Маленькая песчинка, которой ничего не нужно

После тяжелого трудового дня возвращаясь домой и уже предвкушая получаемое наслаждение от отдыха, я вдруг вспомнил о своем товарище детства, который заболел чахоткой. Вначале появления этой мысли мне стало больно на душе за моего друга, и я захотел его проведать. Но желание отдохнуть после трудового дня пересилило мое внутреннее чистое побуждение проявить жалость. Я преодолел себя и пошел домой, внутренне закрыв глаза на мое возникшее неприятное состояние тем, что я скоро буду отдыхать. Но у меня никак не получилось оторвать от себя назойливую мысль о том, что я поступаю неправильно. Это была даже не мысль, скорее чувство, какое-то высшее чувство, временами посещающее всех людей, нарушение требований которого ведет к нравственной тошноте к самому себе.

Как много раз я насильно не слушал этот внутренний добрый и чистый зов. В этот раз мне не составило особого труда приглушить его самыми низкими требованиями моего тела – едой и отдыхом. Стыдно признаваться, но я не посетил своего друга только по этим причинам.

Вернувшись домой, я по обыкновению занялся привычными делами. Наконец улегшись спать, я закрыл глаза в надежде крепко уснуть и легко позабыть все заботы минувшего дня. Только я сладко задремал меня вновь с новой силой посетило то неприятное чувство. Я не мог дальше безнаказанно лежать на месте: меня начало крутить из стороны в сторону. «Не проведал я его, – сказал я сам себе в надежде усмирить внутреннее состояние, – и что теперь?» Но только проговорив в своей голове эти слова, мне самому стало тошно от того, что я сказал. Только я признал за собой неправоту и перестал оправдываться, это назойливое чувство как водой смыло. Но его сразу же заменила труднейшая внутренняя работа. Я точно стал взвешивать свою жизнь, но не так как прежде и по обыкновению это делают люди, видя себя в центре своей жизни, а как бы со стороны, глазами прохожего. «Как я, однако, жалок» – сразу подумал я. Это было такое искреннее признание своей ошибки, что мое тело затрепетало от удовлетворенности. Самое занятное для меня в этом моменте состоит в следующем наблюдении. Я нисколько не стал дальше думать о себе и своей жизни. Я вспомнил о своем друге и меня ужаснуло его положение. Я не мог представить, как это быть больным чахоткой. «Я хоть и жалок, но я живу, а его жизнь подходит к концу» Мне стало его до того жалко, что я не мог дальше спокойно лежать на кровати. Я встал и начал ходить по комнате, взволнованно обдумывая его печальное положение. Я не мог найти себе место, мне прямо сейчас хотелось посетить его и разделить его страдания! Но этого было невозможно сделать. Всю ночь до самого утра я не спал, все обдумывая жизнь этого человека. Я ждал, мечтал, да что там, лелеял о встрече с ним больше всего на свете. Ничего не существовало для меня более важного чем его жизнь в эти минуты. Промучившись до того времени, когда можно было посещать больных, я стремглав направился к нему.

За все время ночи я не один раз успел представить свое появление в палате, первую нашу встречу и мои слова. Все было готово. Но я чувствовал, что это будет не так искренне, как это было ночью: чувства угасли, братский пыл сменился необъяснимой тревогой. С приближением к нему моя уверенность и желания стремительно гасли с каждым новым шагом, ноги переставали слушаться меня и готовы были в любое мгновение отказать. Не могу объяснить такое странное мое физическое и внутреннее состояние. Но оно несколько пугало меня.

Подойдя к двери палаты, я остановился и замер как вкопанный намертво столб. Казалось ничто на свете было неспособно продвинуть меня ни на метр. Я уже готов был свернуть назад, но дверь не по моей воли открылась и свет из окна заставил меня прищурить глаза и пройти вперед. Я зашел в палату.

В комнате стоял отвратительный, чрезвычайно удушливый запах лекарств. Бегло осмотревшись по сторонам, я не сразу заметил моего товарища. Стараясь как будто найти что-то важное для меня, я осмотрел всю палату так и не остановившись глазами ни на одном из предметов, находившихся в ней. Но зато мой взгляд окончательно сосредоточился, к моему великому удивлению, на довольном, улыбающимся лице моего друга. Я немного сконфузился, потеряв дар речи, нисколько не ожидая такой реакции от смертельно больного человека. В одно мгновение я забыл всю заготовленную заранее речь, стоя в нерешительности у самого порога.

Мое такое неопределенное состояние перебил спокойный, веселый голосок моего друга.

