Серые Цапли. Новобранец

Я не знал, могли ли они действительно забрать мельницу или заставить семью расплачиваться за мой долг. Но сама возможность казалась настолько страшной, что я не решался её проверять.

— А если я запишусь, — спросил я наконец, — вы точно оставите мою семью в покое?

Петер посмотрел на Ганса. Тот недовольно поджал губы, но кивнул.

— Получу аванс — и забуду про тебя. Остальное прощу.

Я закрыл глаза. Голова всё ещё болела, мысли путались, и мне хотелось лишь одного: чтобы кто-нибудь сказал, что всё это ошибка и можно просто вернуться домой. Но никто не говорил.

— Хорошо, — произнёс я после долгой паузы. — Только сначала объясните, что нужно делать.

Вербовочная контора находилась недалеко от городских казарм, в длинном каменном здании с узкими окнами и тяжёлой дверью, обитой железом. Над входом висела деревянная доска с гербом Конфедерации и надписью, которую я не успел толком прочитать. Возле двери стояли двое солдат с короткими копьями. Они разговаривали между собой и почти не обратили на нас внимания, когда Петер провёл меня внутрь.

По дороге я несколько раз останавливался, потому что меня мутило и кружилась голова. Петер поддерживал меня под локоть, говорил, что осталось совсем немного, и советовал глубже дышать. Ганс шёл позади, время от времени недовольно покашливая. Я почти не смотрел по сторонам. Улицы Келльбрука, ещё вчера казавшиеся интересными и праздничными, теперь сливались в одно бесконечное нагромождение стен, вывесок и чужих лиц.

В конторе пахло чернилами, воском и старой бумагой. За длинным столом сидел писарь, перед ним лежали раскрытые книги и стопка чистых листов. У стены стояли несколько молодых мужчин, ожидавших своей очереди. Один был в простой крестьянской одежде, другой носил дорожную куртку и держал под мышкой свёрток с вещами. Третий, постарше, с короткой бородой, рассматривал висевший на стене список жалованья.

Я остановился возле двери. Мне вдруг захотелось развернуться и уйти, но Ганс положил руку мне на плечо и слегка подтолкнул вперёд.

— Вот он, — сказал Петер, обращаясь к человеку за столом. — Доброволец. Матиас Бреннер, пятнадцать лет. Грамотный, здоровый, работящий. Хочет заключить долгий контракт.

Писарь глянул на меня поверх очков.

— Сам хочет? — спросил он.

Я открыл рот, но Петер ответил раньше:

— Сам. Мы ему всё объяснили.

Писарь перевёл взгляд на меня.

— Ты понимаешь, на какой срок записываешься?

— На двадцать лет, — ответил я, стараясь говорить отчётливо.

— Родители знают?

Я замялся. Отец, конечно, ничего не знал. Если бы я сейчас рассказал ему о случившемся, он, наверное, немедленно приехал бы в город, несмотря на больную ногу, и попытался разобраться. Но я боялся, что Ганс потребует деньги прежде, чем отец успеет что-либо сделать.

— Я сам решаю, — сказал я наконец.

Писарь нахмурился, но ничего не ответил. Он посмотрел на Петера, затем на Ганса, который стоял чуть в стороне. Между ними произошёл короткий обмен взглядами, смысла которого я не понял.

— Подожди здесь, — велел писарь и поднялся из-за стола.

Он вышел через боковую дверь. Петер последовал за ним, оставив нас с Гансом в общей комнате. Я опустился на скамью у стены и закрыл глаза, пытаясь справиться с головной болью. В соседнем помещении слышались приглушённые голоса. Один раз кто-то коротко рассмеялся, затем заскрипел стул. Через несколько минут Петер вернулся вместе с писарем.

— Всё в порядке, — сказал он, подходя ко мне. — Сейчас оформят.

Писарь сел за стол и начал заполнять бумаги. Он спросил моё полное имя, место рождения, возраст, имена родителей и род занятий. Я отвечал, иногда запинаясь, потому что во рту пересохло, а мысли всё ещё путались. Он записывал быстро, почти не поднимая головы.

Потом появился другой человек — вербовщик в тёмно-зелёном мундире с потёртыми серебряными пуговицами. Он был невысоким, крепким, с гладко выбритым лицом и внимательными глазами. На поясе у него висел короткий меч, а на груди — небольшой знак с гербом Конфедерации.

