Серые Цапли. Новобранец

Я представил лицо мастера Отто, услышь он о таком заказе, и рассмеялся. Отец Конни работал не покладая рук, но терпеть не мог шуток, особенно если из-за них сын забывал о деле. Впрочем, Конни редко позволял отцовскому ворчанию испортить себе настроение.

— Твой отец тебя за такие разговоры прибьёт, — заметил я, когда мы двинулись в сторону кузницы.

— Сначала поймает, — беспечно ответил Конни. — А ты куда собрался с утра пораньше? Опять что-нибудь на мельнице сломали?

Я показал ему свёрток со скобой и объяснил, в чём дело. Конни немедленно принялся рассуждать, что у такого богатого мельника, как мой отец, телеги должны быть сделаны из самого крепкого дерева и обиты лучшим железом, а потому ломаться им совершенно непозволительно. Я ответил, что у нас хотя бы крыша не течёт над рабочим столом, как в их мастерской после последнего ливня. Он притворно обиделся, потом признал, что крыша действительно течёт, но зато теперь его отец совершенно точно знает, куда нужно поставить ведро.

Кузнец работал возле распахнутых дверей. Из горна тянуло жаром, воздух пах углём и раскалённым железом, а каждый удар молота отзывался тяжёлым звоном, от которого хотелось отойти подальше. Я дождался, пока мастер закончит выравнивать длинную железную полосу, и передал ему скобу вместе с отцовским поручением. Кузнец осмотрел трещину, повертел деталь в руках и сказал, что работа несложная, но раньше завтрашнего полудня он за неё не возьмётся.

— Передай Генриху, что послезавтра можно забирать, — добавил он, откладывая скобу. — И скажи, чтобы не присылал каждые полчаса проверять, готово ли. Я и без того помню, что ему всё нужно вчера.

— Передам, — пообещал я. — Только он просил до конца недели, а не вчера.

Кузнец усмехнулся, вытер пот со лба и покачал головой.

— Язык у тебя отцовский, Матиас. Смотри, чтобы и руки такими же стали.

Мы поблагодарили его и вышли обратно на улицу. У кузницы Конни задержался, рассматривая старую подкову, лежавшую возле стены, а потом неожиданно спросил, собираюсь ли я вечером к мосту.

— А что там будет? — поинтересовался я, хотя прекрасно знал, зачем молодёжь собирается возле моста после работы.

— Девушки придут. Может, ещё кто-нибудь из соседних дворов. Погода хорошая, чего дома сидеть?

— Какие девушки?

Конни даже остановился и уставился на меня.

— Наши, разумеется. Или ты хочешь, чтобы я тебе городских привёз? Хотя Анна тоже обещала прийти, если успеет закончить работу.

Я постарался сохранить равнодушное выражение лица, но Конни слишком хорошо меня знал. Он немедленно заулыбался и принялся поддразнивать, что теперь я наверняка прибегу раньше всех и стану ждать возле перил, изображая случайного прохожего. Я толкнул его плечом и велел помолчать, после чего он рассмеялся ещё громче.

Возле церковной ограды мы прошли мимо двух мужчин, оживлённо обсуждавших последние городские новости. Один рассказывал, что в Келльбрук прибыло много солдат, причём не только обычный гарнизон, но и какие-то армейские люди, занятые закупками и набором новобранцев. Второй слушал с явным недовольством и спрашивал, кого они собираются набирать после всех недавних войн.

— Теперь вроде не забирают, — возразил первый. — Кто хочет, тот сам записывается.

— Ага, — хмыкнул его собеседник. — Пока не узнает, сколько служить придётся.

Мы миновали ограду, но Конни обернулся, продолжая прислушиваться к разговору.

— Представляешь, двадцать лет в армии? — сказал он задумчиво. — За это время можно половину света обойти.

— А можно двадцать лет сапоги чистить и навоз за лошадьми убирать, — ответил я. — Смотря куда попадёшь.

— Зато города увидишь. Может, даже в других королевствах побываешь.

Я не понимал, зачем ему это нужно. Провести лучшие годы вдали от дома, выполняя чужие приказы? У меня были мельница, хозяйство, семья и Анна Крамер, на которой я намеревался жениться. Ради каких-то чужих городов бросать всё это я не собирался.

— Мир можно и без армии посмотреть, — заметил я. — Были бы деньги.

— А где их взять? — спросил Конни, разведя руками. — Тебе хорошо говорить. Мельница однажды достанется тебе, а у моего отца мастерская небольшая. Ещё неизвестно, что мне там останется.

