Серые Цапли. Новобранец

Глава пятая. Двадцать лет

В трактире было жарко. После вечерней прохлады улицы воздух показался мне тяжёлым, почти неподвижным, пропитанным запахами пива, жареного лука, мокрой шерсти и дыма. Под потолком темнели балки, с которых свисали связки сушёных трав, а вдоль стен тянулись длинные столы, отполированные локтями и кружками до тусклого блеска. У стойки толпились возницы, несколько мастеровых в кожаных фартуках спорили о чём-то возле очага, а из дальнего угла доносились смех и частый стук костей по деревянной доске.

Конни уверенно направился к хозяину, словно бывал здесь каждую неделю. Я последовал за ним, стараясь не задевать плечами сидевших у прохода людей. В наших деревенских трактирах обычно находилось не больше двух-трёх столов, и даже по праздникам я знал почти каждого посетителя. Здесь же никто не обращал на нас внимания. Люди разговаривали, ели, пили, ссорились и мирились, а мы могли затеряться среди них так же легко, как среди покупателей на городском рынке.

— Две кружки светлого, — объявил Конни, положив на стойку несколько медных монет.

Хозяин, грузный мужчина с красным лицом и закатанными до локтей рукавами, окинул нас быстрым взглядом.

— Вы откуда такие молодые?

— Из Липовиц, — ответил Конни. — Муку привезли Альбрехту. Сегодня удачно продали.

— Значит, деньги есть, — заметил хозяин, пододвигая кружки.

— Не настолько, чтобы угощать весь трактир, — сказал я.

Хозяин хмыкнул, сгреб монеты и отвернулся к другому посетителю. Мы нашли свободное место за длинным столом возле стены. Конни поставил передо мной кружку, уселся напротив и с удовольствием оглядел зал.

— Вот теперь можно считать, что мы побывали в Келльбруке, — объявил он. — А то приехали бы, разгрузили муку и сразу домой. Даже рассказать нечего.

Я попробовал пиво. Оно оказалось холоднее, чем я ожидал, с приятной горечью, хотя после нескольких глотков во рту остался непривычный дрожжевой привкус. Дома отец иногда позволял мне выпить немного разбавленного пива за ужином, но целую кружку я получал редко. Конни, судя по тому, как быстро он принялся пить, тоже не слишком часто сидел за трактирным столом на собственные деньги.

Поначалу мы просто разговаривали. Вспоминали дорогу, подсчитывали, сколько отец выручил сверх первоначальной цены, и спорили, что я должен буду рассказать дома в первую очередь. Конни советовал начать с того, как меня назвали мастером у городских ворот, и уверял, что Грета непременно станет величать меня господином купцом до конца осени. Я предложил ему сперва придумать, как объяснить мастеру Отто, почему он вернулся с дороги с пустым кошельком, и он признал, что это обстоятельство несколько портит праздник.

Потом к нам подсел незнакомый мужчина.

Он был не старым, но заметно старше нас, лет тридцати, с широким загорелым лицом и аккуратно подстриженной рыжеватой бородой. На нём была добротная куртка из тёмной ткани, слегка потёртая на локтях, а на поясе висел небольшой нож в простых ножнах. Мужчина поставил на стол кружку, спросил, не занято ли место, и, получив разрешение, уселся рядом с Конни.

— Слышал, вы сегодня Альбрехту муку продали, — сказал он после нескольких минут молчания. — Хорошее дело. Старик Йост просто так деньги не раздаёт.

Я удивился, что незнакомец знает о нашей торговле, но потом вспомнил, сколько людей работало на купеческом дворе и как охотно Конни со всеми разговаривал.

— Он заплатил по договору, — ответил я.

— Тем более хорошо. Договориться с купцом — одно, получить с него деньги — другое.

Мужчина улыбнулся и представился Петером. Фамилии он не назвал, а я не стал спрашивать. Он рассказал, что занимается перевозками, иногда сопровождает грузы по реке, а иногда ездит с обозами в соседние города. По его словам, Келльбрук за последние дни наполнился военными снабженцами, и потому работа находилась почти для каждого, у кого имелись крепкие руки и хоть немного смекалки.

— Только и цены выросли, — заметил он, покачивая кружкой. — На пристани теперь за простой телеги столько берут, будто она из серебра сделана.