Вербовщик осмотрел меня с ног до головы, велел снять куртку и поднять руки. Он проверил, могу ли я свободно двигать плечами, заставил несколько раз присесть, затем спросил, не было ли у меня серьёзных болезней или переломов. Я ответил отрицательно. Он заглянул мне в рот, ощупал запястья и коротко кивнул.

— Годен для вспомогательной службы, — сказал он писарю. — До шестнадцати лет без назначения в боевые части.

Меня хотя бы не собирались сразу отправлять на войну. О том, что через год это ограничение исчезнет, я старался не думать.

Вербовщик сел напротив меня и положил на стол несколько листов.

— Слушай внимательно, Бреннер. Контракт на двадцать лет. Жалованье по установленной ставке, содержание и обмундирование за счёт войска. Первые шесть месяцев жалованье не выдаётся, поскольку ты получаешь аванс при подписании. Самовольное оставление службы считается дезертирством и карается по военным законам. Понял?

Я кивнул.

— Скажи словами.

— Понял, господин.

Он задержал на мне взгляд.

— Ты трезв?

Вопрос застал меня врасплох. Я хотел ответить, что вчера действительно выпил слишком много, но сейчас уже утро и я вполне понимаю, что происходит. Однако стоило мне открыть рот, как Петер шагнул ближе.

— Он просто с дороги устал, господин вербовщик. Всю ночь не спал, переживал из-за семейных дел. Но решение принял сам.

Вербовщик покосился на него и снова обратился ко мне.

— Можешь читать?

— Да.

— Тогда читай.

Он подвинул ко мне контракт. Я наклонился над листами и принялся разбирать строки. Буквы то и дело расплывались перед глазами, но общий смысл был понятен: срок службы, обязанности, жалованье, порядок перевода между частями, наказания за нарушение дисциплины. Некоторые выражения были мне незнакомы, особенно те, что касались военных судов и прав командования, но я слишком плохо себя чувствовал, чтобы вникать в каждое слово.

Внизу стояла строка для подписи.

Я долго смотрел на неё. Перед глазами снова возникли отец, мать и сёстры. Потом — Ганс, требующий деньги, и бумага с моей вчерашней подписью. Я представил, как возвращаюсь домой и признаюсь, что проиграл чужим людям целое состояние. Как отец смотрит на меня, не находя слов, а мать пытается понять, откуда взять деньги.

Рука сама потянулась к перу.

— Подожди, — сказал вербовщик.

Я поднял голову.

Он смотрел на меня без улыбки.

— Ты понимаешь, что после подписи передумать уже не сможешь? Двадцать лет — не шутка.

Сердце тяжело стучало в груди.

— Понимаю.

Вербовщик ещё мгновение смотрел на меня, затем откинулся на спинку стула.

— Подписывай.

Я взял перо. Оно показалось непривычно тяжёлым, а пальцы плохо слушались. Первую букву я вывел криво, вторую пришлось поправлять, но в конце концов на бумаге появилось моё имя:

Матиас Бреннер.

Писарь посыпал подпись песком, стряхнул лишнее и поставил печать. Вербовщик подписал документ со своей стороны, после чего велел принести деньги.

Передо мной положили кожаный мешочек. Я развязал шнурок и увидел серебряные монеты — больше, чем когда-либо держал в руках. На миг показалось, что всё ещё можно исправить: отдам деньги Гансу, он забудет о долге, а дома я как-нибудь объясню, почему записался в армию.

Но едва мы вышли из конторы, Ганс протянул руку.

— Давай.

Я крепче сжал мешочек.

— Сначала скажи, что долг закрыт.

Он нахмурился, но Петер тут же вмешался.

— Разумеется, закрыт. Мы же договорились. Ганс, отдай парню бумагу.

Ганс нехотя достал из-за пазухи вчерашнюю расписку и протянул мне. Я взял её, быстро просмотрел и увидел свою кривую подпись. Потом передал мешочек с деньгами. Ганс развязал его, пересчитал монеты и удовлетворённо кивнул.

— Всё, — сказал он. — Больше ты мне ничего не должен.

