Ведьма

Бежать невыносимо трудно, в боку кололо. Лес стал гуще, ноги то и дело цеплялись за вьющиеся змееподобные корни. Внутри тела все было настолько напряженно, что, казалось, расслабься и сердце выдавит внутренности. Мэри заметила впереди широкое дерево, отдаленно напоминающее дуб, и потянула к нему брата. Она обогнула его, прислонилась спиной и прижала к себе брата, закрыв его рот ладонью, чтобы не вздумал кричать. Мэри задержала дыхание. Спиной она чувствовала пульсацию. Будто бы это было не кора, а живая плоть. Горячая, дышащая, с венами и артериями. Казалось надави чуть сильнее, кора прогнется и на ней останется, как на коже, бледный отпечаток. Странным образом пульсация расслабляла. Бешеное биение сердца понемногу вернулось к привычному ритму.

Где-то неподалеку повторялся хруст веток и шелест листьев – так звучали шаги в лесу. Они то приближались, то отдалялись, но, все же, понемногу затихали, пока не пропали вовсе. Еще несколько долгих минут прошли в тишине. Было до ужаса страшно пошевелиться, даже пальцем, даже проглотить слюну. Иначе звук разнесется так далеко, что все узнают, где она прячется. Мэри казалось что вот-вот рядом вновь послышатся тяжелые мужские шаги. Но их все не было. Наконец она решилась. До скрежета стиснув зубы, Мэри выглянула из-за дерева. Преследовавшего ее отца видно не было.

Мэри облегченно вздохнула и вернула нож, который сжимала в руке, в подвязку на ноге. Если отец решил вернуться в деревню – она спасена. Правда, надежда на это такая блеклая, что проще поверить, что он появится в любой момент. Значит ничего не остается, кроме как идти дальше, глубже в лес. К месту из снов. К ней.

Николас сдавленным стоном напомнил о себе. Мэри до сих пор крепко обнимала брата. В его заплаканных глазах было что-то неразборчивое: то ли обида, то ли смирение. Но, в тоже время, и искреннее доверие. Проще говоря беспомощность. На лице остался отпечаток ладони, а на щеках соленые следы. Удивительно как легко он согласился сбежать из дома. Мэри всего лишь сказала, что нет другого выбора, нужно спасаться от смерти, и Николас тут же увязался за ней, как щенок, которого накормили и приласкали. Может для него Мэри была больше похожа на мать, чем на сестру. Глубоко внутри, на мгновение, что-то острое укололо душу. Может быть совесть или жалость или стыд. Вновь что-то неразборчивое.

Когда мама хотела похвалить Мэри или утешить, то гладила ее по голове. Легонько, немного потрепав волосы. Мэри вытерла рукавом пот с лица Николаса и, немного помедлив, погладила его по голове. Николас улыбнулся. Невинная детская улыбка на фоне густого проклятого леса выглядела до ужаса ненастоящей.

Мэри тоже улыбнулась, но не брату, а всей этой нелепой ситуации. Отец всегда запрещал приближаться к кромке леса. А теперь она прячется здесь. Когда Мэри, глупая и маленькая, в первый раз ослушалась наказа, отец ее поколотил. Мэри выросла, вместе с ней вырос шрам над губой. С Николасом же, когда тот сбежал в лес, отец не был так строг. Может быть потому что всегда хотел сына. А может быть из-за того, что Мэри слишком напоминала ему супругу. Отец ее любил. Всем сердцем, всей душой. После рождения Николаса ее повесили за прелюбодейство. Каждое утро отец в молитвах благодарил господа за сына и никогда – за дочь.

