Сахалинский ноктюрн. Рассказы

ДУЭ.

Когда Лаперуз проплывал мимо чёрного мыса, где позже светил морякам маяк «Жонкьер», он воскликнул обращаясь к спутнику:

– Мичман де ла Жонкьер, вот мыс вашего имени…

В 1852 году на Сахалине побывал лейтенант Н. К. Бошняк и обнаружил несколько выходов угля.

В 1857 году был заложен на Сахалине первый пост – Дуэ, началась добыча каменного угля для нужд русского флота.

В 1869 году с кораблей сошли на берег первые каторжане, и, если верить очевидцам, многие из них горько плакали, увидев куда они попали. Но вместе с каторжанами заливались слезами и конвойные солдаты, их охранявшие…

И если раньше в народе с ужасом произносили слова Шилка, Акатуй, Нерчинск, Якутка, так теперь на Сахалине с содроганием говорили – Дуэ, Арково, Онор, Дербинка – это названия тюрем, вокруг которых быстро разрастались людские селения.

Россия и народ русский боялись Сахалина, как чумы, и осужденные на каторгу Сахалина часто калечили себя – только бы избавиться от ссылки. В ту пору даже смертная казнь казалась более легким наказанием…

В 1881 году, недалеко от рудников Дуэ, вырос и сформировался административный центр острова – Александровск, который местные остряки прозвали «Сахалинским Парижем»…

Это цитаты из книги Пикуля «Каторга». Цитировать Чехова из его книги я не буду. Там картины ещё страшней. Хотя прочитал и её. От корки до корки. Что поделать, они видели остров таким. Мой остров другой. Вроде тот же, вроде так же и называется… Только всё зависит от того, с какой точки на него посмотреть. Да ещё и оттого кто смотрит. От человека тоже много зависит, знаете ли. Я про свой остров расскажу. И ещё о тех, с кем мне пришлось там жить и работать бок о бок. Расскажу о тех, кого, через столько лет, сохранила моя память. Итак…

Солнцем по маковку залитая улица. Стою на перекрёстке с изумлением открыв рот. Она идёт и улыбается. Белые туфли, белое платье, большие кольца серёжек, большие пряжки на туфлях, цепочка и замочек на белой, в тон, сумочке… Не знаю, было ли это настоящее золото или его имитация, но всё смотрелось потрясающе эффектно! И, что ещё поразило, так это тишина.

Нет! «Сахалинский Париж» не спал. Как же он мог спать в три часа дня? Работал порт, рыбокомбинат, другие предприятия, но здесь, в центре, стояла относительная тишина. После материковской людской суеты, зашкаливающих децибел больших и малых городов это удивляло. Все были заняты делом. И никто никуда не спешил. Вот таким был мой первый сахалинский, не казарменный, день. Солнечным и ярким. Таким и запомнился навсегда.

Я ворвался в этот мир 13 января 1948года в Москве. Десяток лет прожил на Урале. Но позже, влюбившись в остров, определил для себя две главные вехи – столица и Сахалин. Всё остальное между ними – жизнь. Жизнь, в которой были взлёты и падения, дружба и предательство, любовь и измены. Всё было, чего уж там! Но до сих пор тот, уже далёкий, яркий, солнечный сахалинский день определяет моё отношение к острову. И остался ярким кадром на цветной киноплёнке моей памяти.

Собственно, этим днём я с водителем и двумя парнями-шахтёрами, данными мне в помощники, приехали в Александровский порт за контейнером, в котором были наши со Светланой небольшие, совместно нажитые к тому времени, пожитки.

– Ты вот что, дружище! – сказал мне один из них. – Сходи-ка в магазин, возьми «черпачок» и что-нибудь перекусить. А то давно уже за обед, а мы голодные. Контейнер и без тебя погрузим.

– Да не вопрос!

Магазин был недалеко, но и не совсем близко. Когда я вернулся, то мой груз уже увязали в кузове.

– Порядок, хозяин! Можно и перехватить чего.

– Не знаю, что вы любите. Взял на свой вкус.

– Да нормально! Сыр, колбаса, хлеб, ессентуки… Подойдёт! Садимся, мужики!

Устроились на досках причала и водительский стакан пошёл по кругу. Приложился один шахтёр, второй, и потом я.

– А мне? – спросил водитель.