Я стоял перед ними, сжимая бумагу, и не знал, что сказать. Хотелось поблагодарить Петера за помощь, но одновременно внутри росло странное чувство, будто произошло что-то неправильное. Слишком быстро они договорились, слишком легко Ганс согласился простить остаток долга, слишком спокойно Петер смотрел на меня теперь, когда деньги оказались у его приятеля.

— А где Конни? — спросил я.

Петер пожал плечами.

— Не знаю, парень. Вчера убежал и больше не возвращался. Может, домой отправился.

Я опустил глаза. Мысль, что друг действительно мог оставить меня одного, была горькой, но сейчас разбираться было поздно.

— Мне надо забрать вещи с купеческого двора, — сказал я. — И предупредить отца.

— Конечно, — ответил Петер. — Только сначала зайдём обратно. Там скажут, когда тебе являться.

Мы вернулись в контору. Вербовщик уже разговаривал с другим новобранцем, а писарь складывал бумаги в большую папку. Увидев меня, он велел подождать у двери.

Через несколько минут появился солдат с длинным списком в руках. Он громко назвал несколько фамилий, в том числе мою, и приказал всем указанным выйти во двор. Я поднялся со скамьи, не понимая, что происходит.

— Куда нас? — спросил я.

— На сборный двор, — ответил солдат. — Обоз отправляется через два часа. Там получите дальнейшие распоряжения.

Я растерянно посмотрел на Петера.

— Но мне надо домой. Хотя бы вещи забрать.

Тот развёл руками.

— Теперь ты солдат, Матти. Делай, что говорят. Не волнуйся, с телегой и лошадьми ничего не случится. Альбрехт человек честный, он всё передаст твоему отцу.

Я хотел возразить, но солдат уже повторил приказ, и остальные новобранцы начали выходить. Я остался стоять на месте, чувствуя, как внутри поднимается паника.

— Подождите, — сказал я, обращаясь к солдату. — У меня в городе семейная телега, лошади, деньги у купца. Я должен хотя бы сообщить...

— Потом напишешь, — оборвал он. — Сейчас выходи.

Я посмотрел на дверь, за которой исчезли остальные, затем на Петера. Он уже отвернулся к Гансу, и оба разговаривали о чём-то своём, словно меня больше не существовало.

Только тогда я по-настоящему испугался.

На сборном дворе нас оказалось около двух десятков. Люди стояли небольшими группами, кто-то разговаривал, кто-то молча сидел на мешках и сундуках. У большинства были дорожные вещи, у некоторых — собственное оружие: старые мечи, охотничьи ножи, короткие копья. Один высокий мужчина держал за плечом длинный лук, тщательно завернутый в промасленную ткань. Рядом с ним стоял совсем молодой парень в грубой крестьянской одежде, с небольшим узлом за спиной.

Я же пришёл почти с пустыми руками. На мне оставались вчерашняя рубаха, штаны и куртка, а в кармане лежала только бумага, которую Ганс вернул мне после расчёта. Собственный дорожный мешок, запасная одежда и деньги на обратную дорогу остались у Альбрехта. Там же стояли наши лошади и телега, и я понятия не имел, кто теперь за ними присмотрит.

Я несколько раз подходил к солдату, который составлял список, и пытался объяснить положение. Он слушал всё более раздражённо, а потом сказал, что после прибытия в часть мне выдадут необходимое имущество, а о семейных вещах следует сообщить командованию. Если они действительно находятся у известного купца, добавил он, тот наверняка не станет их присваивать.

Мне хотелось верить, что так и будет. Йост Альбрехт знал отца много лет и, конечно, не оставит лошадей без присмотра. Но я всё равно чувствовал себя так, словно забыл дома не только вещи, но и часть самого себя.

Когда нас начали рассаживать по повозкам, я оказался рядом с тем самым молодым парнем, которого заметил возле лучника. Он был невысоким, жилистым, с короткими тёмно-русыми волосами и настороженными серо-зелёными глазами. Одежда на нём была старая, аккуратно заштопанная, а небольшой узел он держал на коленях так крепко, будто боялся, что его отнимут.

— Ты тоже без вещей? — спросил он, заметив мои пустые руки.

— Остались в городе, — ответил я. — Не успел забрать.

Он кивнул, словно это объяснение его вполне устроило.

— Я Янек, — сказал он после небольшой паузы. — Янек Боров.

— Матиас Бреннер. Можно Матти.