– Не может быть! Вот кого точно не ожидал сегодня увидеть! Подходи ко мне, дорогой, садись, кусаться не буду, – ласково улыбнулся он, указывая рукой на ближайший стул. Я обратил внимание на его худощавую, побледневшую руку. Было заметно, что он прилагал большие усилия, чтобы сделать это движение. Я словно провинившийся подошел к нему, не зная правда, как надобно вести себя в таких ситуациях. Мой друг, точно подметив такое мое состояние, взялся первым начать разговор. Вместо того, чтобы я его подбадривал, произошло совсем обратное.

– Ты знаешь, что болезнь моя неизлечима. Мне осталось не долго жить. Как часто лежал я на этой самой кровати много и безостановочно думая о своем здоровье, воображая свои больные органы. Я желал только, чтобы мои страдания быстрее прекратились. Но мысль о неизбежной кончине невыносимо давила на меня. Страх с каждой проведенной минутой здесь увеличивался во мне, я не мой найти себе место. Иногда мне казалось, что все это сон, бредни сумасшедшего, что болезнь могла настигнуть кого угодно, но только не меня! Я плакал навзрыд от тяжелого сожаления, что все это не сон, что я болен и скоро умру. Я как никогда чувствовал себя одиноким человеком. Мне было очень жалко себя… Никто, ни одна человеческая душа не могла понять, услышать и помочь мне. Никто не был в силах заглянуть в мою душу и прочувствовать всю ту ужасную боль. Никто меня не мог успокоить и ублажить. Впервые в жизни я осознал страшную истину, – я здесь совершенно один. Я постоянно, безостановочно кого-то осуждал за такую ужасную несправедливость, но в глубине души чувствовал совершенную необъяснимость своей болезни. Я хочу жить, радоваться жизни, а я умираю! Как много я еще хотел сделать и испробовать. Но все это оказалось пустым в один момент… Вся жизнь людей, с их радостями и увеселениями показалась мне до отвращения однообразной и бессмысленной. Все, что ранее мне нравилось, что я любил, к чему стремился и ценил, все это оказалось мне омерзительным. Что более этого, все это точно издевалось надо мной своим существованием. Ведь я ухожу, а это все остается. Не справедливо!.. Мне казалось, что все это чья-то злая шутка и мне скажут, что на самом деле все это ложь, что я здоров, могу вернуть свою прежнюю счастливую жизнь, с ее повседневными заботами и маленькими радостями… Как же долго я страдал, каждый день был мучительным до внутреннего изнеможения. Я словно сумасшедший метался из стороны в сторону, не находя себе места не то, что в этой тесной комнате, – я не находил себе места в своем теле, мне точно хотелось вырваться с него, оно меня как будто сковывало, мешало.

– Но потом я посмотрел на небо. – сказал как будто заключительно мой друг и посмотрел в окно.

В этот момент я, почему-то, сильнее обычного сконцентрировался на его лице, желая различить на нем то невыразимое, отягощающее душу чувство печали, которое испытывал я в данную минуту. Прочитав по моим глазам чувство сострадания, мой друг почему-то жалобно улыбнулся.

– Как же мне знакомо это выражение печали на твоем лице. Все приходящие сюда точно так же смотрят на меня, когда узнают, что мне осталось жить немного. Но ни один человек не смотрел на меня так, когда я жил в полном неведении. Вот тогда я действительно был жалок и беспомощен. Люди меня сейчас жалеют. А за что меня жалеть то? Что я хорошего и доброго сделал в своей жизни? Наверное я хорошо умел скрывать, что все мои благие поступки были направлены только на мое счастье. Да, я был хорошим обманщиком и лицемером. Всех готов был оставить в дураках и умело выйти сухим из воды. Помню, что я получал особенное удовольствие, когда у меня получалось одурачить какого-то жалкого простофилю. Я чувствовал тогда себя прелестно, гордость переполняла мое существо. Как же я кичился своим умением хорошо говорить!..

Мой друг замолчал. После некоторой паузы, он снова продолжил.