Конни немедленно принялся рассказывать, как мы разгружали муку и сколько времени пришлось ждать у городских ворот. Петер слушал внимательно, иногда задавал вопросы, а затем похвалил нас за то, что не побоялись отправиться в город без старших.

Мне было приятно это слышать. После целого дня, проведённого за работой и расчётами, хотелось, чтобы кто-нибудь признал: мы действительно справились с серьёзным поручением. Поэтому я не стал возражать, когда Петер предложил заказать ещё по кружке за его счёт.

— За удачную торговлю, — сказал он, поднимая свою.

Мы чокнулись, и я сделал большой глоток.

К нашему столу подошёл второй мужчина. Он был повыше Петера, худощавый, с длинным лицом и светлыми усами. На правой руке у него недоставало кончика мизинца, что я заметил, когда он взял кружку. Петер приветствовал его как старого знакомого и подвинулся, освобождая место.

— Это Ганс, — объяснил он нам. — Человек, который однажды умудрился проиграть собственные сапоги, а потом выиграть их обратно вместе с сапогами того, кто их у него забрал.

Ганс рассмеялся и махнул рукой.

— Не слушайте его. Он любит рассказывать половину истории, а вторую придумывает по дороге.

Они принялись вспоминать какую-то поездку в верховья реки, где их обоз будто бы застрял на три дня из-за обрушившегося моста. Я слушал с интересом. Они говорили о местах, которых я никогда не видел, о больших городах, дорогах через горы, речных пошлинах и людях, умевших за один вечер проиграть больше денег, чем наша мельница приносила за месяц.

Конни тоже увлёкся. Он расспрашивал их о плотницкой работе в других городах, и Ганс уверял, что хороших мастеров охотно нанимают везде, особенно там, где строят новые укрепления и склады. Петер добавил, что армейские подрядчики платят неплохо, хотя и требуют закончить работу в срок. Мне показалось, что эти двое знают едва ли не всех купцов и возниц на реке, и я даже подумал, что отец, наверное, нашёл бы с ними общий язык.

Кружки между тем пустели и снова наполнялись. Я не сразу заметил, что Петер заказывает пиво чаще, чем мы собирались. Всякий раз, когда я отказывался, он отмахивался, говорил, что за хорошие дела нужно пить, пока они ещё свежи в памяти, и ставил передо мной новую кружку. Конни несколько раз смеялся, что я скоро начну говорить как настоящий городской купец, но сам пил заметно медленнее.

Поначалу мне было весело. Шум трактира перестал казаться оглушительным, разговоры за соседними столами сливались в приятный гул, а шутки Петера и Ганса смешили сильнее, чем следовало. Я рассказывал о мельнице, о том, как отец учил меня вести счета, и даже вспомнил утренний спор с крестьянином. Петер слушал, широко улыбаясь, и время от времени повторял, что из меня выйдет толковый хозяин.

Я говорил всё громче, слова путались, а Конни раз за разом просил меня понизить голос. Он уже не смеялся над моими шутками и то и дело поглядывал на дверь.

— Матти, хватит тебе, — сказал он, когда Петер снова подозвал трактирного слугу. — Нам завтра рано вставать.

— Да я почти ничего не выпил, — возразил я, хотя язык уже слушался меня хуже обычного.

— Вот именно, — ответил Конни. — Идём.

Он поднялся и взял меня за плечо, но Петер тут же рассмеялся.

— Куда же вы так рано? Парень впервые удачно поторговал, а ты его домой тащишь, словно жена сердитого сапожника.

— Мы договорились ненадолго, — упрямо сказал Конни.

— Ещё немного посидим, — попросил я. — Завтра всё равно никуда не спешим.

Конни нахмурился и хотел что-то сказать, но я не дал ему вставить слово. Чего он сердится? Вечер ведь складывался замечательно: новые знакомые веселились, а до утреннего отъезда оставалась целая ночь.

Ганс тем временем достал из кармана небольшой кожаный стаканчик и высыпал на стол несколько игральных костей.

— Раз уж сидим, можно немного развлечься, — предложил он. — По медяку за бросок, не больше.

Я никогда особенно не любил азартные игры. В деревне парни иногда играли в кости на праздниках, но обычно ставили орехи, пуговицы или мелкие монеты. Отец не одобрял подобные развлечения и говорил, что человек, который надеется разбогатеть броском костей, рано или поздно останется без штанов. Я вспомнил его слова и хотел отказаться, но Петер уже пододвинул ко мне несколько медяков.

