Прощай, детка, прощай

Прощай, детка, прощай 

Давайте жить так, чтобы даже гробовщик оплакивал нашу кончину.

М. Твен

 Последуем за желтым "Бьюиком" Гвендолин по утренним улицам Мак-Сентона 1977 года. Слышите, как ровно, утробно рычит мотор? О, что за звуки! Сядьте на пассажирское сиденье, в теплый апрельский свет, который делает Гвендолин особенно хорошенькой. Золотые блики от волн оросительного канала играют на ее щеке, ветер ерошит длинные волосы. Как видите, она не любит причесываться, но обожает быструю езду.

 Вот и сейчас: девушка лихо, юзом, сворачивает на аллею из пальм, которая ведет в "Магазин письменных принадлежностей доктора Уолсуорта". Там Гвендолин купит двадцать одну тетрадку в пятимиллиметровую клетку и двадцать одну шариковую ручку марки "BIC". Затем попрает красный свет и все мыслимые правила движения – поспешит в школу, где к радости горожан Мак-Сентона учит второй год малышей. Желтый порыкивающий "Бьюик" пронесется мимо мясной лавки троюродного дяди Гвендодин, мимо квартала бедных, где раньше жила ее семья; мимо церкви Святого сердца, куда девушка ходит (пардоньте, "гоняет") не менее трех раз в неделю. Богу Гвендолин обязана чистой душой, а Бог – Гвендолин – необычайному притоку прихожан-мужчин в возрасте от 18 до 56 лет с 1975 года, когда она вернулась из университета.

 Порог школы Гвендолин пересекает в 7:36. В 7:41 она раскладывает тетрадки и ручки в тихом уютном классе, залитом тенями пальм Муниципального парка Мак-Сентона. Приятная прохлада, не правда ли? Вы присядьте на стул у открытого окна и отдохните, пока Гвендолин готовится к уроку и разговаривает с Тодом Бельмором. Как вам этот солидный мужчина в черной рубашке, очках-бабочках и бежевых брюках? Директор детской школы Мак-Сентона и декан факультета Свободных Искусств в Южно-Техасском университете. Водит терракотовый "Понтиак", так-то.

– Прекрасное дитя, мы сегодня идем смотреть кино? – с иронией спрашивает мистер Бельмор.

– Всенепременно, мой фюрер.

 Эти двое – первые люди из Мак-Сентона, которые учились в Лиге плюща, и сей достопочтенный факт связывает парочку невидимой нитью. Единственной нитью – ибо Гендолин тайком любит Тода, а он – кино, и еще кое-что, и этим чувствам не сойтись, не сравниться. Когда Тод уходит, Гвендолин достает из сумочки желтое, в черную точку яблоко и кладет перед собой. Нет, плод познания она так и не укусит, потому что отдаст Дейзи Бакач, мать которой в тюрьме, а отец – под могильной плитой. Да-да, той Дейзи, что щербатая и с веснушками.

 Как вы заметили, Гвендолин любит детей. Выигрыш с конкурса красоты южного Техаса она вложила в строительство детской больницы, и вы скажете, мол, это чересчур, мол, что-то тут нет так. Ваша правда. Впрочем, мы раскроем тайну столь ласкового отношения Гвендолин к малышам (рано или поздно).

 ***

 Давайте отправимся в дом ее родителей и подождем в сумраке гостиной: под тихий "щелк" ходиков, напротив стены с охотничьим ружьем. Сядьте на диван и подремите. Женщина, что бродит перед нами с пылесосом в одной руке и чадящей сигаретой в другой – это Мерфи, мать Гвендолин. Мерфи – ирландка, что родилась в Индии, со всеми вытекающими. Более храброй и своенравной женщины вы не найдете, а, если спросите, как ее занесло в Техас, то узрите лукавейшую, довольную улыбку. Не тратьте время, лучше попробуйте холодный чай Мерфи – клянусь, он божественен.

 Отца Гвендолин мы пока не встретим, поэтому отзнакомлю вас заочно. Брюнет, 54 года, участник двух войн. Любитель охоты на койота, лейтенант полиции Мак-Сентона. У него шикарные трапецевидные усы, легкая улыбка и зеленые глаза, которые туманятся, когда Шакелфорд остается один и будто прислушивается сквозь время и пространство к далекому-далекому рокоту орудийной стрельбы. В отличие от дочери лейтенант не любит священников, "воскресные курятники" в церкви и разговоры о религии. Он вообще мало что и мало кого любит, но вы об этом не узнаете. Вам Портер Скотт Шакелфорд несомненно улыбнется, что бы ни творилось в его измученной душе, – не судите строго, такая уж у Портера привычка.