Я, чётко помнивший ещё с материка правила поведения шоферов, удивился:

– Так ты ж за рулём!

– А и правда! – сокрушённо сказал водитель. Вылез из кабины, сел на подножку, подмигнул и сказал утвердительно: – Теперь можно!

Все хохотнули. Но я, изумлённый, всё же спросил:

– А милиция?

– Друг мой, здесь её практически нет!

После скромного обеда рулим по горному серпантину в посёлок Дуэ. Тот знаменитый посёлок, где когда-то была первая сахалинская каторга. Светлане после техникума дали направление туда. На шахту Макарьевка. Откуда ж ей было знать, что между Южно-Сахалинском и Александровском солидное расстояние? Просто она хотела быть рядом, а по карте так оно и виделось. На целых четыре года Дуэ стал нашей постоянной точкой на карте Сахалина. Дело в том, что я служил в армии под Южно-Сахалинском. И когда она посмотрела на карту, ей наверное и показалось, что Александровск недалеко. А двенадцать километров до Дуэ – вообще не расстояние.

Откуда взялось это название посёлка? Поначалу этим вопросом не задавался. Других забот у нас со Светланой было по брови. Их приходилось решать по ходу пьесы, так как опыта семейной жизни не было абсолютно. Но от старожилов ходила легенда, что там потерпел, когда-то давным-давно, крушение французский фрегат или корвет. Всё же листнул я однажды атлас и нашёл во Франции департамент Дуэ. Поэтому, наверное, их корабль так и назывался. А те моряки, что спаслись, где-то недалеко в сопках от теперешнего посёлка, которого в то время, естественно, не было, жили в землянках. Видимо надеялись на то, что их найдут и спасут. По логике верно. Ведь знали же те, кто их отправлял, куда лежал курс парусника. Но их, утверждает легенда, не нашли. Может искали не там, не в той бухте. Кто его знает! Так они и умерли там. Один за другим. Всё? Легенда завершена? А вот и нет! Она имела продолжение. Говорят, один старый айн до конца своих дней ухаживал за могилами французов. И только, когда умер сам, тайга поглотила их печальные холмики. Правдива эта легенда или нет не мне судить. Может изначально она была другой. Но такой услышал её я. И был потрясён её мрачной красивостью.

Те времена уже давно канули в Лету. Но ведь не могло же это историческое легендарное место жить только прошлыми легендами? Как бы не так! Этот шахтёрский посёлок просто был обречён натягивать их на себя. Местные жители и не думали тогда, что их бытие с годами само превратиться в легенды.

Начнём с того, что до сорок восьмого года прошлого века на шахте Макарьевка, что стояла почти на берегу Татарского пролива, была японская концессия. Пусть шахта и была «мелкокалиберной», всего семьсот тонн угля в сутки, но уголь был такого качества, который японцы не считали зазорным добывать. А поскольку у берега было мелко, то метров на полтораста-двести в пролив выходил пирс. И уголь подавался из бункера на конвейер, и уже с него, попадал на плоскодонные плашкоуты. Потом в трюмы сухогрузов стоявших на рейде.

Был ещё и третий участок. Высоко в сопках над уровнем моря. Туда вела канатная дорога. Уголь спускали к бункеру в грузовых, будем так их называть, вагонках. Смену тоже производили в них. Только оборудованных для людей. Вот так – дёшево и сердито. Придумают же эти буржуины!

В шестьдесят восьмом году этой канатки уже не было. Её порезали на металлолом. А на участок пробили бульдозерами ленту серпантина. И уголёк вниз возили «КАМАЗами». Вот была дорога, доложу вам! С одной стороны скальная стена, с другой обрыв. Метров так двадцать пять-тридцать. И, как на ладожской «дороге жизни» во время ленинградской блокады, в дождливую погоду водители работали с открытыми дверцами. Слава богу, в мою бытность там ни один «КАМАЗ» туда не рухнул.

Руководство на шахте было сплошь японское: горные мастера, маркшейдеры, десятники вентиляции, механики, инженеры, директор. Только рядовые шахтёры были русскими. И оплата им производилась не деньгами. По главной улице Дуэ, что шла по распадку через весь посёлок, от самого шахтоуправления проложили шахтную узкоколейку. И старики нам рассказывали, что в день получки вагонки нагружали продуктами и наши ребята вручную толкали вагонки до дома. Эта транспортная единица вмещала в себя четыреста килограмм угля. Соответственно почти столько же нагружалось продуктов. Честно признаться – забыл на сколько человек грузилась в неё японская «зарплата». Подозревать стариков во вранье не имею права. Зачем им было врать?

