и я принялся его расписывать, выводя каждую черту. Это был портрет моих родителей – глубокая рана на моём сердце, которая долго будет заживать. Я просто не хочу их забывать, так вот просто отпустить их. Я просто не могу.

Солнце уже давно село, а я только смываю краску с рук, смотря в окно. Вечерние огни города – моя мечта. Я всегда хотел их перенести на холст и на нынешнем месте это получится отлично. Заклеив пластырем шрам посреди лба, я лёг в кровать, но не мог уснуть. Я смотрел на всё те же далёкие огни города и почему-то думал о Мэте. Чем-то он запал мне в душу, был близок мне по душе. Будто что-то внутри меня говорило: «Он тот, кто тебе нужен. Вы – напарники по разуму». Я ведь не один такой, кто может по поведению человека, даже без слов, сказать, единомышленники вы, или нет? Надеюсь нет, потому что иначе это будет значить что я умалишенный. Хотя, я уже догадывался…

Так я и уснул в сомнениях, может стоит попробовать? Риск всегда оправдан, ведь так? Всего лишь узнаю его чуть лучше. Если моё, то может что-то выйдет, может я наконец не буду один. А нет… Так нет. Да, будет больно, но мне же не привыкать.

Как я тогда ошибался… Привыкать было ещё долго, но оставался лишь один шаг до начала конца. И этим шагом стал мать его Мэт Довел.

Глава 2

У каждого из нас есть та страница, которую мы бы хотели вырвать из нашей книги жизни и больше никогда о ней не вспоминать. И при том не важно, окрашена ли она в тёмные цвета, или носит яркий раскрас. Мы просто хотим избавиться от неё, потому что она приносит нам невыносимую боль. Либо это боль по утрате, либо сожаление о несовершенном деянии. Но все эти смыслы можно объединить в один: в большинстве случаев эта страница будет о любви. Любви к родственнику, родному и близкому человеку, несбывшейся любви или лучшему другу. И как жаль, что мы ещё не смогли изобрести машину, способную стирать нужные нам воспоминания, ведь, по-моему, главное проклятие человека – его память. Мы никогда не забудем, как любили умерших родственников, как теряли голову по безответной первой любви или как страдали от предательства и расставания с лучшим другом. И одновременно с этим, чёрт побери, я не могу вспомнить куда положил чёртов учебник истории.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.