 Сколько там натикало? Ого, 16:12. Сейчас на подъездной дорожке Шакелфордов взвизгнут тормоза, а пару минут спустя из солнечной дымки за порогом появится Гвендолин. Поднимется наверх, в пастельно-зеленую комнату и вернется через минут сорок: умытая, непричесанная, с фиалкой за ушком.

– Гвен, ты опять гоняла, – пожалуется Мерфи. – Я слышала.

– Дорогая мамочка, – невозмутимо ответит Гвендолин и сядет на солнечной стороне гостиной проверять домашние работы, – ваша дочь имеет честь сообщить, что скорость ее передвижения по дорожному полотну не превышает среднюю по штату. О чем вы можете судить, исходя из доклада Бюро статистики Южного Техаса, в кратком виде напечатанного в октябрьском номере "Зеркала Мак-Сентона".

 Мерфи закатит свои янтарные глаза и направится на кухню: готовить ужин. Не будем дразнить вас этими аппетитными запахами и перенесемся к 18:07, когда на пороге появляется лейтенант Шакелфорд – в черных брюках и бежевой рубашке, в заломленной набекрень шляпе и роговых очках. Ему навстречу выпархивает Гвендолин: прыгает на одной ноге, а на другую надевают бирюзовую туфельку – под цвет шарфа.

– Юная леди не зачастила гулять на ночь? – интересуется Шакелфорд с доброй улыбкой.

– Юная леди останется старой девой, если не будет гулять на ночь.

– И?

 Гвендолин вздыхает, будто перед обычной, но нестерпимо занудной процедурой.

– Мы с мистером Бельмором пойдем смотреть кино. А перед этим я загляну в церковь, хочу спросить совета у святого отца. Вернусь к двенадцати. Машину я возьму свою-ю-у.

– Церковь? – морщится лейтенант. – Всех грехов не замолишь. Грешить не перестанешь. Дело в красивом преподбном? Хоть причешись!

– Пасха. Всего лишь Пасха завтра. Не будь брюзгой, – Гвендолин хихикает и на прощание целует отца в обветренную, подобную восковой бумаге щеку. Фигура девушки тает в летней ночи, а с лица лейтенанта сползает его призрачная улыбка. Он превращается в крупного, растроганного медведя. Увы, через четыре часа и семнадцать минут, это лицо затянет тревогой, потому что Гвендолин не Золушка и к двенадцати не вернется.

 Не вернется к часу ночи.

 Не вернется к двум.

 Лейтенант Шакелфорд, словно механическая машина, поднимется тогда с постели, наденет очки и отыщет номер мистер Бельмора в записной книжке. Узнает, что Гвендолин с директором не встретилась – "может, передумала, Портер, я из-за нее в кино едва не опоздал", – и поедет к церкви.

 Давайте и мы сядем в "фермерский" пикап лейтенанта. Посмотрим, как ветер качает пальмы в ночи и мчит мимо нагой луны чернильные тучи. Постойте. Что это? Там, кварталах в двух от церкви, напротив пустыря? Вот и Шакелфорд, кажется, заметил желтый "Бьюик" дочери. Лейтенант аккуратно паркуется и выходит из пикапа. Нет, не дергайтесь: мы останемся внутри, чтобы не мешаться. Понаблюдаем сквозь ветровое стеклом за тем, как Шакелфорд открывает желтую, с черной полосой дверцу "Бьюка" и в свете маленького фонаря осматривает салон.

 Лейтенант вернется к нам через семь минут. Бледный и тревожный – он с трудом растянет губы в милой улыбке и направит пикап к Святому сердцу. Обстучит старинные двери, пока из пристройки не появится заспанный Дуайт Паркер. Он двадцати семи лет от роду, он ведет службы в церквях всего округа, он безмерно красив и носит очки в тяжелой роговой оправе так, будто это терновый венец.

 -… девушка с неким личным вопросом, да. Ушла в половине восьмого, – скажет преподобный Паркер. Снимет очки и потрет глаза смешно забинтованным большим пальцем. – Да, кажется, так.