Я уже хотел возразить, что хороший плотник без работы не останется, но вспомнил, как часто мастер Отто жаловался на заказчиков, задерживавших плату. Поэтому предложил другое: когда вырастем, пристроить к мельнице новый склад, а всю плотницкую работу поручить Конни. Он немедленно объявил, что возьмёт втридорога: с друзьями, мол, хлопот больше всего.

Так, споря о вещах, до которых оставалось ещё много лет, мы дошли до развилки. Конни отправился помогать отцу, а я повернул к дому, чтобы успеть закончить свои дела до встречи с Анной.

После полудня я нашёл Анну возле тропинки, которая огибала край полей и спускалась к реке. Она стояла в тени старой ивы, придерживая одной рукой подол светлого платья, чтобы не испачкать его о влажную траву. Каштановые волосы были собраны сзади, но несколько прядей выбились и лежали возле лица. Когда я подошёл, она подняла голову и улыбнулась, хотя по тому, как быстро исчезла улыбка, я понял, что без замечания дело не обойдётся.

— Ты опоздал, Матти, — сказала она, чуть приподняв брови.

— Не мог раньше, отец работу поручил, — объяснил я, стараясь не выглядеть слишком виноватым. — Я ведь не нарочно.

— Знаю. Только я уже давно здесь стою, а ты даже не подумал, что можно было предупредить.

Я посмотрел на дорогу, по которой пришёл, и невольно задумался, каким образом должен был предупредить её, если сам не знал, когда освобожусь. Но спорить не стал: она действительно могла ждать довольно долго, а мне совсем не хотелось начинать нашу прогулку с ссоры. Я извинился, предложил пойти вдоль берега, и через несколько минут Анна уже рассказывала о предстоящем празднике жатвы, совершенно забыв о моём опоздании.

Мы шли по узкой тропинке между рекой и полями. За последние недели рожь почти всюду успели убрать, и теперь на месте высоких колосьев торчала короткая жёлтая стерня. Воздух пах сухой травой, нагретой землёй и водой. Изредка нам встречались крестьяне, возвращавшиеся с работы, и тогда мы немного отдалялись друг от друга, хотя все в деревне и без того знали, что мы часто гуляем вместе.

Анна рассказывала, что её мать собирается перешить к празднику одно из старых платьев, а отец обещал отпустить её с работы пораньше. Потом спросила, буду ли я танцевать или опять простою половину вечера возле стола с угощением. Я заверил, что непременно стану лучшим танцором на площади, хотя оба мы прекрасно знали, что танцевал я неважно и гораздо охотнее участвовал в состязаниях.

Разговор незаметно перешёл к будущему. Мы уже не раз обсуждали свадьбу, хотя официальной помолвки между нашими семьями пока не было. Петер Крамер, отец Анны, считал, что мне следует сначала научиться самостоятельно вести хозяйство, а мой говорил примерно то же самое, только другими словами. Меня это раздражало, потому что в пятнадцать лет несколько лет ожидания казались ужасно долгим сроком.

— Мама говорит, что тебе ещё рано жениться, — сообщила Анна, когда мы остановились возле старого бревна, лежавшего у воды.

— Почему это? — спросил я, помогая ей перебраться через корни ивы.

— Потому что тебе пятнадцать.

— Скоро будет шестнадцать, — возразил я, усаживаясь рядом.

— А потом семнадцать, — с невинным видом продолжила она. — А потом, представляешь, восемнадцать.

Я покачал головой, но Анна уже смеялась, явно довольная тем, как легко сумела меня поддеть. Мне нравился её смех, хотя иногда я подозревал, что она слишком уж любит смеяться именно надо мной.

— Твой отец тоже так считает? — спросил я после небольшой паузы.

— Он говорит, что ты хороший парень, но сначала должен научиться вести мельницу. И ещё что тебе не мешало бы стать немного спокойнее.

Последнее замечание я встретил недовольным взглядом. Анна, однако, ничуть не смутилась, а только поправила выбившуюся прядь волос и объяснила, что отец не против нашей будущей свадьбы, просто не видит причин торопиться. Я сказал, что и сам не собираюсь жениться завтра, но не понимаю, зачем всё время напоминать мне о возрасте.

— Потому что ты говоришь о будущем так, будто оно уже случилось, — ответила Анна, глядя на воду. — Ты решил, где мы будем жить, сколько у нас будет земли и даже какой сарай построишь первым. А меня иногда забываешь спросить.