Мы пожали друг другу руки. Ладонь у него была сухая и жёсткая, с мозолями, которые бывают у людей, привыкших работать с землёй и инструментами.

— Откуда ты? — спросил Янек.

Я назвал Липовицы и объяснил, что приехал в Келльбрук продавать муку, а теперь вот отправляюсь служить. Янек слушал молча, но, когда я рассказал о трактире, игре и долге, его лицо постепенно становилось всё мрачнее.

— Тебя обманули, — сказал он наконец.

Я посмотрел на него.

— Почему ты так решил?

— Потому что слишком уж всё складно получилось. Напоили, дали выиграть, потом объявили долг и тут же нашли способ его заплатить.

Я хотел возразить, но не смог. Слова Янека совпадали с тем неприятным чувством, которое появилось у меня ещё возле вербовочной конторы.

— У меня подпись была, — сказал я после паузы. — На бумаге.

— Подпись можно и пьяного заставить поставить.

Я опустил глаза. Мне вдруг стало трудно дышать. Если Янек прав, значит, никакого настоящего долга могло и не быть. Значит, я отдал деньги людям, которые специально напоили меня и заставили подписать военный контракт.

— А почему вербовщик ничего не заметил? — спросил я, скорее у самого себя, чем у него.

Янек пожал плечами.

— Может, не захотел замечать.

Я долго молчал. Перед глазами снова возникло лицо вербовщика, его внимательный взгляд и вопрос о том, трезв ли я. Вспомнилось, как Петер уходил с писарем в соседнюю комнату и как после этого все вопросы словно сами собой решились. Тогда я не придал этому значения. Теперь же каждое воспоминание казалось частью чего-то заранее устроенного.

— Можно отказаться? — спросил я наконец. — Если меня обманули?

Янек посмотрел на меня с удивлением.

— Ты уже подписал?

— Да.

— Тогда не знаю. Наверное, можно жаловаться. Только кому?

Я тоже не знал. У отца были знакомые в городе, Йост Альбрехт мог бы помочь, но все они остались далеко, за стенами сборного двора. Я не понимал, имею ли право уйти отсюда, и боялся, что попытка вернуться в город будет считаться побегом.

Пожилой мужчина напротив прислушался к нашему разговору. У него были седые усы, обветренное лицо, а на коленях лежал аккуратно сложенный солдатский плащ. Наконец он негромко сказал:

— Если контракт уже принят и тебя внесли в списки, самовольно уходить нельзя. Сначала разберись через начальство.

— А если начальство не станет слушать? — спросил я.

Мужчина посмотрел на меня усталыми глазами.

— Тогда ищи другое начальство. Только не вздумай бежать. За дезертирство наказывают серьёзно, а если решат, что скрываешься, могут начать расспрашивать и родню.

При упоминании семьи у меня снова сжалось сердце.

— И что, могут повесить? — тихо спросил Янек.

— Могут, — ответил мужчина. — Смотря за что и при каких обстоятельствах. Не всякого беглеца вешают, но лучше не проверять.

Я посмотрел на городские ворота, видневшиеся за краем двора. Ещё утром я мог свободно ходить по улицам Келльбрука, выбирать ленту для Анны и думать о возвращении домой. Теперь же даже дорога до купеческого двора казалась недоступной.

К нашей повозке подошёл солдат с длинным списком и начал перекличку. Услышав «Бреннер, Матиас», я назвал себя; перо царапнуло бумагу. Затем отозвались Янек, пожилой мужчина и остальные. Солдат пересчитал нас, проверил крепления и велел вознице готовиться к отправлению.

Лошади тронулись не сразу. Сначала пришлось пропустить другую повозку, затем кто-то из новобранцев вспомнил, что оставил мешок возле стены, и начал громко требовать остановить обоз. Солдат выругался, разрешил ему сбегать за вещами и пригрозил, что больше никого ждать не станет. Я смотрел на эту суету с болезненной завистью. У того человека был хотя бы мешок, ради которого можно было попросить задержку. У меня же оставались целая телега и две лошади, но никто не собирался выпускать меня за ними.

Наконец обоз двинулся.

Мы выехали со сборного двора, миновали несколько узких улиц и направились к северным воротам. Келльбрук постепенно оставался позади. Я видел знакомую башню ратуши, крыши складов возле пристани, длинные мачты барж над рекой. Где-то там находился купеческий двор Альбрехта, где стояла наша телега, а в запираемом помещении лежали мои вещи и дорожный мешок, собранный матерью.