– Ты думаешь хоть одна человеческая душа понимает мои истинные чувства? Даже если я их выскажу, как сейчас высказываю тебе, что довольно трудно сделать, а порой невозможно из-за несовершенства человека, – даже если я сумею точно подобрать слова и правильно их выразить, с нужной интонацией в голосе и необходимой последовательностью, как ты думаешь, мой друг, сможет ли другой человек, со своим виденьем этого мира хоть чуточку понять меня, прочувствовать точно то же, что чувствую я?.. Нисколько! Одного этого будет недостаточно, потребуется еще огромное мужество, чтобы принять все эти слова, искренность, чтобы их впустить в свое сердце, и чистота душевная, чтобы не преломить их ход, и…

Тут он на мгновение застыл в оцепенении, точно что-то – неизвестное мне – передавило ему дыхание, на секунду вырвало из тела и унесло в неизвестное мне место. Я не смел даже слово вымолвить, чтобы перебить эту благоухающую тишину. Мне казалось стыдным и неправильным даже дышать в эти секунды. Я терпеливо ожидал. Тут его глаза вдруг медленно повернулись в мою сторону, рот растянулся в добродушной улыбке, и он сказал:

– И небесная любовь, чтобы впустить их в самую сущность свою, не усомнившись ни на долю в их искренности.

После этих слов он обрывисто выдохнул, точно выпустил с себя какие-то отягощающие его душу чувства и продолжил.

– Именно поэтому я сделал вывод о том, что каждый человек одинок и обязан решать главные жизненные вопросы один… А по-другому и быть не может, – закончил он мысль, после небольшой паузы, и улыбнулся.

– Родные, любимые мне люди жалеют меня, – снова начал он, но с каким-то новым оживлением, – а я мысленно жалею их. Как представлю, что им будет больно видеть мое окаменелое, мертвое тело, так аж ком в горле появляется. И хочется плакать за них. И я плакал раньше…

Мой друг прервал свое рассуждение так резко, что его тело несколько наклонилось вперед, точно мысль, решившая немедленно остановиться, по инерции толкнула его вперед. Немного переменив положение тела, он несколько нахмурился и продолжил говорить:

– Но ведь я не могу умереть, просто так взять и бесследно пропасть. Если бы это было так, то та жизнь, которой мы с тобой жили и живем, была бы просто глупа и бессмысленна; она бы казалась только чьей-то злой насмешкой, издевательством над нами, но никак не благом и самым бесценным счастьем. А этого не может быть. Я чувствую Высший Закон, который находится одновременно во мне и, вместе с этим, везде вокруг меня, пронизывает все мое существо и все окружающее меня. Я чувствую его, осознаю его правильность. Все это необъяснимо, мой друг, все это неосязаемо и не поддается рассуждению, но, с другой стороны, я вижу его разумность. Все это стоит намного выше нашего сознания. Это истина, достигшая последнего своего предела, которую я могу только созерцать, но не понимать ее сущность. Она запечатлелась в моем сердце. Я верю в нее, и потому чувствую ее разумность.

– Надеюсь моя смерть откроет родным глаза так, как осознание ее скорого прихода открыла мне их однажды. Надеюсь они придут к пониманию самого важного в их жизни раньше, чем смерть настигнет их. Ведь самое страшное в жизни не умереть, а прожить жизнь так и не осознав себя живущим существом. Именно вечно спящее разумение в людях, которое так просит веры в него, и есть, по моему мнению, бессмысленная жизнь.

После этих слов мой товарищ глубоко вздохнул, опустив глаза, и на некоторое время погрузился в свои думы. Но потом он резко поднял взор на меня. Его глаза блестели от какой-то непонятной мне радости. Он заговорил:

– Когда тебе будет особенно трудно в жизни, все будет казаться бессмысленным и глупым, вспоминай меня и мои слова: смотри на небо и думай о том, что в тебе есть нечто большее, чем пространство всей Вселенной. Когда я смотрю на небо, на звезды, все мои суждения, желания, мечтания, проблемы и несчастья кажутся такими пустыми, а жизнь моя такой маленькой и незначительной, что не стоит даже о ней думать и беспокоиться; на душе становится сразу легче. Все, что ранее терзало меня, на что я тратил свои мысли, чувства, силы и время, теперь кажется мне неважным. Но я не жалею о потраченном, а только благодарю, потому что не было бы моих ошибок и неправильных поступков, не было бы и того что со мной случилось, не было бы меня настоящего, с моими мыслями. Приближение смерти указало мне все это. Если бы я и дальше смотрел на себя и на свою жизнь с особой внимательностью, если бы я и дальше ценил бы себя и свою жизнь больше всего на свете, я бы никогда не увидел того, что находится вне меня и моей жизни, – я бы не увидел чтó действительно важно, чтó важнее меня и моей маленькой и жалкой жизни. И с каждым днем смерть только бы больше пугала меня, медленно убивая мое тело и отравляя душу кажущейся несправедливостью.