Я растерялся. Мне казалось, что все эти разговоры доставляют ей не меньше удовольствия, чем мне, и потому я не сразу нашёлся с ответом.

— Но ведь ты сама говорила, что хочешь жить возле мельницы, — напомнил я наконец.

— Говорила. И сейчас хочу. Только можно же иногда просто поговорить, а не сразу всё решать.

Она произнесла это без обиды, скорее задумчиво, и я немного успокоился. Взяв её за руку, я предложил, чтобы она сама выбрала, где мы поставим будущий дом, если ей не понравится место, которое я присмотрел возле сада. Анна улыбнулась и сказала, что до дома нам ещё далеко, а пока ей хотелось бы хотя бы хорошо провести праздник.

Тут она вспомнила о платье.

— Мама почти закончила его перешивать, — рассказала Анна. — Только мне кажется, что к нему нужна лента. Синяя, не слишком широкая. Я такую видела у купеческой дочери, когда они приезжали на прошлой неделе.

Я попытался представить, как будет выглядеть синяя лента на светлом платье, но, признаться, не увидел в этом особенной разницы. Анна заметила моё выражение и рассмеялась, объявив, что в одежде я совершенно ничего не понимаю. Я возразил, что зато разбираюсь в вещах куда более полезных, например в устройстве мельниц, и она согласилась с таким серьёзным видом, что я тоже не удержался от смеха.

— Куплю тебе ленту, — пообещал я, когда мы немного успокоились.

— Где же ты её возьмёшь? — спросила Анна, повернувшись ко мне.

— В Келльбруке. Отец скоро собирается продавать муку, я попрошусь с ним. Там наверняка есть какие-нибудь лавки с такими вещами.

Она оживилась и принялась объяснять, какой именно оттенок ей нужен. Оказалось, что просто синей ленты недостаточно: она должна быть не слишком тёмной, не слишком бледной, желательно с хорошей отделкой и непременно такой, чтобы красиво смотрелась в волосах. Я выслушал всё это с большим вниманием, хотя уже через минуту понял, что запомнить подробности не смогу. В конце концов заверил её, что выберу самую красивую из всех, какие найду, и она, смеясь, сказала, что теперь ей остаётся только надеяться на мой вкус.

Анна наклонилась и поцеловала меня в щёку. Лицо вспыхнуло жаром; я оглянулся, хотя рядом никого не было. Анна улыбнулась ещё шире, но дразнить меня не стала.

Мы долго сидели у реки, обсуждая праздник, будущий дом и всякие мелочи, которые почему-то казались необыкновенно важными. Я рассказывал, как собираюсь расширить мельничный склад, когда отец позволит мне самостоятельно вести дела. Анна говорила о саде, который хотела бы посадить возле дома, и о том, что непременно заведёт несколько кур, даже если мне покажется, будто от них больше хлопот, чем пользы. Мы спорили, смеялись и время от времени замолкали, просто слушая, как вода тихо шуршит возле берега.

Мне нравилось представлять нашу будущую жизнь. Я хорошо знал, сколько работы требует мельница, и понимал, что лёгкой она не будет, но трудности не пугали меня, пока всё оставалось знакомым и понятным. Отец постепенно передаст мне дела, я женюсь на Анне, мы построим собственный дом неподалёку, а по праздникам станем собираться всей семьёй за большим столом. Мне хотелось, чтобы годы проходили именно так, один за другим, принося новые заботы, урожаи и поводы для радости.

Когда солнце начало клониться к верхушкам деревьев, Анна напомнила, что ей пора домой. Я проводил её до развилки, ещё раз пообещал не забыть о ленте и отправился к мосту, где уже собиралась молодёжь.

К моему приходу возле моста было довольно людно. Несколько девушек сидели на широких перилах, двое парней устроились на траве у берега, а Конни стоял посреди всей компании и с таким увлечением размахивал руками, что едва не задел проходившую мимо женщину. Она сердито одёрнула его, но он только извинился, поклонился с преувеличенной учтивостью и продолжил рассказывать свою историю, нисколько не смутившись.

— И вот этот человек, — говорил Конни, когда я подошёл ближе, — разбежался и одним прыжком перемахнул через телегу. Вместе с лошадью, представляете?

Я остановился возле перил и прислушался, пытаясь понять, что именно он имеет в виду. Судя по выражениям лиц девушек, никто из них особенно не верил рассказчику, но всем было весело, а потому перебивать его не спешили.