А денежками платили наши. Типа премии. Но втихаря. Премировали вот за что: если по недосмотру японцев последним в забое оставался хотя бы один русский, то следующую смену забой приходилось расчищать снова. Последний шахтёр, уходя из него, выбивал крайние стойки и забой заваливало. Это была борьба с японским империализмом. Поэтому последним из забоя обязательно выходил японец.

Вот ещё одна легенда Дуэ: года за два, как мы обосновались в посёлке, умер Тит Титыч. Он мальцом поступил на шахту ещё при японцах. И работником был знаменитейшим. Его труд и при советской власти оценили по достоинству. На пенсию он ушёл с двумя орденами Ленина на лацкане праздничного пиджака. Согласитесь – это не мало! И по работе он был уже легендарен, но людская молва ещё одну легенду рассказала про Титыча.

В те далёкие советские времена много денег простому, пусть даже и знаменитому, шахтёру иметь не полагалось. Но у него, дважды орденоносца, они были. Сколько? Об этом – по умолчанию. Но, если по каким-нибудь причинам в банке был сбой с наличностью, шахтное начальство на аванс для собратьев по труду, с отдачей разумеется, у него брало. На получку их не хватило бы, а вот на аванс – пожалуйста. И вот с ним случилось то, что случается с нами всегда, когда мы подходим к последнему рубежу своей жизни – Титыч слёг. Думали уже и не встанет. Всю жизнь проработать под землёй без последствий не получается. Почти у всех. Родственники решили – это последний час. Он ещё дышал, но был без сознания. И начались у печального одра жаркие словесные баталии про делёж его финансов. Кому большая часть принадлежит, кому меньшая. Да так громко делили наследство, что он… очнулся! Открыл глаза и тихим голосом потребовал юриста, составить завещание. Отправил всех в другую комнату, оставшись с юристом тет-а-тет. И составил.

И расписался.

И взвыла родня!

Все деньги он завещал детскому дому. Вот вам и ещё одна легенда посёлка Дуэ, Сахалинской области Александровского района.

Сахалин и сам легендарен. Исторически, географически… да как угодно! Во-первых, он на карте лежит, как огромная рыба. Приглядитесь: от полуострова Шмидта до мыса Крильон, если захотите прогуляться, вам придётся пройти через семь климатических зон. От тундры до субтропиков.

Но давайте вернёмся в Дуэ, где со временем легендами становились на только деяния жителей, а даже фразы. Одна из них ходила среди нас. И мы со смехом употребляли её тогда, когда спор по какому-нибудь поводу или вопросу, заходил в тупик. Свидетельствую – она родилась при мне.

В тот исторический день я был дежурным на людском уклоне и в насосной зумпфа. У нас, в отделе главного механика, подземным электрослесарям это вменялось по графику. Для непосвящённых: вверху, в сопках, стояла мощная лебёдка. С огромного барабана, на толстом железном тросе по рельсам наклонного штрека спускался специальный людской вагончик. Я, как дежурный, обязан был в свою смену следить за его исправностью, поднимать на-гора или доставлять шахтёров на отметку минус восемьдесят, подавая звонком сигнал девчонкам-машинисткам на лебёдке. А если по связи не было звонков на подъём или спуск, то следил за автоматической откачкой воды из зумпфа. Зумпф, или по-нашему «помойка», это самая нижняя точка шахты, куда собиралась внутришахтная вода.

Сижу на приёмной площадке уклона, жду. Позвонили слесари, что закончили работу и будут подниматься. Через несколько минут бригада подошла.

– Едем? – спрашиваю.

– Пока нет. Десятник вентиляции просил подождать. Встретили его по дороге. Последние замеры делает.

Пока ждали, слово-за-слово начались дебаты на животрепещущую тему – надо ли заставлять детей учиться после школы или нет. Как всегда, мнения разделились. И тут, непроизвольно поставив точку в споре, Коля Сотников и выдал ту свою знаменитую фразу, от которой мы чуть не лопнули от смеха! Звучала она так: «Человеку до хрена знать не надо. Когда человек знает до хрена он начинает бродить в странной гуманности». Теперь понятно почему этот «шедевр» надолго поселился в народе?

