Стихи молодого инока

«В ветхой избушке старуха молилась…

В ветхой избушке старуха молилась:

«Боже Великий, меня ты прости.

Вот, я впервые к Тебе обратилась,

Ты все грехи мне мои отпусти.

Мне не нужны ни здоровье, ни счастье,

Скоро отправлюсь в последний я путь.

Ты огради там меня от напастей,

Вспомни меня, я молю, не забудь.

Вся моя жизнь во грехе пробежала,

Не обращалась к Тебе никогда,

Пела, гуляла да в пост танцевала,

Но… что поделать, промчались года.

Ты мне прости всё, будь милостив Боже!»…

Так со слезами молилась она,

Чуть опираясь на ветхое ложе,

Перед иконой стоя́ у окна.

Ангел же Божий, стоя за спиною,

Слёзы старухи в блестящий фиал,

Весь в умиленьи, с улыбкой святою,

Будто бы некий нектар собирал.

Вот и иссякли раскаянья слёзы.

Кончена жизнь, и старухи душа

Видит себя среди страшных и злобных

Демонов. Чёрною злобой дыша,

Жаждут они, чтоб душа разделила

С ними мученья навеки в аду.

Вдруг неизвестная некая сила

Душу представила Божью суду.

Вот на весах правосудия Божьих

Свитки с грехами старухи лежат:

Дел и поступков преступных и ложных —

Кто ей обманут, обижен, прокля́т.

Добрых же дел у души предстоящей,

Ангел-Хранитель, как он ни искал,

Нет – не нашёл. И тогда он блестящий

Богу с слезами представил фиал:

«В этом фиале раскаянья слёзы,

Боже, возлей на весы их свои.

Верю, они перевесят обозы

Всех тех грехов. Умоляю, возьми».

И вдруг – о чудо! – ещё не успела

Божья десница те слёзы возлить,

Как прегрешений все свитки сгорели —

Всё, чем сумела душа нагрешить,

Всё прощено ей Создателем-Богом,

Ныне и ввек будет Бога хвалить,

Как и святые, в небесном чертоге

Будет «осанна» Ему говорить.

«Снова ночь по небу гонит…»

Снова ночь по небу гонит

Тучи, небо закрывая.

Люд пугая, тени бродят —

Вон одна, а вон другая.

Не пугайся, ведь с тобою

Ангел Божий, твой заступник.

И тебя порой ночною

Он хранит, уставший путник.

От беды, что бродит ночью,

От разбойников от злобных.

Подними на небо очи —

Свет далёких звёзд холодных

Доведёт тебя до цели.

И, пока заря не встала,

Бодр и духом будь и телом,

Как ни в чём и не бывало.

Прошепчи: "О мой хранитель,

Будь со мною в час ненастный".

И твой верный покровитель

Защитит твой путь опасный.

«Старый храм, ты сегодня заброшен…»

Старый храм, ты сегодня заброшен,

И иконы лежат на полу…

И недавно ведь был ты ухожен,

А теперь погружён ты во мглу —

Мглу забвенья, что людям присуща,

Ведь о Боге лишь помнят тогда,

Что отец Он и что всемогущий,

Когда в дом постучится беда.

Только изредка старый священник

Помолиться приходит в ночи.

На засаленный ржавый подсвечник

Он становит четыре свечи:

За родных – и живых, и покойных;

За духовных за чад за своих;

И за тех, что в соблазн ввёл невольно —

Бога молит полночи о них.

И ещё просит Бога полночи:

«Боже, милостив буди ко мне

И свои обрати ко мне очи».

И, завидев зарницу в окне,

Поспешит удалиться.

«В псалме одном, довольно древнем…»

В псалме одном, довольно древнем,

Воспел Царицу царь Давид:

«Вокруг Неё стоят все девы,

Одежда золотом горит».

И со избранными своими

Идёт Она к Царю Небес,

Что низложил врага гордыню,

К Тому, кто умер и воскрес.

«В сумраке храма мерцают лампады…»

В сумраке храма мерцают лампады,

Тихо горят огоньки трёх свечей.

В Царстве Святых ожидает награда

Тех, кто в ночи не смыкает очей,

Тех, кто в ночи преклоняет колени,

Кто на молитве в ночной час стоит,

С плачем о нас совершая моленье,

К Богу чьё сердце любовью горит.

«За нас, грешных, в Иордане…»

За нас, грешных, в Иордане

Ныне крестится Христос,

Чтоб спасти своё созданье.