Лес всегда, сколько себя помнила Мэри, называли проклятым. Слишком уж легко в нем заблудиться, как будто бы и так редкие тропинки жили своей жизнью, сами собой искривлялись, желали запутать человека. У этого места много тайн. Много опасностей он таит. Дашь слабину, проклятый лес распахнет клыкастую пасть, вцепиться так, что уже не выбраться. За долгие годы очень много людей исчезло. Со временем горожанам строго настрого запретили ходить в лес. Но запрет не касался лесников и охотников, которых, все же, становилось все меньше и меньше. Кто-то пропал. Кто-то струсил и сменил ремесло. Остались самые храбрые, отчаянные и безумные. Таким был отец Мэри и Николаса. Каждый раз собираясь в лес, он обязательно брал с собой большой острый нож, пороховницу с запасом пуль, ружье и железный крест.

Когда кто-нибудь из жителей исчезал, откуда-то из-за леса, а может быть из самого его сердца, поднимался ветер. И приносил на своих потоках настолько мучительные вопли, что разобрать женские они или мужские было попросту невозможно. Поначалу крик тихий, отдаленный, но чем сильнее дул ветер, тем громче он становился. Услышав его, жители собирались в церкови. Пастор дожидался всех до единого, запирал двери на засов и читал проповеди, пока люди, стоя на коленях, молились. Отчаянно, умоляя о прощении и спасении. Их губы двигались слово в слово. Даже лица обретали схожие черты. Яростные. Самоотверженные. Искаженные от ужаса.

Пока люди молились, пастор ходил меж ними с треххвостым кнутом. Тем, кто был недостаточно усерден, он рассекал спины. Мэри боялась, что на нее попадут брызги крови, или же юбка испачкается в крови, которая стекала из ран на дощатый пол. Рука отца тяжелее руки пастора, ненависть глубже, а боль от удара кнутом куда мучительнее. Однажды Мэри запачкала своей нечестивой кровью платье. Отец колотил ее с такой силой, что от боли потемнело в глазах, а потом, вдруг, боль растворилась вместе со всеми мыслями. Осталась пустота и дрожь. Если бы в тот момент ее повесили, как мать, Мэри была бы счастлива.

А через пару часов ветер стихал. Но, все же, крик не исчезал полностью. Он оседал на крышах домов, как роса и еще долго звучал в тишине.

Мэри и Николас продвигались все глубже в лес. Ближе к городу росли сосна и дуб. Но чем дальше, тем больше незнакомых деревьев попадалось, а в воздухе все время ощущался едва уловимый сладковатый терпкий аромат.

Твердая почва стала мягче. Шаги приобрели чавкающее звучание. Поначалу едва заметное, но с каждым шагом оно становились громче. Стоило наступить чуть сильнее, потерять равновесие, вложить чуть больше веса и нога так и норовила увязнуть в мягкой почве. Началась топь, идти стало куда тяжелее. Кое-где по пути встречались колючие кусты. Мэри бы поклялась, что они тянутся к ней, вытягивают ветки, лишь бы зацепиться за плоть иголками. Мэри велела Николасу обходить кусты и переступать выглядывающие из под воды ветки.

Топь разрасталась. Вокруг остались только гнилые деревья, сухие пни, да мутная зеленая вода. Редкие до этого кусты стали попадаться чаще. Каждый шаг давался с огромным трудом. Грязь засасывала ноги, приходилось их силой вырывать, чтобы сделать еще один шаг. Несколько раз Мэри поправляла соскальзывающие с ног башмаки, но те все равно потерялись. Застряли где-то на дне. Сначала башмак слез с правой ноги, затем с левой. Потерялись так незаметно, что Мэри поняла это только когда склизкая почва забилась под ногти. Мэри закатала рукава и попробовала нащупать обувь, но безрезультатно. Пришлось идти босиком. Иголки кустарника впивались в кожу стоп. Николас остановился и поднял над водой сначала одну ногу, затем вторую. Он тоже был босым.