— Попробуй. Сегодня твой день, может, удача и здесь не отвернётся.

— У меня свои есть, — ответил я и полез за кошельком.

Конни резко положил ладонь на стол.

— Матти, не надо.

Я посмотрел на него с раздражением.

— Да это всего один медяк.

— Один, потом второй. Ты уже плохо соображаешь.

Последние слова особенно задели меня. Мне показалось, что он нарочно выставляет меня маленьким перед взрослыми мужчинами, которые весь вечер относились ко мне как к равному. Я оттолкнул его руку и положил монету на стол.

— Я сам решу, — сказал я, стараясь произнести слова как можно отчётливее.

Конни откинулся на спинку скамьи. Он выглядел сердитым и одновременно встревоженным, но я предпочёл не замечать этого.

Первый бросок оказался удачным. Ганс присвистнул, Петер хлопнул меня по плечу, а передо мной легли ещё несколько монет. Я рассмеялся и предложил сыграть снова. Во второй раз я тоже выиграл, хотя уже с трудом понимал, какие именно числа считаются хорошими. Петер объяснял правила, Ганс кивал, а я следил за костями, которые то и дело расплывались перед глазами.

Потом мне принесли ещё выпить.

Я помню, как Конни снова наклонился ко мне и сказал, что пора уходить. Помню его руку на моём плече и раздражение, с которым я пытался от неё избавиться. Потом он что-то спросил у Петера, тот ответил слишком быстро, и они начали спорить. Слова доносились словно издалека, хотя оба сидели рядом.

— Я сейчас вернусь, Матти, — сказал Конни, когда я наконец повернулся к нему. — Слышишь? Никуда не уходи.

— Куда ты? — спросил я.

— За помощью.

Я рассмеялся: неужели меня нужно выводить из трактира за руку? Я и сам прекрасно дошёл бы. Конни уже протискивался к выходу. У двери он обернулся, и я помахал ему, показывая, что всё в порядке.

Потом Петер предложил ещё один бросок.

Я помню кости на тёмном дереве. Помню, как Ганс что-то быстро говорил, показывая пальцем на монеты. Помню своё собственное громкое возражение и то, как Петер наклонился ко мне, успокаивающе положив ладонь на плечо.

Дальше воспоминания обрываются.

Я проснулся от холода.

Сначала мне показалось, что я лежу на мокрой земле возле мельницы. Где-то капала вода, над головой серело небо, а тело ныло так, словно я целый день таскал самые тяжёлые мешки. Я попытался повернуться на бок и тут же почувствовал, как к горлу подкатывает тошнота. Голова раскалывалась от боли, во рту было сухо, язык казался распухшим и чужим.

Я лежал на деревянной скамье во дворе, окружённом высокими стенами. Возле одной из них стояли пустые бочки, у другой валялись сломанные ящики и куча соломы. Над дверью, ведущей в большое помещение, висела знакомая вывеска с золотым петухом.

Только тогда я понял, где нахожусь.

Я сел, опираясь руками о скамью, и дождался, пока перестанет кружиться голова. Одежда была грязной, на рукаве виднелось большое тёмное пятно, а волосы слиплись от пота. Я попытался вспомнить, как оказался во дворе, но ничего не вышло. Последним ясным воспоминанием оставались кости, стучавшие по столу, и лицо Конни, который говорил, что скоро вернётся.

При мысли о друге я резко поднял голову. Его нигде не было.

Я оглядел двор, затем осторожно встал. Ноги дрожали, и мне пришлось ухватиться за край скамьи, чтобы не упасть. В животе неприятно перевернулось, я едва успел добраться до сточной канавы у стены и долго стоял там, согнувшись, пока приступ тошноты не прошёл.

Когда я наконец выпрямился, из дверей трактира вышел слуга с ведром. Увидев меня, он остановился и недовольно поморщился.

— Очнулся? — спросил он. — Ну и хорошо. А то я уж думал, придётся тебя водой обливать.

— Где мой друг? — прохрипел я.

— Какой друг?

— Конни. Был со мной вчера. Тёмные волосы, ростом немного ниже меня.

Слуга пожал плечами.

— Не знаю. Ушёл кто-то из ваших ещё вечером. А тебя потом сюда вынесли, чтобы под ногами не валялся.

— Кто вынес?