Вот Он – наг, лишь прядь волос

Обвивает Его плечи –

И смирен Он, и велик.

Краткой слышим звуки речи,

И сияет Его лик.

И являются с Ним ныне

Божий Дух и Бог-Отец –

Дух, витающий на Сыне,

И великий Бог-Творец.

Боже сильный, Боже правый,

Дай Тебя нам не забыть,

Отжени весь род лукавый,

Научи Тебя любить.

Святая Евлалия

Сдуваю пыль со старой книги,

Листаю пожелтевшие листы,

И, сквозь веков прозрачные мосты,

Я узнаю коварные интриги,

И цели их знакомы и просты.

Коварство и богатство неразлучны,

Как неразлучны меж собою власть и блуд.

И книг герои нас к себе зовут,

Хоть книги внешне кажутся беззвучны,

Но всё же с нами сквозь века живут.

Трагедия пред нами – вот девица:

Умна, стройна, красива, молода,

Но суждено ей жертвой стать блуда

И ни за что попасть в вонючую темницу,

Не испытав пред совестью позора иль стыда.

Евлалия, Евлалия, тебе всего тринадцать,

И твой жених – Небесный Царь Христос,

Он в эту ночь венок тебе принёс, —

Отныне уж не будешь преклоняться,

Пред теми, кто не стоит твоих слёз.

А завтра поутру, расставшись с эти миром,

Душа твоя голубкой чистой улетит

Туда, в чертог небесный, где царит

Христос наш Бог со всем небесным клиром,

Кому «осанна» всё на свете говорит:

И звёзды, и вода, и малые пылинки.

А мы почтим страдания твои –

И крест, и огненные свечи, что любви

Небесной ради претерпела, и кровинки,

Что пролила безвинно.

«Однажды летом спозаранку…»

Однажды летом спозаранку

Я в лес отправился блуждать,

Чтоб там найти себе полянку,

Где можно было б отдыхать

Душой и телом; в размышленья

Я погрузиться где бы смог

И где искал бы вдохновенья…

Я долго шёл. Уставших ног

Уже не чуя под собою,

На пень широкий отдохнуть

Присел я. Тихо предо мною

Журчал ручей. Свой долгий путь

Прерву, – я думал – ненадолго.

Течёт ручей. Журчит водица

Между деревьев и камней.

Я на колени, чтоб напиться

Стал. Слышу – песню соловей

Так сладко-сладко напевает.

Я не сдержался, взгляд поднял

Увидеть чтоб, кто так ласкает

Мой слух… Но что я увидал!..

Передо мной в одежде чёрной,

В крестах весь, с посохом в руке,

Со взглядом, в небо увлечённым,

Старик стоял невдалеке.

И видно было – он молился,

Не замечая никого,

Так горячо, что аж светился.

И ноги бóсые его —

Нет, мне не кажется, – чуть выше,

Чуть выше были, чем земля.

Я подойти к нему поближе —

Узнать не призрак вижу ль я, —

Собрался, но старик чудесный

Вдруг оглянулся. И в тот миг

Его поистине небесный

Взгляд в сердце грешное проник.

Я долго плакал. Слёзы градом

Из глаз моих тогда лились,

А старец был со мною рядом

И, наконец, сказал: «Молись!

Молись, мой сын, почаще, кайся,

Держи к Всевышнему свой путь,

К грехам былым не возвращайся,

Минуту эту не забудь».

Прошли года, а образ старца

Ещё живой в душе моей,

Мне с ним не суждено расстаться

И до кончины моих дней.

Я много лет с тех пор пытаюсь

Найти то место, тот ручей,

Но, как при этом ни стараюсь

(Быть может, в власти это чьей?),

Всё не найду никак…

«Как модно нынче богу верить…»

Как модно нынче богу верить

Чужому, но не своему,

Себя всего ему доверить

И быть служителем ему.

И учат нас чужие боги,

Как спать нам, что нам есть и пить,

Какой пойти куда дорогой, —

Не учат только, как любить.

О том мы Боге забываем,

Чьё имя – Вечная Любовь,

И слышать часто не желаем,

Что Он страдал, что пролил кровь

За нас – за грешных, за безумных,

Погрязших во грехах своих,

Забывших голос предков мудрых,

Что наша жизнь – всего лишь миг.