 Шакелфорд снова вернется к желтому "Бьюику" дочери, снова осмотрит салон. Откроет багажник, капот; опустится на корточки и заглянет под днище.

– Если ты собираешься в место, то доедешь прямо до него? – скажет он себе и проверит стрелку топлива. – Так ведь? Не на пустырь!

 Бак окажется полон, а Шакелфорд – на грани отчаяния. Увы, как бы ни было бесчеловечно, но мы оставим лейтенанта в этой ветреной ночи, на этом пустыре. У гнетуще-пустой машины Гвендолин.

 ***

 Два дня минуло, мы уходим по проселочной дороге на северо-запад от Мак-Сентона. Боюсь, вам придется дома хорошенько отмыть вашу обувь от местной красноватой пыли, но цель уже близка.

 Во-он там. Видите бирюзовую туфлю в рытвине? Нет-нет, руками не трогайте. Пройдем еще ярдов двести и заметим сумочку. Оп-ля! Оставьте ее на месте. Теперь посмотрите налево: в ветвях сумаха развевается на ветру бирюзовый шарфик. Туфля, сумочка, шарфик – вы оценили?

 Через полчаса этот натюрморт оценит банкир из Невады. Он поднимет сумочку и вытащит кораллового оттенка помаду, пакетик "травки" (дети цветов, что с них взять), мятное печенье и водительское удостоверение на имя Гвендолианы Шакелфорд.

 Еще через пару часов со стороны Мак-Сентона появится полицейская машина, из которой выйдут лейтенант Шакелфорд, вышепроехавший банкир и двое сержантов.

 К этому моменту лейтенант уже отметет версию бегства: он и Мерфи не самые строгие родители, а из вещей Гвендолин ничего не пропало; лейтенант с горькой улыбкой уже напишет сам себе заявление о пропаже; лейтенант уже раз шесть попросит отца Паркера рассказать, что спрашивала перед исчезновением Гвендолин, но преподобный окажется неумолим:

– Тайна исповеди, мистер Шакелфорд.

 Летейнант уже допросит бывшего парня Гвендолин – Рода ван Бунна, который приедет в новенькой черной рубашке и помятых бежевых брюках и которого Шакелфорд проучил пятью годами ранее за распускание рук. Род поклянется, что счастлив с новой девушкой и другого ничего не хочет:

– Мне, конечно, нравилась ваша дочь, но мне плотские утехи куда больше по душе, чем бесконечные разговоры о Всевышнем.

 К сегодняшнему утру Шакелфорд приготовится к худшему. Вообще эти два дня не пройдут для лейтенанта даром: он осунется, сгорбится, похудеет, но мило улыбается – что бы ни происходило и что бы ему не говорили.

 Видите? Шакелфорд с идиотской радостью смотрит на шарфик дочери в руках полицейского сержанта, хотя понимает, что беда даже не у порога – беда вошла в дом и черным крепом затягивает комнаты.

 ***

 Отправимся в управление и присядем на пластиковые стулья у стены. Отдохните – ноги у вас наверняка гудят после такой прогулки. Жарковато? Включите вентилятор. Лейтенант появляется одновременно с закатным светом: усталый, в пыльной одежде, с лихорадочным блеском в глазах. Он и еще две бригады обыскали дорогу и окрестности, но ничего не нашли.

 Сейчас Шакелфорд подойдет к телефону, возьмет трубку и после размышлений положит обратно. Ему не под силу поговорить с женой. Еще не раз лейтенант потянется к аппарату, но так и не позвонит, и Мерфи узнает о зловещих находках от соседей. Да, от соседей, потому что горожане прослышали об известиях и организуют помощь в поисках. Гвендолин на самом деле любят в Мак-Сентоне. Вы убедитесь в этом, если выйдете за мной из управления, пересечете площадь и поднимитесь на башню городской мэрии, где без отдыху гудит ветер и громогласно щелкают старинные часы. Отсюда видно, как далеко внизу по пустырям, полям и паркам идут цепочки людей, как водолазы ныряют на дно оросительных каналов и вытаскивают на берега потерянные вещи. Да уж, тревожно – в городе только и разговоры, что о пропавшей Гвендолин, что ищут ее семьдесят восемь человек и что это самая масштабная операция в округе за двести лет.