— Погоди, Конни, — сказал я, когда он сделал паузу, чтобы перевести дыхание. — Через телегу или через лошадь?

— Через обеих, — уверенно ответил друг.

— А телега тоже прыгала?

Компания расхохоталась. Конни одарил меня укоризненным взглядом — я испортил лучшую часть его рассказа, — а затем объявил, что зависть особенно дурно смотрится на людях, которым самим ни разу не довелось увидеть настоящего чуда.

— Я хотя бы не рассказываю сказки посреди белого дня, — возразил я, усаживаясь на свободное место.

— Разумеется. Ты рассказываешь их только вечером, когда говоришь, что однажды станешь богаче любого купца в Келльбруке.

Я хотел ответить, что ничего подобного никогда не говорил, но вспомнил наш недавний разговор о мельнице и решил не спорить. Тем более что девушки уже переключились на обсуждение праздника и пытались выяснить, кто из парней собирается участвовать в состязаниях.

Мы провели у моста довольно много времени. Кто-то рассказывал новости из соседних деревень, кто-то вспоминал смешные случаи с прошлогоднего праздника, а потом разговор незаметно перешёл к тому, чем каждый собирается заниматься через несколько лет. Один из парней хотел стать кузнецом, другой мечтал поступить учеником к городскому торговцу. Девушки говорили о будущих хозяйствах и семьях, хотя некоторые, по-моему, гораздо больше интересовались тем, кто пригласит их танцевать.

Конни заявил, что непременно построит самый большой дом в деревне, с резными ставнями и такой высокой крышей, чтобы её было видно от самой мельницы. Я поинтересовался, откуда он возьмёт деньги, и он совершенно серьёзно ответил, что сперва заработает их на строительстве чужих домов, а потом уже займётся собственным. Когда одна из девушек спросила, кто станет жить в таком огромном доме, он оглядел собравшихся и сказал, что пока ещё выбирает себе жену. Девушки принялись смеяться и наперебой объяснять, почему ни одна из них не согласится выйти за такого болтуна.

— А тебе хорошо, Матти, — заметил Конни, повернувшись ко мне. — У тебя всё уже расписано. Мельница, свадьба, дети, потом ещё одна мельница. Даже скучно становится.

— Мне не скучно, — возразил я. — Зато я знаю, чем буду заниматься.

— А если передумаешь? — спросил он, присаживаясь рядом.

Я уставился на него. Бросить отцовскую мельницу? Анну, с которой я собирался прожить всю жизнь?

— С чего бы мне передумывать? — спросил я.

— Не знаю. Вдруг захочешь куда-нибудь уехать, мир посмотреть. Может, в городе дело заведёшь. Или в солдаты запишешься.

Последнее предположение показалось мне настолько нелепым, что я рассмеялся. Конни, однако, не смеялся, а смотрел на меня с явным любопытством.

— Зачем мне в солдаты? — спросил я. — Чтобы двадцать лет ходить по чужим дорогам и слушать приказы? У меня дома работы хватает.

— Ну, не все же двадцать лет служат, — заметил кто-то из парней.

— А если и служат, то сами на это соглашаются, — добавил Конни. — Может, кому-то такая жизнь нравится.

Я не стал спорить. Пусть кому-то и нравилось спать под открытым небом, маршировать по грязи и рисковать жизнью ради людей, которых он никогда не видел. Но меня такая судьба совершенно не привлекала. Я с удовольствием ездил бы в Келльбрук по торговым делам, мог бы когда-нибудь посетить большой город или даже отправиться в другое герцогство, если бы появилась выгода. Однако после любой поездки мне хотелось возвращаться домой, к реке и мельнице, а не искать себе новую жизнь среди незнакомцев.

Разговор вскоре сменился другими темами, и о солдатах все забыли. Солнце уже почти скрылось за деревьями, когда к мосту подошли трое старших парней из соседнего селения. По их громким голосам и неуверенной походке было нетрудно догадаться, что вечер они начали гораздо раньше нас и успели основательно выпить. Один из них остановился возле девушек и принялся отпускать грубые шутки, явно довольный собственным остроумием. Девушки сперва пытались отшучиваться, потом стали отвечать всё холоднее, но парень не унимался.

Меня так и подмывало поставить наглеца на место, хотя он был старше и крепче. Я соскочил с перил и шагнул к нему, но Конни успел ухватить меня за рукав.

— Пойдём, Матти, — тихо сказал он, наклонившись ближе.

— Почему? — спросил я, стараясь высвободить руку. — Пусть сначала отстанут.