«Сириец Ефрем, покаянья учитель…»

Сириец Ефрем, покаянья учитель,

Оставил нам в память молитву сию:

«О Господи Боже и жизни Властитель,

Избави от праздности душу мою;

Избавь от унынья и к власти стремленья,

И дай мне терпенья, смиренья, любви,

И дай целомудрия; дай прегрешенья

Увидеть во дни здешней жизни свои;

И, Царь мой и Бог, подари мне уменье,

Чтоб мне никогда никого не судить;

Тебе славословья мои и хваленья

Уста мои будут вовек говорить».

Рождественская легенда

Седая сивилла в пещере гадала.

Змея рядом грелась у углей костра.

Пророчица гостя к себе ожидала

Высокого в час предрассветный утра.

Пока же на улице редкая темень —

Попрятались звёзды с луной в облака.

И воздух так густ, и земля, словно кремень…

Сивилла змее налила молока.

Пока темнота, и так тихо на редкость,

Что кажется: что-то случиться должно.

Какие-то звуки… И мигом вся местность,

Вся вдруг изменилась, в мгновенье одно.

И видит старуха себя среди хлева —

В соломе младенец-малютка лежит,

С ним мать молодая, и рядом здесь, слева,

Отец удивлённый, опёршись, стоит.

Тем временем Август, владыка вселенной,

Объятый гордыней и жутким волненьем,

Со свитой немногою, в мраке ночном,

Мечтая, безумец, о бренном, земном,

К пещере сивиллы скорее стремится,

Чтоб там бесконечно ему удивиться.

Скажу по секрету – ему предстояло

Волненье большое тогда пережить:

Сенат, всё собранье лжецов, всё восстало,

Царя своего богом чтоб объявить.

«Тебе – говорят – так приличнее будет,

Чтоб богом быть нашим и нашим царём.

Тебя никогда и никто не забудет

Ни темною ночью, ни солнечным днём.

И сам Капитолий мы храмом украсим

В твою, о священный, и славу и честь,

И жертвенный огнь там вовек не погасим».

«Как быть, это правда иль всё-таки лесть?» —

В сомнениях Август с немногою свитой

Под кровом ночи собирается в путь.

И звёзды с луной пусть во мраке сокрыты —

Отважное сердце дойдёт как-нибудь.

Всё в гору их путь. Вот – сивиллы жилище,

А вон и она – чуть поодаль стоит.

Погасший костер, а точней, пепелище…

Куда-то делёко старуха глядит.

«Очнись, эй, беззубая! – оклик раздался —

Здесь сам император со свитой своей,

Прийти тёмной ночью к тебе постарался».

«Смотри, – вдруг сказала сивилла, – скорей».

И видит вдруг Август себя среди хлева,

В далёкой стране, средь простых пастухов.

Младенец тут. Только родился. И слева

Отец его, мать. И дары от волхвов.

«Смотри – вот тот Бог, – прошептала сивилла, —

Кому на холме будет выситься храм».

И вдруг всё исчезло. Опять всё как было.

Лишь что-то невзрачное пало к ногам.

Поднял император – пучок жалкий сена,

Свидетель виденья, грядущего знак.

Пред старой провидицей стал на колено

И видит – огонь в престарелых очах,

Огонь того хлева, лучину у яслей,

Младенца того… и объял его страх.

И страхом объятый, домой он вернулся,

Забыв обо всём, только слыша слова:

«Смотри – вот тот Бог!»…

«Укрывает землю…»

Укрывает землю

Покрывалом белым

В месяце весеннем

Снег довольно смело.

Крупные снежинки

Кружат в хороводе —

Нежные пушинки

Матушки-природы.

Молодая травка,

Первые цветочки,

Мелкие букашки,

Налитые почки —

Их покровом снежным

Небо одевает.

Завтра днём весенним

Снова всё растает.

Снова всё проснётся

Раннею порою,

Солнцу улыбнётся

Нежною весною.

Таора

Третий день всё брожу по пустыне,

Только ветер в лицо да песок —

Никаких нет здесь признаков жизни.

Боже мой, как же я изнемог!

Вот – вблизи показались утёсы

Чёрных скал, и источник воды

(Только скуден источник, как слёзы),

И припасы какой-то еды.

Кто живёт здесь средь скал молчаливых?

Или жил? Совершенно один —

Не из тех, будто волк, боязливых,

А из тех, кто Всевышним храним.

Позабыв про усталость и голод,

Я присел. Терпеливо стал ждать,

Чтоб увидеть – он стар или молод,

Тот, кто смог здесь в песках обитать.

И, признаться, совсем испугался,

За своей вдруг услышав спиной

Женский голос – он мне показался

Искушеньем: «О путник, постой!

Так сиди и не смей оглянуться!