Мэри знала, что нужно пройти топь, она видела это во снах, но в них не было кустарника. Уже в реальности его ветви тянулись к Мэри и Николасу. Рвали одежду, царапали ноги до кровоточащих ран. Еще немного и ветви бы забрались под кожу. Еще немного и она бы сдалась. Мысли вернуться обратно в город появились незаметно, будто мухи над сгнившей едой, с каждым шагом они все назойливее жужжали над ухом. Но, к счастью, первым сдался Николас. Он остановился и заплакал. Тихо, тихо. Чужая боль помогла Мэри отвлечься от своей. По Николасу было видно, что он при всем желании больше не сможет идти. Мэри успела взять его на руки прежде, чем дотянулся кустарник. Еще немного и лес захлопнет пасть. В состоянии близком к лихорадочному помутнению, она несла брата сквозь топь, пока не почувствовала под ногами твердую землю.

Мэри выронила брата, и обессиленная упала на землю. Руки сводило от напряжения. Ноги болели от ран. Пару минут она неподвижно лежала и слушала тихие всхлипы брата. В голове жужжала мысль – может быть вернуться домой. Если попросить прощения, если встать на колени и долго умолять, то, может быть, отец ее простит. Прежде накажет, изобьет до кровавых соплей, а затем, может быть, простит. И жизнь вернется на круги своя.

Мэри приподнялась и оглядела покрытые иголками ноги. На них не было живого места. Мэри пальцем дотронулась до одной из иголок, ощупала ее и, сжав зубы, с тихим стоном вынула. Боль такая, будто порезалась ножом. Неприятно, но быстро. Одну за другой, резкими движениями, Мэри вынула оставшиеся иголки. Несмотря на аккуратность, из открывшихся ран тонкими ручейками потекла кровь. Закончив, Мэри занялась Николасом. Он больше не плакал, просто сидел рядом и смотрел куда-то вдаль. Несколько иголок на нем застряли в плотной рубашке рядом с шеей. Мэри легко их скинула. С остальными пришлось повозиться. Николас сильно дергался. На последней иголке Мэри и Николас одновременно громко выдохнули.

Мэри легла на холодную землю. По крайней мере она должна была быть холодной, как и всегда в этих краях, что зимой, что летом. Сейчас же, под тенью густых крон, от земли шло необычное тепло. Мэри разморило. Стало уютно, будто листья и трава превратилась в мягкую постель. Даже боль в ногах исчезла. Голова осталась совершенно пуста. Без мыслей о доме, без сожалений, без страха. Мэри чувствовала пульсацию под землей, похожую на сердцебиение. В глубине бурлила кровь. Воткни Мэри в землю нож, то, должно быть, кровь брызнула бы маленьким фонтаном.

Перед глазами возникла мама. Ненастоящая, просто сон наяву, как иногда бывает. Мама присела рядом и погладила ее по голове. Ребенком Мэри этого не любила, считала себя слишком взрослой для нежностей. А теперь безумно хотелось, чтобы кто-нибудь погладил ее по голове, только по-настоящему. Мэри почувствовала как из глаз потекли слезы. Совсем немного. Всего лишь пара капель.

– Он близко.

Мэри подскочила от неожиданности. Голос казался знакомым, но и в тоже время чужим, слишком реальным. Рядом никого не было, даже брата. Если Николас сбежал, то нет никаких шансов найти его. Это конец. Мэри встала и огляделась. Лес отличался от того, каким был всего лишь несколько секунд назад, до того, как Мэри моргнула. Или, все же, незаметно уснула. Яркое полуденное Солнце сползло с неба и лес наполнился тенями. Слабый ветер стих. Наступила полная тишина, без шелеста листьев, без хруста веток, без пения птиц. Как духота перед грозой, она предвещала нечто неотвратимое. Из всех возможных звуков, которые должны были быть, Мэри слышала только свое сердцебиение и дыхание.

От топи поднимался густой белый туман. Внутри, высоко над водой, то и дело вспыхивали небольшие яркие огоньки, напоминающие своей формой пламя свечи. Хотя жар, исходящий от земли, только усилился, Мэри стало зябко. Ей снились эти огоньки – неупокоенные души детей, все ждущие, когда кто-нибудь им поможет.