— Да те, с кем сидел. Спроси у них.

Он кивнул в сторону дверей и ушёл, не дожидаясь новых вопросов. Я остался стоять посреди двора, пытаясь понять, что произошло. Конни ушёл? Но он ведь обещал вернуться. Может, решил, что я сам доберусь до купеческого двора? Или рассердился и отправился домой один?

Последняя мысль показалась мне особенно неприятной. Я вспомнил наш разговор у моста, когда Конни увёл меня от пьяных парней, и то, как я тогда обвинил его в трусости. Неужели он и сейчас просто испугался неприятностей и оставил меня одного?

Я не хотел в это верить. Мы дружили столько лет, что я мог бы пересчитать по пальцам дни, когда не видел его. Конни иногда поступал глупо, много болтал и любил дразнить меня, но прежде никогда не бросал в беде. Правда, сейчас я ещё не понимал, насколько серьёзной была моя беда.

Я вошёл в трактир.

Внутри было почти пусто. Дневной свет проникал через открытые ставни, освещая столы, на которых ещё оставались пятна от вчерашнего пива. Несколько слуг подметали пол и собирали посуду. Возле дальнего окна сидели Петер и Ганс. Перед ними стояли кружки, но оба выглядели трезвыми и бодрыми, словно вчерашний вечер не оставил на них ни малейшего следа.

Увидев меня, Петер поднялся.

— Вот и наш счастливчик, — сказал он, но улыбка на его лице вышла какой-то натянутой. — Как голова?

Я остановился возле стола.

— Плохо. Где Конни?

Ганс коротко усмехнулся.

— Твой приятель? Удрал вчера, как только дело запахло жареным.

— В каком смысле?

Петер бросил на него быстрый взгляд и жестом предложил мне сесть.

— Присядь, парень. Разговор у нас неприятный.

Я неохотно опустился на скамью. Голова болела так сильно, что мне хотелось закрыть глаза и больше ничего не слышать. Петер пододвинул ко мне кружку воды, и я выпил почти половину одним глотком.

— Что случилось? — спросил я.

Ганс положил на стол кожаный стаканчик с костями.

— Случилось то, что ты вчера проиграл больше, чем можешь заплатить.

Я смотрел на него, не понимая.

— Сколько?

Он назвал сумму.

Несколько мгновений я молчал, пытаясь сообразить, не ослышался ли. Названных денег хватило бы на покупку хорошей упряжи, ремонт части мельничного оборудования и ещё осталось бы на несколько месяцев работы. У меня никогда не было таких денег, даже близко.

— Это невозможно, — сказал я наконец. — Я ставил по медяку.

— Сначала, — ответил Ганс. — А потом ставки выросли. Ты сам предложил.

— Я не мог.

— Мог, — резко сказал он. — И предложил. Свидетели есть.

Я перевёл взгляд на Петера, надеясь, что тот рассмеётся и объяснит, что всё это неудачная шутка. Но Петер только тяжело вздохнул и покачал головой.

— Я пытался тебя остановить, Матти. Ты был пьян, спорил, кричал, что сегодня удача на твоей стороне. Ганс не хотел продолжать, но ты настоял.

Я попытался вспомнить хоть что-нибудь после последних бросков, однако перед глазами возникали лишь обрывки: чья-то рука, кости на столе, громкий смех. Ни одной ясной картины.

— Но у меня нет таких денег, — произнёс я, чувствуя, как начинает дрожать голос.

Ганс наклонился вперёд.

— Значит, придётся искать. У твоего отца мельница, верно? Дом, земля, лошади. Не бедные люди.

При упоминании семьи мне стало холодно, хотя в трактире было тепло.

— Это не мои деньги, — ответил я. — И мельница не моя.

— Пока не твоя, — заметил Ганс. — Но отец за сына отвечает. Особенно когда сын влезает в долги.

Я не знал, правда ли это. Отец много рассказывал о торговых договорах, залогах и долговых расписках, но я никогда не слышал, чтобы проигрыш в кости мог перейти на семью без её согласия. Однако Ганс говорил с такой уверенностью, что мне стало страшно спорить.

— Я ничего не подписывал, — сказал я, ухватившись за единственную мысль, которая казалась мне надёжной.