 Лейтенант тоже не теряет время: вызывает друзей, коллег, знакомых Гвендолин. Зайти на допросы? Нет, уверяю, это рутинная процедура. Лучше спустимся с башни мэрии по спиральной лестнице и отправимся на 92-е шоссе, которое проходит рядом с оросительным каналом. В ширину он тут футов семь, по берегам колышется трава на южном ветру. Говорите, пахнет гнусно? Это беда Мак-Сентона. Как мы видим, водолазы еще не добрались сюда, а вот пьяная в усмерть Дороти Джеймс – вполне. Она бредет, пошатываясь на ветру, по обочине и думает, как жизнь стала такой невыносимой. Бредет, пока не замечает в непрозрачной воде канала что-то белое, крупное, неестественное. Дороти спотыкается и с нарастающим ужасом, сквозь дремотный туман алкоголя различает тело, которое плывет лицом вниз.

 Вы побледнели. Давайте вернемся в город? Спустимся по Делавер стрит до Паддингтон авеню и направимся к Мемориальной больнице Мак-Сентона.

 Жарковато, не правда ли? Пропустите катафалк и переходите дорогу. Калитка открыта, дерните сильнее. Еще сильнее.

 Та пристройка под одинокой пальмой – морг; мы подождем в его тени карету скорой помощи. Часа два или три, не дольше.

 А, вот она! Хлопают дверцы, двое санитаров выкатывают носилки с телом, укрытым мокрой простыней. Из-под нее свисает белая, разбухшая от воды нога в синих пятнах. Вы почувствовали запах? Отойдем подальше. Через четыре минуты появляется усатый коронер – он кладовщик в кондитерской лавке, но на наше счастье имеет медицинское образование, – открывает морг и впускает санитаров. Еще шесть часов спустя – каждые минут сорок усач выходит подымить, не снимая блестящего от влаги черного фартука, – у ворот больницы останавливается полицейская машина. Лейтенант Шакелфорд и Мерфи проходят, как осужденные на смерть, до этой жуткой двери, которая будто вырастает ввысь и вширь и обдает их холодом. Дважды у Мерфи подкашиваются ноги, и Шакелфорд фактически несет жену: обморок – пару шагов – обморок – скрип петель. Шакелфорды внутри, а страшная дверь весело покачивается на сквозняке.

 Вы готовы? Возьмите ментоловую мазь и помажьте у ноздрей, иначе не выдержите внутри и минуты. Вдохните поглубже, посмотрите на вечернее солнце, и следуйте за мной.

 На контрасте с теплой улицей в морге сумрачно и прохладно. Перед нами унылый коридор с дверями по обеим сторонам, и слева доносится приглушенный голос лейтенанта. Мерфи у окна: прижала ладонь к губам, будто чувствует тошноту. Ну, что же вы? Вторая дверь, идем.

 Голос Шакелфорда становится громче, отчетливее:

– … не она. Это не она.

– Лейтенант, – отвечает коронер. – Она слишком долго пробыла в воде.

– Это не она.

– Лейтенант…

– Это не она!

– Заткнись! – гремит страшный, хриплый голос Мерфи. – Заткнись, ради Бога! Заткнись! Заткнись!

 Ох, вы тоже испугались ее крика? Дайте Мерфи выйти на улицу и заходите внутрь. Лейтенант молча замер посреди прозекторской – он будто боится приблизиться к тому белому, набухшему и бесформенному, что мало напоминает Гвендолин, но и уйти уже не способен.

 Вам плохо? Запах. Сладковатый, гнилостный – коронер говорил за кружкой сидра, что этот "аромат" буквально въедается в волосы и одежду. Ни привыкнуть, ни отмыть.

 Шакелфорд трет лицо, будто чувствует дурноту и тихо спрашивает:

– Что ты нашел?

– Лейтенант, возможно, кому-то другому лучше выслушать, чтобы…

– Что ты нашел? – повторяет Шакелфорд.

 Коронер тяжело вздыхает. Бросает взгляд на тело и нерешительно подходит к нему ближе.

– Если вы так… Смерть наступила через день-два после пропажи. На голове крупная рана от удара тупым предметом. Есть несколько синяков на руках и груди, на пояснице. Вокруг шеи была обмотана веревка или шнур, вот, остались синяки. Под ногтями грязь, кожа с подушечек пальцев содрана. Блузка разорвана, под одеждой нет нижнего белья, нет обуви. На… на внутренней стороне бедер ссадины.