Казалось бы, что здесь особенного? Это же всё было в жизни. Пусть давным-давно, но было. Но прошёл не один десяток лет и то, что раньше воспринималось как смешной случай или просто хохма, в памяти уже воспринимается с налётом легендарности. Может быть, благодаря этому, мой первый сахалинский посёлок, первая моя более-менее постоянная точка на острове, кроме казармы, пусть только для меня хотя бы, стал давнишней светлой легендой. Повторюсь – с какой точки смотреть на события.

Даже вещи и те вспоминаются по-иному. Хозяева идут прицепом. Пример? Да пожалуйста! Мотоцикл ИЖ-49. Фара была, но не работала. Он не бибикал, гремел как ведро с болтами, имел только первую и четвёртую скорость и, соответственно, без тормозов. Кто будет рулить на этом пепелаце? Ой, да навряд ли кто! Но горный мастер Юрка Бегиль отважно на нём рассекал. Но только днём. Фара-то не фурычит. А отсутствие сигнала заменяло махание рукой людям и крики «кыш» и «атас».

И отсутствие тормозов для Бегиля не имело никакого значения абсолютно. К точке остановки он приходил с выключенным мотором. Притормаживая «лаптем». Или находил стенку ближайшего строения. Шахтоуправления допустим. Это какой же нужен был точный расчёт для таких манипуляций! Космонавты нервно курят в сторонке. Но однажды глазомер дал сбой. И пришлось «ковбою» немного побюллетенить. Слава богу, всё прошло в лёгкой форме.

А что стоила объяснительная Антона Шелуха? Её специально повесили в раскомандировке, чтобы народ спускающийся в забой приступал к работе в хорошем настроении. Дело было так: Антон должен был дежурить в «помойке», в зумпфе то есть, седьмого ноября, в День Великой Октябрьской Социалистической Революции. Автоматика-то автоматикой, но присутствие человека было обязательным. А вдруг какой сбой? Тогда мощные насосы-трёхтысячники надо было запускать вручную. Да и вообще, мало ли что! Но в тот день человек, стоявший там на вахте, Антона не дождался. И позвонил по команде:

– А что, меня сегодня менять не будут? Или причина какая? Предупреждать же надо. Тогда моей сообщите, чтобы хоть бутербродов прислала с кем-нибудь. Так и с голоду помереть можно.

– Стоп! – удивился дежурный по смене. – А разве Антон тебя не сменил?

– Тот самый случай! Уже два часа лишних стою. Нет Антона.

Дежурный послал человека найти Антона. Тот побежал и нашёл. Лежал он, любезный, в обнимку со своей гармошкой в одном из дворов на крышке угольного ларя. И мирно сопел, пьяно улыбаясь во сне. Нашли другого шахтёра. Меня то есть. И, поскольку я только ещё готовился праздновать, направили в шахту. Одно утешение, что праздничные оплачиваются вдвойне. А после праздника Антона заставили писать объяснительную. Дабы знать причину его невыхода на работу. Вот этот исторический документ. Буква в букву: «Я, Антон Шелуха, не вышел на помойку в седьмого ноября по очень уважительной причине. Так как играл на гармошке. Веселил рабочий люд!»

Через двадцать с копейками лет, живя уже в Приморье, в рамках фестиваля авторской песни, который ежегодно проводится в «Сахалинском Париже», Александровске то есть, я снова побывал в тех краях. И стало грустно. Нет, я конечно понимаю, что всё течёт, всё изменяется, вырабатываются угольные поля и шахта закрывается. Это аксиома. Грустно стало ещё и потому, что от полного жизнью посёлка остались только мои воспоминания.

Шикарная школа-десятилетка стала лагерем для неполноценных детей. Эстакада, что вела на главную штольню и где был участок внутришахтного транспорта, была пуста. Да и саму штольню замуровали. Клуб зиял выбитыми дверями и пустыми глазницами окон. Остовы каменных домов ещё стояли, а сборно-щитовые развалились. А как иначе, если люди, душа любого жилища, ушли? Правда несколько кирпичных, что возле бывшего шахтоуправления были обитаемы. Автобус из Александровска ещё ходил пока.