Знаю я, ты напуган, мой друг.

Ты хотел бы ко мне прикоснуться,

Если б встретил средь улицы вдруг.

Я доселе стройна и красива,

Хоть живу здесь в пустыне давно.

Для тебя – знаю я – это диво,

Для меня – лишь блаженство одно,

Чтобы жить здесь в пустыне глубокой,

Ни животных где нет, ни людей.

Скажешь ты: Боже мой, как жестоко

Издеваться над плотью своей.

Но послушай меня, умоляю,

Расскажи, как умру, всем о том,

Как Господь милосердный прощает

Нам грехи, как зовёт нас в свой дом.

Cегодня ровно тридцать лет,

Как Богу я дала обет

Забыть о мире, развлеченьи,

Как прозвучало отреченье

От всех страстей и всех забот,

Как обещала свой живот

Отдать всецело в руки Божьи.

Теперь пустыня – моё ложе,

Мой дом и место, где смиренью

Промчались годы обученья.

Грядёт уж скоро судный час

Мой. Но – услышь рассказ,

Случайный путник, обо мне.

Давно, в восточной стороне

Росла я девою прекрасной,

И время шло моё напрасно —

В весельи, танцах и страстях.

Играла на моих устах

Неотразимая улыбка.

Своим изящным, стройным, гибким

Гордилась станом я. И песни

Я пела голосом чудесным.

Восторг – мужчинам, девам – зависть.

Но… в прошлом всё. Сегодня радость

Душе моей – молитва Богу,

Творцу, что указал дорогу

В другую жизнь и мир иной.

Побудь ещё, мой друг, со мной —

Я расскажу тебе о том,

Что сталося со мной потом.

…Итак, о чём я говорила?..

О, как же я тогда грешила!

Восторг от песен и веселья

В моей душе лишь был посеян,

И семена ещё блуда

В моей душе росли тогда.

Но как-то раз, в ночи глубокой,

Когда не спит лишь небосвод,

И месяц свой неспешный ход

Ведёт, как путник одинокий, —

В ночи таинственной той мне

Явился призрак или ангел,

Что к Богу жизнь мою направил,

Явился будто бы в огне.

Сказал мне: «Оглянись, Таора!

Доколе будешь ты грешить,

Гневить Творца, бездумно жить,

В греховном утопая море?»

И тут же, вмиг, в моих очах

Вся жизнь моя пред мной предстала,

И как же стыдно мне вдруг стало,

И на меня напал вдруг страх.

Мне страшно стало – вдруг Всевышний,

Бог-сердцеведец и Творец

Меня в небесный свой дворец

Не впустит, вдруг я стану лишней,

Грехами рассердив Его —

Владыку мира самого.

И вот мне призрак или ангел —

Не знаю точно – говорит:

«Тебя, Таора исцелит

Лишь подвиг», – и сюда направил.

Сегодня ровно тридцать лет,

Как прозвучало отреченье

От всех житейских попечений,

Как Богу я дала обет,

Что с искушениями злыми

До смерти буду воевать

И страсти плоти укрощать, —

Тому свидетелем пустыня…»

Вдруг внезапно умолк чудный голос.

Я, не зная что делать, сидел,

Теребил бороды скудный волос

И задумчиво в небо смотрел.

Просидев с полчаса, или дольше,

Я привстал, обернулся, и – вот

Предо мною предстала, кто больше

Здесь, средь грешных людей, не живёт.

В власянице из шерсти верблюжьей,

На пустынном горячем песке,

Опираясь на трость неуклюже,

С сединою на левом виске,

Предо мною стояла Таора,

Испустивши последний свой вздох.

«И в пустыни песчаное море

Её мне погребать… О мой Бог,

Помоги, дай мне разум и силы,

Вразуми, что мне делать, как быть.

Я достоин ли вырыть могилу,

И как тело святое омыть?» —

Так я думал в смятении духа,

Головою на камни поник

И, услышав вблизи краем уха

Льва безудержный яростный рык,

Не успел испугаться…

Лев, гроза и царь округи —

Не поверите, о други, —

Со слезами на глазах

Стал терзать пустыни прах.

Вырыл яму в два мгновенья,

Чтоб свершилось погребенье,

Чтоб отшельницыны кости

Не видали злые гости.

И, закрыв Таоре очи,

(Аккуратно очень-очень)

Лапой мягкою своей

Царь пустыни, царь зверей

Погребал святую Божью

В уготованном им ложе.