Я попытался представить, что скажет отец, когда узнает о случившемся. Наверное, сначала рассердится, потом поедет в город разбираться. Но даже если он найдёт мошенников и заставит их вернуть деньги, что будет с контрактом? Вербовщик ведь видел мою подпись. Я сам произнёс, что понимаю срок службы, и никто не держал меня за руку, когда я писал своё имя.

От этой мысли становилось ещё хуже. Меня обманули, но последнюю черту я всё равно переступил сам.

За городом дорога пошла между невысокими холмами. Повозка покачивалась на неровностях, колёса глухо стучали по камням, а новобранцы постепенно затихали, устав от разговоров. Янек сидел рядом, придерживая свой узел, и время от времени поглядывал на меня, словно хотел что-то сказать, но не находил подходящих слов.

Вскоре мы проехали мимо старой виселицы, стоявшей на небольшом возвышении у дороги. На перекладине висели два потемневших тела. Ветер слегка раскачивал их, а возле столбов сидели вороны, которые лениво поднялись в воздух при приближении обоза.

Я отвернулся. Прежде мне доводилось видеть казнь только издалека, когда отец возил меня в город на ярмарку. Тогда мать заранее велела не задерживаться возле площади, и я почти ничего не разглядел. Теперь виселица стояла рядом: были видны верёвки, тёмная одежда и неподвижные ноги казнённых.

— За что их? — спросил кто-то из новобранцев.

Пожилой мужчина пожал плечами.

— Кто знает. Воровство, разбой, убийство. Может, и дезертиры. На дороге всяких вешают.

Я смотрел на свои руки, лежавшие на коленях. Они всё ещё были испачканы чернилами после подписи, а на пальцах виднелись старые мозоли от работы на мельнице. Я вдруг подумал, что эти руки ещё вчера перебирали мешки с мукой, проверяли вес и держали вожжи наших лошадей. Теперь же они принадлежали солдату, который даже не знал, куда его везут.

Мне хотелось плакать, но я стыдился делать это при чужих людях. Я сжал кулаки, опустил голову и долго смотрел на доски повозки, пока виселица не осталась далеко позади.

К вечеру мы остановились возле придорожного постоялого двора, где обоз должен был переночевать. Солдаты приказали нам помочь разгрузить часть припасов, затем выдали каждому по куску хлеба и миске горячей похлёбки. Я ел медленно, почти не чувствуя вкуса. Голова всё ещё болела, хотя уже не так сильно, как утром, а тело ныло от долгой тряски.

Янек устроился рядом со мной на низкой скамье под навесом. Он съел свою порцию быстро, затем аккуратно завернул оставшийся хлеб в кусок ткани и спрятал в узел.

— Ты домой напишешь? — спросил он после некоторого молчания.

— Напишу, — ответил я.

— Как только разрешат.

— Правильно. Пусть знают, где ты.

Я посмотрел на него.

— А ты почему записался?

Янек провёл ложкой по дну пустой миски. Потом сказал, что дома у него остались мать и младшая сестра, а работы почти не было. После последних войн многие хозяйства разорились, поля стояли заброшенными, и даже те, кто хотел наняться, редко находили постоянное место. Военная служба обещала ему еду, одежду и жалованье, часть которого можно было отправлять семье.

— Двадцать лет — долго, — заметил я.

— Долго, — согласился Янек. — Но если останусь дома, может, через год уже нечего будет есть.

Он говорил без жалоб, будто речь шла о погоде или цене зерна. А я вспомнил наш дом: тёплую постель, полную кладовую, семью и любимую работу. Мне никогда не приходилось выбирать между голодом и солдатской службой. Янеку пришлось.

— Ты хоть знаешь, куда нас отправят? — спросил я.

— Говорят, в седьмой вспомогательный легион, — ответил он. — Но это я от солдат слышал. Может, и неправда.

Название мне ничего не говорило, и расспрашивать я не стал.

Мы замолчали. Над двором темнело небо, возле конюшни фыркали лошади, а из кухни доносился запах варёной капусты и жареного лука. Вокруг нас разговаривали другие новобранцы, кто-то смеялся, кто-то ругался из-за потерянной вещи, но я почти не прислушивался.