Огоньки вдруг погасли. Также неожиданно, как и появились. Мэри заметила, что туман выбрался из топи, вокруг все стало белым, как зимой.

– Мэри.

Слишком реальный Женский голос ветерком закружил вокруг. Из ниоткуда, из завихрений воздуха над топью, будто бы скинув мантию, появилась женщина. Женщина из снов. Та, кто заботилась о Мэри долгие годы, утешала, когда было плохо и больно, рассказывала сказки и показывала невероятные вещи. Несмотря на густой туман Мэри видела ее отчетливо, как в ясный день. Женщина, как и потерянные души детей, зависла в воздухе. На благородно-белой коже разительно выделялись багровые губы, и, покрытые чем-то таким же багровым, руки. В чистых, как зеркала, глазах отражалось то, во что Мэри очень давно боялась верить. Любовь.

Белокожая женщина плыла над поверхностью воды едва ли касаясь ее пальцами ног, а за ними расходились легкие волны. Кустарник не смел прикасаться к ней и расступился. Деревья склонили свои кроны в стороны. Вся церемония была пропитана загадочным волнующим трепетом. Губы белокожей женщины двигались беззвучно, но голос звучал как гром ночью.

– Лучше вернись домой.

Любой другой человек, должно быть, так бы и сделал. Но не Мэри. Она слишком долго ждала этого. После смерти мамы только с белокожей женщиной Мэри чувствовала себя дома.

– Нет.

Уголки губ женщины приподнялись. Всего лишь на долю секунды. Достаточно, чтобы заметить улыбку. Белокожая женщина приблизилась так близко, что ее светлые волосы упали на лицо Мэри. Пахло цветами и сладкими фруктами, как от духов мамы. А еще пахло железом.

Белокожая женщина прошептала:

– Ты уверена?

– Да.

– Чего ты желаешь?

Желаний у Мэри было много, даже слишком, чтобы выбрать самое важное. Многие были заветными. Многое хотелось изменить и узнать. Но, все же немного подумав, Мэри решила, что есть одно почти неосязаемое желание.

– Хочу быть счастлива.

Белокожая женщина взяла в ладони лицо Мэри и заглянула в душу. В ту замшелую яму, где хранились самые разные чувства и эмоции. Неожиданно они затихли и тут же вспыхнули с такой силой, что захотелось зажмуриться. На несколько секунд душу наполнило умиротворение. Тихое, трепетное. Затем появилось нечто похожее на… счастье. Хотелось ухватиться за него, но оно выскользнуло и тут же преобразилось, стало громче, яростнее, обрело угрожающие черты чувств, которых Мэри всегда опасалась. Потому прятала как можно глубже.

Женщина убрала ладони и указала пальцем за спину Мэри, на мирно спящего рядом Николаса.

– Приведи его ко мне. Туда.

Она повела пальцем в воздухе и показала на чащу, ту ее часть, что все дальше отдалялась от города, туда, где было сердце проклятого леса.

Мэри кивнула. Затем решила спросить, как далеко придется идти, но белокожая женщина уже исчезла. Вместе с туманом и вместе с давящей тишиной. Солнце вернулось на свое место. Заскрипели деревья, где-то высоко над головой закричали птицы. На руках Мэри остались красные следы. Если принюхаться, то можно было поймать едва ощутимые нотки железа.

Внезапно послышался окрик. С той стороны, где была топь. Где-то за ней выкрикнули имя Николаса, а то, в свою очередь, эхом разнеслось по лесу. Эхо, имеющее голос отца, исказилось, обрело неприятные, до ужаса пугающие черты.