Столько, братья, уж лет пробежало,

Но пустынницы образ святой,

Как в таинственном дымном зерцале,

Ежедневно встаёт предо мной,

Говорит мне: «Покайся, о друже,

Позабудь о грехах и страстях,

Ты, как я, тоже Господу нужен,

Здесь Он ждёт тебя в райских садах»…

«У дерева у каждого своя краса и стать…»

У дерева у каждого своя краса и стать —

Смотри, как ласково склоняют ветви ивы,

Зовя под тень свою прохожего пристать.

О, как они чарующе красивы!

И манят нас берёз окрас и листьев шелест,

Рябин узор из красных ягод в декабре,

Акаций придорожных нежный трепет

И аромат цветов их белоснежных на заре.

И манит сосен их колючая краса,

Как будто бы привет зимы холодной,

И тóполей пуховых полоса,

И величавый дуб, могучий, благородный.

«Туман густой село окутал…»

Туман густой село окутал,

Не видно лиц, не видно хат,

Селянин (видно, стёжку спутал)

Бредёт куда-то невпопад.

И, сквозь кисель густой тумана,

Чуть виден солнца бледный диск,

Не слышно блеянья баранов,

Не слышен пташки мелкой писк.

Но вот повеял ветер южный,

Туман исчез, и всё село –

Растенья, люди, звери – дружно

От сна очнулось, ожило.

Вновь солнце землю согревает,

Щебечут пташки на ветвях,

И селянин уж не плутает –

Нашёл, родимый, он свой шлях.

Переложение псалма 138

Ты испытал меня и знаешь,

Когда сажусь, когда встаю.

Мои Ты мысли созерцаешь,

Один Ты знаешь жизнь мою.

И мысль моя ещё незрела,

Не произнёс её язык,

Или задумал кое дело —

Моей Ты жизни каждый миг,

О Боже, знаешь, без сомненья.

И невозможно мне познать

Твоё всевéденье. От зренья

Мне невозможно убежать

От Твоего: взойду на небо —

Ты там; с зарёю ли уйду

На моря край иль где б я ни был —

Везде Ты, Боже. И в аду,

И в тьме кромешной, и повсюду.

Среди вседневной суеты

Тебя я, Боже, не забуду.

Проснусь – и знаю: рядом Ты.

И испытай меня Ты снова —

На том ли я стою пути?

Сними с меня греха оковы,

На путь спасенья возврати.

«Нам было лет, наверное, по пять…»

Нам было лет, наверное, по пять —

Тогда, в дни детства нежно-озорного,

Любили мы кораблики пускать,

И обгонял в ручье один другого.

Теперь мы выросли, и всё уже не так,

Теперь не бегаем мы босиком по лужам,

Попасть боимся мы нечаянно впросак,

И тот ручей давно уж нам не нужен.

Но в снах волшебных, снах полночных мы опять

Бежим, смеясь, вприпрыжку, вдоль родного

Ручья, чтоб там кораблики пускать,

Чтоб снова обгонял один другого…

«Льдом покрыта речка…»

Льдом покрыта речка,

Избы в серебре.

Красненьким колечком

Светит на заре

Солнышко в окошко.

Ледяной узор

На окошке. Кошка

Просится на двор.

Кошку выгоняю,

Ставлю самовар –

Уж напьюся чаю –

Вот струится пар.

День за днём проходит,

Скоро уж весна,

Спящая природа

Вспрянет ото сна.

Серебро растает,

Скованная льдом

Речка вновь оттает,

Снова всё кругом

Зеленью покроется,

Прилетят скворцы…

А пока всё строятся

Зимние дворцы –

Льдом река покрыта,

Снега серебром

Всё вокруг укрыто.

Запущу-ка в дом

Со двора я кошку,

Как бы невзначай

Посмотрю в окошко

И примусь пить чай.

«Снова ночь наступила, и снится мне хутор родимый…»

Снова ночь наступила, и снится мне хутор родимый,

И изба, и плетень, и вот мама стоит у крыльца,

Только сон – это призрак и дым, и родного лица

Мне не видно, не видно мне образ любимый.

А еще снится мне золотая несжатая нива,

Васильки голубые растут средь пшеничных стеблей,

А в кустах – там… там песню поёт соловей,

И по-райски вокруг всё свежо и мило, и красиво.

Вот рассвет, всё исчезло, остался лишь нежный и тонкий

На душе привкус детства – его ни забыть, ни вернуть

Невозможно. Но стоит глаза мне сомкнуть —

Снова снится мне мама, и хутор, и в поле Бурёнка.