— Потому что они пьяные, — ответил друг, не повышая голоса. — И потому что нам с ними нечего делить.

В этот момент старший парень заметил, что я смотрю на него, и повернулся в нашу сторону. Он прищурился, сделал шаг вперёд и спросил, чего я уставился. Я уже набрал в грудь воздуха, собираясь ответить, но Конни дёрнул меня за рукав сильнее и почти силой увёл с моста. Остальные вскоре последовали за нами, а пьяная компания, не получив желаемой ссоры, осталась возле перил.

Мы отошли достаточно далеко, чтобы нас уже не было слышно, и я наконец высвободил руку.

— Могли бы и ответить, — недовольно сказал я. — Чего ты их испугался?

Конни помолчал и пожал плечами:

— Может, и испугался. Они втроём, все пьяные, а один вон какой здоровый. И что бы мы выиграли, если бы начали драться?

— Они к девушкам приставали.

— А девушки уже ушли. Разве не этого мы хотели?

Я оглянулся и увидел, что он прав: остальные действительно разошлись по домам, не дожидаясь продолжения неприятной встречи. Но признавать это мне не хотелось. Я всё ещё сердился на пьяных парней и немного на Конни, который не дал мне ничего сказать.

— Всё равно нельзя каждый раз уходить, — пробормотал я.

— А каждый раз драться можно? — спросил он с лёгкой усмешкой. — Мне отец и без того за разбитый нос работы прибавит. Скажет, раз головой думать не умею, пусть руки работают.

Я представил, как Отто Вебер заставит сына отрабатывать разбитый нос, и фыркнул. Конни уже говорил о другом, словно ссоры и не было. Он умел мириться, не произнося этого слова.

Мы пошли вдоль реки к развилке: одна дорога вела к мельнице, другая — к плотницкой мастерской. Под мостом темнела вода, над низкими лугами собирался вечерний туман, и где-то за деревней протяжно мычала корова, которую, должно быть, забыли пригнать домой. После дневной жары было приятно идти молча, подставляя лицо прохладному ветру.

— Слушай, — сказал Конни, когда впереди показались первые огни домов. — Если твой отец скоро поедет в Келльбрук, попроси, чтобы нас взял.

Я посмотрел на него.

— Зачем тебе?

— Да просто так. Давно в городе не был. Посмотрим, что там нового, может, на пристань сходим. Говорят, там сейчас большие баржи стоят, военные что-то закупают.

Я вспомнил разговор возле церкви и слова отца о предстоящей продаже муки. Поездка в город действительно должна была состояться скоро, но отец не всегда брал меня с собой, а уж приглашать друга без особой причины мог и вовсе отказаться.

— Попробую, — пообещал я. — Только не знаю, согласится ли он.

— Скажи, что я с лошадьми помогу. Или мешки таскать буду. Ты же знаешь, я умею работать, когда приходится.

— Вот именно что когда приходится, — заметил я.

Он рассмеялся и хлопнул меня по плечу.

— Значит, договорились. Завтра расскажешь, что сказал мастер Генрих.

На развилке мы остановились. Конни протянул руку, я пожал её, и мы попрощались до следующего дня. Он зашагал к дому, насвистывая какую-то весёлую мелодию, а я ещё немного постоял, глядя ему вслед, прежде чем повернуть к мельнице.

Издали уже слышался ровный шум водяного колеса. Над крышей нашего дома поднимался тонкий дымок, в окнах горел тёплый свет, а во дворе кто-то из работников негромко разговаривал с отцом. Я ускорил шаг, вспомнив, что утром обещал помочь с телегой и ещё не спросил разрешения на поездку в город.

У самого дома я остановился и проверил, не потерял ли по дороге маленький мешочек с несколькими медными монетами, которые откладывал из собственных заработков. Деньги были на месте. Их, конечно, не хватило бы на дорогой подарок, но хорошую ленту для Анны я, пожалуй, мог себе позволить. Оставалось только выбрать подходящую, а это, судя по её объяснениям, было куда сложнее, чем казалось на первый взгляд.

Я убрал мешочек и вошёл во двор. Отец разговаривал с работником возле телеги; заметив меня, он подозвал поближе. По дороге я прикидывал, как заговорить о Келльбруке, чтобы отец не решил, будто меня интересуют одни развлечения.

Впереди было ещё несколько дней работы, потом праздник жатвы, танцы на площади и обещанная Анне синяя лента. Мне хотелось успеть всё сразу, и я был уверен, что при некоторой настойчивости это вполне возможно.