Мне хотелось оказаться дома. Не завтра и не через неделю, а прямо сейчас: войти во двор, услышать шум мельничного колеса, увидеть отца возле телеги и мать на кухне. Хотелось, чтобы Грета снова поддразнила меня за какую-нибудь глупость, чтобы Лотта и Эмма поссорились из-за ложки, а Мина потребовала сказку перед сном. Даже обычная утренняя работа, которую я иногда ненавидел за ранний подъём и тяжёлые мешки, теперь казалась чем-то необыкновенно дорогим.

Я вспомнил Анну. Она ждала синюю ленту к празднику, а я даже не успел её купить. Наверное, через несколько дней она начнёт спрашивать, почему я не вернулся из города. Потом узнает, что меня забрали в армию, и решит, будто я сам захотел уехать. Мне стало больно от этой мысли, но я не знал, как объяснить ей всё случившееся. Даже самому себе я пока не мог объяснить, почему позволил довести дело до подписи.

— Матти, — негромко позвал Янек.

Я поднял голову.

— Что?

— Ты всё время молчишь. Если хочешь, можешь рассказать ещё раз, как всё было. Может, что-нибудь вспомнишь.

Мы познакомились всего несколько часов назад, а он уже говорил со мной спокойнее и добрее, чем кто-либо за этот страшный день. Я был ему за это благодарен.

Я рассказал ему всё, что помнил. Про удачную торговлю, про Конни, про трактир и двух незнакомцев, которые угощали нас пивом. Про кости, про бумагу с долгом, про вербовщика, который спрашивал, трезв ли я. Янек слушал внимательно, почти не перебивая, а когда я закончил, долго сидел молча.

— Похоже, они заранее знали, что делают, — сказал он наконец. — Но доказать будет трудно.

— Думаешь, отец сможет что-нибудь сделать?

— Не знаю. Может, если найдёт тех людей. Или если у него есть знакомые в городе.

У отца действительно были знакомые, и Йост Альбрехт наверняка поможет ему разобраться. Но я всё меньше верил, что это изменит моё положение. Контракт лежал где-то в вербовочной конторе, моё имя уже внесли в списки, а завтра обоз повезёт нас дальше.

— Я не хочу, чтобы из-за меня у семьи были неприятности, — сказал я после долгой паузы.

Янек посмотрел на меня.

— Тогда напиши им. Пусть знают, что ты жив и где служишь. А там видно будет.

Он говорил просто, без попыток утешить или убедить, что всё обязательно закончится хорошо. Мне это понравилось. Я не нуждался в обещаниях, которым сам не мог поверить.

Позднее нас уложили спать в большом сарае, где на полу была расстелена солома. Я выбрал место у стены, положил под голову свёрнутую куртку и долго лежал с открытыми глазами. В темноте слышалось тяжёлое дыхание людей, шорох соломы и редкие шаги солдата, обходившего двор. Где-то за стеной скрипела дверь конюшни, а снаружи шумел ветер.

Я пытался представить следующие двадцать лет, но не мог. Слишком огромным казался этот срок. Я не знал, кем стану через год, не говоря уже о двадцати. Не знал, научусь ли держать оружие, придётся ли мне воевать и смогу ли когда-нибудь вернуться домой. Всё, что ещё вчера представлялось ясным и понятным, теперь исчезло, оставив после себя только страх и тяжёлое чувство вины.

И всё же одна мысль постепенно становилась твёрже остальных. Я не мог сейчас вернуться домой, не мог отменить подпись и не мог заставить мошенников вернуть деньги. Но мог хотя бы постараться не навлечь на семью новых бед. Если военные законы действительно так суровы, как говорил пожилой новобранец, то побег лишь ухудшит положение. Отец, возможно, сумеет что-то выяснить, но до тех пор мне придётся делать то, что требуют.

Я повернулся на бок и закрыл глаза.

Завтра нас повезут дальше. Я не знал, куда именно, и от этого было страшно. Но лежать здесь и ждать, пока кто-нибудь решит мою судьбу за меня, казалось ещё хуже.

Мне оставалось учиться жить с тем, что произошло.

А утром, когда снова запрягут лошадей и солдат начнёт перекличку, я поднимусь вместе с остальными и назову своё имя.

Матиас Бреннер.

Теперь — новобранец Конфедерации.