Мэри покосилась на брата. Он уже сидел, обняв колени, и вглядывался вдаль. Мэри приложила палец к губам, прошипела нечто неразборчивое. Постаралась сделать такой взгляд, какой был бы у отца. Строгий, тяжелый и угрожающий. Это было несложно. Меньше всего она хотела, чтобы Николас ответил. Возможно получилось не точь в точь, но Николас помрачнел и, как бы отвечая, повторил жест и приложил палец к губам. Если отец их нагонит, то убьет, прошептала Мэри.

Нужно было идти дальше. По эху сложно сказать насколько отец далеко. Да и почему кричит. Может его одолело отчаяние из-за потери любимого сына. А может он нашел их след, идет по нему, решил, что Николас отзовется. Все таки он знал, как выслеживать испуганное, измученное зверье.

Мэри чуть ли не силой подняла брата на ноги. Шли они медленно. Казалось за целую вечность ушли от топи не дальше сотни метров. Николас все больше отставал, громко сопел, стонал и в какой-то момент попросту замер на месте. Чтобы Мэри не сказала, он не слушал ее. Такие капризы всегда раздражали. Хотелось выбить их. С трудом сдерживая пробудившиеся эмоции, Мэри взяла брата за руку. Сжала ее так сильно, что захрустели пальцы, но Николас выдернул ладонь. Внутри вспыхнул пожар и дым застелил глаза. Мэри увидела, будто со стороны, как ударила брата по щеке с такой силой, что его голова неестественно повернулась. Ладонь болела. Мэри прижала ее к груди. К тому месту, где образовалась зияющая дыра. Дыру тут же заполнила кипящая смесь стыда и жалости. Но было кое-что еще… Должно быть, когда отец бил Мэри, она выглядела также глупо, как Николас сейчас. Это несуразное движение головы и пошатывающееся тело. И, наверное, он испытывал такое же наслаждение, которое испытала Мэри.

Еще некоторое время мысли в голове были похожи на кашу, а в висках стучала кровь. Стало легче после того, как Мэри несколько раз глубоко вдохнула и выдохнула. Николас все это время неподвижно стоял рядом и смотрел под ноги. Интересно, было ли ему стыдно. Ей – да. Совсем немного. Мэри подумала, что стыдно было перед братом за причиненную боль. Но это не так. Стыдно было за то, что ей хотелось большего. Будто бы ее очень долго мучала жажда, так долго, что высохла даже слюна, но, наконец-то, она нашла несколько капель воды. Их едва хватило, чтобы напиться.

Мэри показалось, что Николас вот-вот заплачет, тогда его услышит отец, а то и убежит, спрячется где-нибудь, да так, что не найдешь. Мэри приобняла брата и легонько потрепала его по голове. Как мама.

Пока они шли через топь, колючий кустарник порвал юбку. Мэри заметила это и остановилась. Небольшим усилием ей удалось оторвать от изорванной юбки четыре больших куска ткани. То, что осталось, прикрывало бедра, но совсем не скрывало шрамы на ногах. Мэри обмотала тряпками стопы брата и туго завязала ткань. Затем точно также обмотала свои ноги.

Слабо верилось, что такая самодельная обувь долго продержится, но всяко лучше, чем босиком. Хотя бы не так больно. Неприятно и тяжело – ткань впитывала кровь и влагу, и цеплялась за ветки и корни, но уже не так больно. Мэри взяла брата за руку и крепко сжала, на этот раз он не пытался вырваться.

Лес менялся. Обычно изменения неуловимы, но если приглядеться, они становятся очевидны. Только у города лес был похож на привычный лес, в глубине же он был совсем другим, непривычным, невероятном, будто из грез. Первым, что заметила Мэри, были цветы. Обычно они растут недели и месяцы, но тут хватило одного мгновения. Прямо на глазах цветок пророс из земли, распустился, лепестки опали, цветок завял и сгнил. Так повторялось раз за разом. Деревья тоже менялись, становясь все выше и выше. Они совершенно беззвучно двигались и наклонялись, будто от сильного урагана, будто боролись друг с другом и танцевали.