 Что-то с треском ломается в руке Шакелфорда. Лицо его каменеет, выступают желваки.

– Я не… – коронер запинается, – она слишком долго была в воде, поэтому семенную жидкость мы не обнаружим. Но да, есть признаки изнасилования.

 Шакелфорд с минуту молча смотрит на тело дочери, затем моргает.

– Причина. Смерти.

– Удушье? Сначала я думал, что утопление, но воды в легких нет. Трахея цела. Ее будто закрыли в помещении без воздуха.

 Шакелфорд кивает, и на его губах медленно проступает глупая, неуместная, вежливая улыбка.

– И еще, – коронер хочет вытереть пот со лба, но замечает что-то на своих руках и неестественно, медленно их опускает. – Несколько лет назад у нее был аборт. Рубцы грубые, так что, скорее всего, подпольный. И скорее всего, ваша дочь уже не могла иметь детей.

 ***

 Видите тень на фоне желтого квадрата окна? Это Мерфи: бродит по дому и разговаривает сама с собой. Иногда поднимается в комнату дочери и перебирает керамических коровок на столике, некрасивых примитивных коровок, которых Гвендолин делала в детстве. Механически раскладывает одежду, рассматривает фотографии: Гвен в школе, Гвен на выпускном. Гвен в университете. Чего-то там не хватает, кажется Мерфи: еще одного-двух снимков из невозможного теперь будущего – Гвен в свадебном платье. Гвен со своими детьми. Гвен в…

 Иногда Мерфи спускается в гостиную и подолгу разглядывает охотничье ружье. Снимает, чистит. Вешает обратно. Раньше Мерфи обожала эту странную местную забаву, охоту на койотов, и сейчас отчаянно скучает по тем дням, по той себе, по той Гвендолин.

 Шакелфорд помог бы жене, но он в мэрии: просит осушить оросительный канал, в котором нашли тело. Увы, это Техас, апрель и 1977 год – городская служба водоснабжения откажет Шакелфорду, и следующие две недели он будет биться, обращаться, просить, угрожать, а параллельно расспрашивать свидетелей и подозреваемых. Не прерываясь на еду, сон, отдых – с легкой, непонятной и пугающей улыбкой. С лейтенантом побеседуют прихожане, соседи и служители церкви, где позже всего видели Гвендолин живой; учителя и администрация детской школы, кассиры из магазина письменных принадлежностей. Приедет снова Род на желтом кабриолете, приедет преподобный Паркер – на небесно-голубом Ford, под томные вздохи женщин у полицейского участка.

 Мы не пойдем за святым отцом, потому что его окружит стайка набожных дамочек и потому что об исповеди Гвендолин преподобный по-прежнему молчит. Лучше отправимся к оросительному каналу, где нашли тело, в тот жаркий майский день, когда Шакелфорд добьется своего и губернатор штата распорядится об осушении.

 Видите группу рабочих с лопатами? Часть устраивает запруду выше по течению, остальные строят обводной канал. Солнце припекает, оденьте шляпу. Смотрите, смотрите – вода медленно уходит, будто из ванны, из которой выдернули пробку. Обнажаются илистые берега и бетонные плиты на дне, покрытые грязью и мусором. Запах еще тот, не правда ли? Белобрысый полицейский офицер надевает резиновые, по пояс, сапоги и неуклюже спускается вниз. Разгребает руками жижу на бетонных плитах, передает находки наверх. Вскоре на прошлогодних газетах у берега появляются два резных подсвечника, диапроектор с длинным шнуром и бесцветный гребешок для волос.

 Пройдет полдня, и криминалист, которого прислали из округа, сообщит полиции, что в зубцах одного подсвечника остались частицы кожи, а диаметр шнура соответствует ширине синяков на шее Гвендолин. Шакелфорд выслушает новости с дикой сейчас, доброй улыбкой и отправит троих в местные антикварные салоны и магазины техники, а в округ – запрос на похожие нападения.