– Только когда я смирился с тем, что я маленькая песчинка в этом мире, только я признал себя самой маленькой козявкой, намного меньшей, чем той, что известна науке, только тогда мне открылась новая, давно дремавшая во мне истина, ждавшая своего часа. Она пробудилась во мне настолько неожиданно и мгновенно, что я не смог сдерживать слез радости от ее появления. Хотелось плакать от того, что я не замечал ее в себе из-за слепоты духовной, и, вместе с этим, радоваться, что все-таки сумел найти ее. Жизнь обрела смысл. Это ее выявление было самым радостным в моей жизни. Никогда я не чувствовал такого чистого и безграничного счастья в своей душе. Свет изливался во мне, согревая все темные и мрачные уголки моего сознания. Никогда в жизни я не чувствовал такой необъятный, но не ослепляющий свет, а приятный, необходимый мне как воздух; даже больше чем воздух! В одно мгновение мне стало все понятно и просто. Я перестал в чем-либо сомневаться, перестал желать того, что мне было не нужно, стал доволен всем, что имел. В мое сознание беспрерывно поступал этот свет, чем бы я не занимался, я всегда чувствовал его тепло. Ни одна неприятная или смущающая мое сердце мысль не поступала мне в голову. Это было самым настоящим чудом и счастьем! Я точно воскрес… Не могу подобрать другое слово своему тогдашнему состоянию… – сказал мой друг, и его лицо скривилось в довольной, какой-то младенческой улыбке, щеки порозовели, а глаза, прослезившись, заблестели от неописуемого воспоминания или, вернее, вновь испытанного чувства. Переведя дыхание, он заговорил:

– Я точно всю жизнь не дышал и в одно мгновение мои легкие наполнились воздухом, таким свежим и чистим воздухом, который бывает только росистым прохладным утром. Я точно не знал тогда, что это со мной произошло и никак не мог определить этого. Я только точно знал, что это было для меня самым большим чудом и счастьем, которое только может испытать человек. Счастье чувствовать и сознавать себя разумным существом. Этот пробудившийся свет во мне стал руководить моей жизнью. Мое сознание было спокойно, ни одной лишней мысли не посещало меня. Тогда я впервые прочувствовал в себе нечто, что находится выше меня самого как человеческого существа, что никак невозможно объяснить словами. Пробудившийся свет во мне с каждым днем все четче и яснее указывал на одно место в моей душе. Вначале я смутно понимал, что это за место, что именно оно означает, пока в один момент не сделал какое-то пустяковое дело другому человеку. Я помог незнакомому мне больному, совершенно позабыв в тот момент о себе и своей болезни. Это было впервые за то долгое время, что я нахожусь здесь. Мне стало жалко не себя, а другого человека! Именно в этот момент это место проявило себя, мне стало тепло в груди.

После этих слов мой друг нежно погладил себя по груди, радостно улыбаясь.

– То, что я испытал, мы привыкли называть любовью. Но знаешь, это была любовь не та, которую мы привыкли себе понимать. Это какая-то высшая любовь, которая сближает нас, говорит, что вместе мы будем счастливее, что так правильно и нужно нам. На правильность этого мне указал именно тот внутренний пробудившийся свет, который есть в каждом человеке. Это свет, который светит ярче любой звезды. Когда мы смотрим на солнце, у нас глаза болят. Также и здесь. Нам не нужно смотреть на свет, а только на то направление, на которое он указывает. Он светит, чтобы мы, люди, видели куда идти, чтобы мы не заблудились в суматохе нашей кипящей и бурлящей жизни. Когда я внимаю этому свету, у меня ничего не болит, и я не боюсь умереть. Больше этого всего я понял, что не умру. Я настолько убедился в истинности этого, что мне не страшно расстаться с этой жизнью, потому что я знаю, что все будет хорошо, потому что я вечен.

Возвращаясь домой после посещения моего друга, я чувствовал себя как будто раздвоенным. Моя жизнь разделилась на то, что было со мной до этого момента и что происходит со мной сейчас. Я до конца не понимал его мыслей и какого-то бесчувственного спокойствия. Это спокойствие как будто отрицало все то к чему я привык и считал важным в своей жизни. Но, с другой стороны, я ощущал в нем силу, тот самый свет, о котором он говорил, и не мог не чувствовать его в себе. Это свет, обличающий ложь моей прошедшей жизни, указывал мне на новую, наделенную ничем ненарушим смыслом, – указывал мне на жизнь, по праву предназначенную мне с рождения. Только от меня зависело, жить ли мне этим внутренним светом дальше?..

Киев. 14 апреля 2019 года