Вслед мыслям об урагане поднялся ветер. С собой он принес слабый терпкий аромат. Так пахли волосы белокожей женщины. Такой аромат был у духов, которыми изредка пользовалась мама. Это было очень давно, но сколько бы времени не прошло, аромат настолько въелся в память, что забыть его невозможно. Важнейшая драгоценность, оставшаяся после маминой смерти. Запах, так сильно отличающийся от вони навоза. Мэри всегда хотела примерить их. Но не решалась. Сделай она это, отец ее попросту убил бы.

Мэри наслаждалась родным запахом. Это был знак. Она почти дошла. Дороги назад больше нет. Раньше тоже не было. Даже тогда, когда Мэри очень захотелось вернуться. Глупо думать, что отец ее простит. Он никогда этого не сделает. Может быть скажет так вслух, но внутри все равно продолжит ненавидеть. А она его. Придется и дальше так жить: готовить еду, штопать одежду, стирать, работать в огороде, пока ненависть плесенью будет разрастаться все больше, пока, наконец, не заполнит все и вся. Размышления об этом увели мысли так далеко, что Мэри показалось, будто она поднялась над землей, как белокожая женщина. Оставив далеко внизу и брата и отца.

Вопль вырвал Мэри из наваждения. Слишком резко, чтобы сразу понять что происходит. В сумятице она пыталась зацепиться за все, что видела. Появившаяся перед ней тропинка. Кружащие в небе птицы. Перекошенное от ужаса лицо брата. И вопль. Кричал Николас. Он смотрел на череп, так сильно похожий на человеческий. Мэри видела такой рядом с лесом. Кто-то будто бы специально оставил его на холмике, повернув глазницы в сторону города.

Вопль Николаса прошелся эхом по лесу. И на него ответил грубый хриплый мужской голос. Эхо стало тише, ближе. Несмотря на все усилия, отец почти нагнал их.

Из-за спины, с неба, из под земли послышался женский голос.

– Беги, скорее, беги ко мне.

Мэри понеслась по тропинке и потянула за собой брата. Сопротивление куда-то подевалась, она будто тянула большую куклу. На бегу Мэри оглянулась. Отца не было видно, но он рядом, очень близко, вот-вот дотянется до ее шеи. И переломит.

Еще некоторое время тропа плутала между высоких, как скалы, деревьев, как вдруг резко оборвалась. Впереди открылась большая кроваво-красная поляна. А вокруг нее, на деревьях, сидело множество птиц.

Мэри присмотрелась и поняла, что по всей поляне росли цветы. Высокие, на голых стеблях, с длинными красными листьями, похожими на пауков. Если у них и было имя, Мэри его не знала. Может они росли лишь здесь, в месте из снов.

Но сильнее в глаза бросалось древо в центре. Невысокое, в отличии от других, бледное, словно покрытое мукой, на вид будто сухое, оно разительно отличалось от царящей повсюду жизни.

Сердце проклятого леса.

– Подойдите.

Цветочное поле вокруг напоминало покрывало. Под ногами то и дело что-то трескалось, хрустело, лопалось, точно сухие ветки. Мэри приблизилась к древу. На его коре виднелась паутина из красных линий, похожих на сосуды.

Желание прикоснуться к стволу возникло само собой, точно повеление, зов, некая чужая воля, в миг захватившая все внутри. Мэри уже решилась протянуть пальцы к древу, как вспомнила, что до сих пор держит брата за руку. Мэри оглянулась. Николас, дрожа то ли от холода, то ли от страха, едва был похож на того, кем был. Бледный, измученный с глазами полными бессилия. Он смотрел вниз, под ноги, разглядывал что-то в цветах. Это были кости. Огромное количество различных костей, маленьких и больших, белых, желтых, черных. Мэри часто разделывали туши, знала, как зверье выглядит изнутри. Эти кости не принадлежали животным. Мэри огляделась. Под багровым цветочным покровом вся поляна была усеяна человеческими костями.