Вышел на берег Татарского пролива, где в былые времена мы купались и загорали летом, а зимой ловили навагу. Пирс, столько видевший на своём веку, был разбит штормами. Осталось только несколько ряжей. А сам он был похож на мёртвого динозавра рухнувшего в солёную морскую воду. Всё остальное было на месте: песчаный берег, сопки за спиной, гроты слева в каменном берегу… Справа выбежавший в пролив мыс с маяком «Жонкьер», названным в честь французского мичмана. И на вечной вахте перед Александровским портом скалы «Три брата», символ острова. А над головой крики чаек в сером, давящим на душу, пасмурном небе. Это увидел я много лет спустя. А что сейчас в посёлке Дуэ я не знаю. Но твёрдо знаю одно – дважды в одну и ту же воду не входят.

«ПЯТЬСОТ ВЕСЁЛЫЙ»

У меня в соседях, в Артёме, жил когда-то молодой лейтенант Слава Кудрявцев. Развитой был парень. В звукоаппаратуре разбирался конкретно. Рисовал замечательно. Соображал в современной, по тем временам, музыке. Может кому-то другому ничего не говорили такие имена как Фрэнк Синатра, Джон Пол Джонс, Ежи Кшеминьский, но мы с ним в своих разговорах свободно ими оперировали. Ему, как и мне, они говорили о многом. Меломанами мы были с ним. В те, семидесятые, этим болели все, кто был не старше сорока.

Даже форма на Славке сидела с каким-то особым шиком. Симпатяга! Я всё удивлялся – на какую тему ни заведи разговор, о предмете диалога он знал если не всё, то много. Видимо был из тех, кого называли «золотой молодёжью». Как он в армию попал – уму непостижимо! Тем более, что папа его состоял какой-то крупной партийной шишкой в Киеве. Мы подолгу зачитывались красочными журналами «Америка». Причём на русском языке. Присылал их папа. И вот однажды в номере, посвящённом Аляске, прочитали, что там ходит самый медленный поезд в мире. Со скоростью пятнадцать километров в час. То есть, американцы продуманно пустили такой. Мало ли: геологи выйдут к полотну «железки», оленеводы, рыбаки, охотники… Моему возмущению не было предела.

– Это нонсенс! Врут штатовцы, как сивые мерины.

Уж я-то точно знал, что самый медленный в мире поезд – это «Оха—Ноглики»! Его бешеная скорость достигала семи километров в час! На форсаже выдавал пятнадцать. Но в отличие от продвинутых америкосов он не мог физически выдать больше. Технические возможности «Сахалинлага» не тянули на масштабность и эпохальность темпов строительства сталинской индустрии. А посему и пятнадцать километров для этого суперэкспресса были космической скоростью. Если ты садился в три ночи на это чудо, то к семи вечера или чуть позже Оха раскрывала тебе объятья. Мы спокойно выпивали, играли в карты, высыпались, похмелялись и счастливые сходили на охинский перрон.

***

Через четыре года я снова попал на свою нефтеразведку, хотя божился, что больше никогда не вернусь. Что-то тянуло туда постоянно. Я только потом понял, что. Но об этом позже. Чем мне, бывшему москвичу, полюбился Сахалин? Сразу и навсегда? Да он и сейчас по ночам снится! И, снова вернувшись туда, вместо трёх контрактных лет я отбарабанил двадцать. В нашем посёлке Вал жила и работала на буровых и вспомогательных службах – без шуток! – сборная Советского Союза. Кого там только не было! И поэтому, встретившись где-то в случайной точке Союза, (а отпуска-то у нас о-го-го!) мы не бросались друг другу в объятия. А после короткого «привет!» деловито оглядывались в поисках ближайшей торговой точки. Здесь же, дома, всё было гораздо проще. В свой «дилижанс» мы садились во всеоружии. Дорога предполагала, а мы располагали. Деловито, с шуточками, доставали «огненную» воду и закусь, ощущая взаимно-братское расположение. В наших дорожных беседах круто замешивалось всё: рыбалка, охота, политика, искусство, любовные приключения…

Вот и в этот раз наш «Пятьсот весёлый» прибыл на Горячие Ключи, одну из промежуточных остановок между нашим посёлком и Ногликами.