Ганс достал из-за пазухи сложенный лист бумаги и развернул его передо мной. На листе были записаны какие-то суммы, несколько имён и неровная подпись, похожая на мою. Я наклонился ближе, пытаясь разобрать буквы. Подпись действительно напоминала ту, которой я пользовался в книгах учёта, но отдельные линии были кривыми, словно рука не слушалась.

— Вот твоя подпись, — сказал Ганс. — И свидетели есть.

Я долго смотрел на бумагу. Не мог вспомнить, как писал своё имя, и от этого становилось ещё страшнее. Мне хотелось потребовать объяснений, позвать городского писаря, найти Конни или хотя бы добраться до Йоста Альбрехта. Но стоило представить, как купец узнает, что сын Генриха Бреннера напился в трактире и проиграл целое состояние, как лицо начинало гореть от стыда.

Петер, словно угадав мои мысли, наклонился ближе.

— Послушай, Матти. Я понимаю, что ты молодой и вчера немного перебрал. Никто не хочет губить тебе жизнь из-за одной глупости. Давай подумаем, как всё уладить.

Ганс недовольно фыркнул.

— Улаживать он будет за свой счёт? Мне деньги нужны.

— Дай человеку прийти в себя, — спокойно ответил Петер. — Не видишь, что ли, в каком он состоянии?

Я благодарно посмотрел на него. На фоне сердитого Ганса он казался единственным человеком, готовым мне помочь.

— Что мне делать? — спросил я.

Петер помолчал, словно обдумывая трудную задачу.

— Есть один способ, — сказал он наконец. — Не лучший, конечно, но другого я сейчас не вижу.

Ганс отвернулся к окну, а Петер продолжил:

— В городе набирают добровольцев. За долгий контракт дают аванс — сразу несколько месяцев жалованья. Сумма приличная. Если записаться сегодня, можно получить деньги до вечера.

Я уставился на него.

— В армию?

— Да. Ты парень крепкий, здоровый, грамотный. Такие там нужны. Сначала, может, определят в обоз или на склады, а потом, если захочешь, переведут куда-нибудь ещё.

— Но я не хочу в армию.

Петер сочувственно развёл руками.

— Понимаю. Только долг сам себя не заплатит.

Ганс снова повернулся к нам.

— Мне всё равно, где он возьмёт деньги. Пусть хоть мельницу продаёт. Но сегодня я хочу получить своё.

— Успокойся, — сказал Петер, затем снова обратился ко мне. — Если получишь аванс, я поговорю с Гансом. Он согласится взять эти деньги и забыть об остальном. Правда, Ганс?

Тот помолчал и нехотя кивнул.

— Если всё сегодня. И чтобы больше я его не видел.

Я сидел неподвижно, пытаясь осмыслить услышанное. Военная служба казалась чем-то далёким, почти не имеющим отношения к моей жизни. Ещё вчера я смотрел на солдат у пристани и думал, что никогда не захочу оказаться на их месте. А теперь двое незнакомых мужчин уверяли меня, что это единственный способ спасти семью от разорения.

— А сколько служить? — спросил я.

Петер отвёл глаза.

— Двадцать лет, кажется. Но это не так страшно, как звучит. Солдаты получают жалованье, кормёжку, одежду. Многие потом обзаводятся землёй или хорошим ремеслом.

Двадцать лет.

Я попытался представить такой срок. Мне было пятнадцать. Через двадцать лет исполнится тридцать пять — почти столько же, сколько сейчас отцу. К тому времени Грета давно выйдет замуж, Лотта и Эмма станут взрослыми, а Мина, которая ещё вчера просила меня рассказать сказку, возможно, сама будет растить детей.

И всё это время я буду где-то далеко.

— Я не могу, — сказал я, чувствуя, как к горлу подступает тошнота. — У меня дома семья. Отец ранен, я должен помогать.

Ганс ударил ладонью по столу.

— Тогда веди меня к отцу. Пусть он платит.

Я вздрогнул. Петер немедленно положил руку ему на плечо.

— Не надо так. Парень и без того перепуган.

— А мне что делать? Ждать, пока он вырастет?

Они продолжали спорить, но до меня едва доносились слова. Перед глазами стояли мельница, отец с перевязанной ногой, мать над книгой расходов, сёстры, которым обещали новые платья к зиме. Я видел, как чужие люди входят в наш двор и требуют деньги, которых нет; как отец пытается спорить, а мать пересчитывает последние монеты. И как Грета смотрит на меня, не понимая, что я натворил.