Все уже было во снах.

Точь в точь.

Лес. Отец. Топь. Древо.

Белокожая женщина.

Мэри знала, что будет дальше.

– Чего ты хочешь?

Голос мягким ветерком закружил по поляне и вернулся к древу. Белокожая женщина стояла подле него. На лице улыбка, с какой мать смотрит на горячо любимого ребенка. На Мэри. Женщина будто бы прочла ее мысли и улыбка исчезла. Лицо превратилось в нечто пустое, суровое и холодное, какими были лица на картинах в церкви. Похожим холодным и суровым голосом она повторила вопрос.

– Чего ты хочешь?

Где-то за спиной раздался крик отца. Мэри хотела обернуться, убедиться, что это он, но не смогла оторвать взгляда от белокожей женщины. Та ждала ответ. Единственное, что было хоть сколько-нибудь важно.

Мэри сомневалась, она не знала, что ответить. Самое большое, чего хотела Мэри, это быть здесь, рядом с ней, подальше от города и отца. Это желание почти исполнилось. А если вспомнить про то, что сказала Мэри у топи, то исполнение этого желания казалось неосуществимым, что-то настолько далекое, что не дойти за вечность.

Отец звал Николаса.

Птиц стало больше. Тысячи глаз внимательно наблюдали за Мэри.

Белокожая женщина взяла Мэри за руку и крепко ее сжала. То, что она хотела сказать передалось без слов, одним лишь прикосновением.

– Ну же!

Мэри решилась.

– Хочу быть с тобой, хочу быть как ты!

Раздался оглушительный грохот. Такой сильный, что уши сначала заложило, а затем пронзило острым как иглы звоном. Мэри с трудом удержалась на ногах, те перестали слушаться, превратились в сломанные костыли. Рядом что-то просвистело. Запахло порохом. С глухим чавкающим звуком в стволе древа появилась дыра, из которой тут же потек багрового цвета сок.

В небо взмыло облако из сотен встревоженных птиц. Их свист, клекот, карканье незаметно превратились в знакомое человеческое слово. Птицы раз за разом повторяли имя:

Мэри, Мэри, Мэри…

Кровь, стекавшая из ран на ногах, впиталась в обмотки. Цветы тянулись к ним. Голоса птиц, становившиеся все громче и громче, заполняли все вокруг. Запах духов и пороха стал сильнее. Закружилась голова. Мэри почувствовала, как тело слабеет, превращается в нечто мягкое и податливое.

Белокожая женщина вынула из подвязки на ноге Мэри нож.

– Возьми.

Мэри взяла его. Белокожая женщина обошла Николаса, зашла за спину и прижала к себе.

В голове Мэри поднялся ураган неконтролируемых догадок. Она знала ответ. Знала все, что будет дальше, но боялась признаться сама себе. Как будто бы от этого она станет хуже, чем есть. Превратится в то, чем никогда не хотела быть. Но это не так. Хотела. Именно этого момента она ждала всю жизнь. Мэри крепче сжала рукоятку ножа и одним резким движением воткнула лезвие прямо в горло Николаса.

Где-то далеко послышался душераздирающий крик.

Из зияющей дыры в груди на свет хлынули обида, боль, ненависть и десятки иных чувств. За то, что брат рассказал утром про кровь на постельном белье, за то, что отец пошел к пастору за кнутом и за то, с каким остервенением и упоением ее били в прошлый раз. Разом, тут же, в одно мгновение они затмили небо черной пеленой. Казалось, кроме темноты ничего не осталось. Но вдруг в пелене появилась небольшая дыра, через которую, как сквозь черную тучу, полился свет. Чем больше ударов она наносила, тем больше дыр появлялось и тем больше света проникало внутрь.