Ключи уже тогда считались курортом. А на деле, если честно, то слова из знаменитой композиции Гленна Миллера «Поезд в Чаттанугу» подгонялись сюда вплотную. Помните: «Вот этот рай: забор, конюшня, сарай»? Конюшни правда не было. Зачем оленям конюшня? Стояли несколько добротных сборно-щитовых бараков, разделённых внутри на палаты, деревянные тротуары между ними и строения из обычных досок, где и были эти самые ключи. А другого не построишь. Ключи-то на мари!

Кто не знает, что такое марь, объясню. Представьте болото. Зимой оно замерзает. Летом оттаивает. Техника может провалится там. Были случаи. На семнадцатой буровой «Восточные Даги» трактор-болотоход увяз по кабину. Наверное, его потом и вытащили, но не при нас. Человеку провалиться там тоже можно. Но только если попадёшь в талое окно. А так шлёпаешь в болотниках по чавкающей субстанции, а под ногами твердь. Лёд то есть. Вот что такое марь.

Эти самые Ключи были и есть уникальнейшим местом. В каждом из них была разная температура воды, которая поднималась из земли на поверхность с большой глубины. Многим они помогали от разных болезней. И пускай в то время Сахалин был закрытой пограничной зоной, люди с материка через знакомых получали вызов и приезжали. Иногда просто писали на любой сахалинский адрес, объясняли в чём дело и получали его. Ну скажите мне в каком городе не было улицы Советской или Ленинской? А номер дома и квартиры в пределах первого десятка, так это ж как «с добрым утром»! Сейчас свободно – сел и в дамки! А тогда…

На «перроне» наш «экспресс» уже ждали пассажиры. Почему в кавычках? Да потому, что он начинался прямо с насыпи. Кавычки по «экспрессу» указаны выше. Кто помоложе залетали в вагон сразу. Кто постарше – поднимались с усилием. Тех же кому за шестьдесят вежливо подсаживали. И надо ж такому случиться, что около нашего вагона стоял такой человек. Один-одишёшенек. И помочь ему никто не спешил. Дело за малым:

– Мужики, я щас!

Поднимаюсь, выхожу из вагона и подсаживаю. А то ведь уедем. Может человеку позарез надо куда-то!

– Спасибо, сынок!

– Да не за что, батя!

Народу в вагоне ещё битма. Основная часть сойдёт на Дагинском промысле. Поэтому уступаю ему своё место.

– А ты?

– Через пятнадцать минут и я.

– Ну, вот, согнал человека!

– Этот сам кого хочешь сгонит, отец! – усмехнулся Вольдемар.

Слово за слово, разговорились. Мы про себя рассказали. Кто мы, да что. Тем паче за окнами вагона уже медленно проплывали буровые нашей нефтеразведки. А он рассказал про то, как живётся пенсионеру во Владивостоке. Под разговор налили ему дозу. Законные сахалинские полстакана. На что он вежливо сказал:

– Нет, сынки!

На нет и суда нет. Не упрашивают. Не материк. И тут Витька заметил, как из-под шарфа на лацкане его пиджака одиноко и сиротливо блеснул орден «Красная Звезда».

– Воевал, батя?

– Угу.

– Если не секрет, где?

– Под Москвой.

По истории-то было известно, что морская пехота из Владивостока дралась под Москвой. Но тут… Живой свидетель!

– Расскажи, отец!

– Да что там рассказывать! И провоевал-то всего три недели. Минус неделя дороги. Ранен был. Комиссовали. Вот и вся война.

Славка полупьяно усмехнулся:

– Наверное при штабе? За две недели Красная Звезда… Не подумай, что хотим тебя обидеть, но мой папка пришёл с таким «иконостасом» – во!

И он размашисто провёл по груди. Молча из-за спины старика показываю Славке кулак. Поняв, что бормотнул не то, Славка промямлил:

– Извини, отец! Успокой душу, будь добр. Расскажи всё же, а? Без обиды. Не сердись!

Мы с неподдельным интересом просили его и он наконец сдался.

– Не буду говорить о том, как нас везли через всю страну. Что ели мы, что пили… Не интересно это. А вот гармошка и гитара были. Моряки весёлый народ! Нам представлялось, что мы те самые красные матросы, геройски дравшиеся в гражданскую войну. А это как бы её продолжение. И ещё росла уверенность, что только мы и никто другой, отбросим немца от Москвы. И следующим летом, кровь из носу, будем в Берлине. Не знали мы какой долгой, кровавой и жестокой будет эта война. А если ты ещё и молод, то только тебя и не хватает на передовой!