 Самому лейтенанту не дает покоя еще один вопрос: почему желтый "Бьюик" Гвендолин остался у пустыря? Шакелфорд возвращается туда ночью и ходит по округе, словно гончая, что потеряла обоняние. Стучится в ближайшие дома, расспрашивает, и везде ему открывают, кроме особняка в неоготическом стиле. Окна его черны, изнутри не слышно ни звука. Шакелфорд всматривается в неподвижную темень комнат, пока не вспоминает о похоронах дочери. Позже он осведомится в управлении о покинутом особняке и узнает, что им владеет некий Эрнест Хобб, который с 1964 в тюрьме (угрюм, туповат, убил жену за измену).

 ***

 Вы тоже пришли проститься с Гвендолин? Что ж, идем: сквозь кованые ворота, под теплым весенним солнцем – по дороге, мощеной багровым кирпичом. Кладбище волнуется, словно море, потому что люди прибывают и прибывают – тут не меньше пары тысяч человек. Посторонитесь, пропустите катафалк и остановитесь у этого орешника. Вы не видели Мерфи? Один лейтенант Шакелфорд – с неизменной легкой улыбкой, в тисках бормочущей толпы и заколоченного гроба.

 Лейтенант промолчит, когда преподобный Паркер, картинно-красивый, в черной сутане и идеально сидящих роговых очках пропоет отходную молитву. Лейтенант промолчит, когда директор Бельмор прочитает из недр черного костюма грустное и искреннее письмо "прелестному дитя". Лейтенант промолчит, когда Гвендолин опустят в яму, и тысячи людей один за другим подойдут к могиле: чтобы бросить горсть земли и несколько слов утешения. Лишь когда солнце перекрестит небосклон и кладбище затянет паутиной теней, лейтенант останется один. Улыбка сойдет с его лица, словно оползень, взгляд станет мертвым, и Шакелфорд с полустоном-полурыданием осядет на землю.

 Вы утомились? Понимаю, но постойте еще десять минут, и увидите, как от ворот движется конус света. За ним лениво проступит силуэт полицейского+, который подойдет к Шакелфорду и тронет того за плечо. Сержант скажет, что ответили из полиции Ньюкасла, университетского городка в двадцати милях к северу, и сообщили о нападении на студентку за две недели до смерти Гвендолин. Так-то. Лейтенант, конечно, оживится и затребует подробности, ну а мы… мы нарушим законы физики и отправимся на месяц назад.

 Это Ньюкасл, Венди драйв, и справа – здание общественной бани в солнечных бликах. Девушка с гребешком в волосах, которая переходит улицу, по карточке социального страхования Марли Крейн, среди друзей "Марли-душка". Она оглянулась не на нас, а потому, что ее насторожил бело-голубой "Форд" на перекрестке. Я бы сказал, "Тюдор", года так 1956 или 1957. Вы видите человека за рулем? Проклятье, и мне солнце мешает.

 Марли зашла в баню, приблизимся к машине… не тут-то было, "Форд" уезжает. Что ж, мы подождем девушку. Она выйдет через час: направится по Венди драйв до Пайк роуд, свернет на Лула стрит и войдет в здание с чугунными рыцарями у входа. Не удивляйтесь, это местная церковь. Говорите, знакомая ситуация? А что вы скажете насчет бело-голубого "Форда" со стороны ризницы? О, дождитесь сигнала. Ровно сейчас, когда стрелка на моих часах покажет 18:20. И так… Они немного спешат, возмо…

– Пкхо… Помогите!!! Помо…

 Вы испугались. Неудивительно, так кричат, если не верят в спасение. Куда вы? Остановитесь! Всему свое время. Сначала я расскажу, что случилось в церкви.

 Когда Марли вошла, внутри сидел единственный посетитель. Она не обратила на него внимания и приблизилась к алтарю: преклонила колени, зажмурилась и прошептала первые строчки молитвы. Через пару минут сзади раздались шаги и приблизились вплотную, отчего девушке стало не по себе. Вдруг ее больно рванули за гребешок и волосы, а к лицу с силой придавили вонючую тряпку. Марли забилась, словно исступленная, стало нечем дышать, а девушку уже волокли за волосы по полу, и мраморные ступени сдирали кожу с коленок. Преступник побеждал, Марли барахталась на границе обморока, и тут нападавший потерял равновесие, когда гребешок сполз с волос. Марли ощутила прохладный воздух на своих губах, жадно вдохнула его и завизжала. Вы слышали именно этот крик.

 Что дальше? Сейчас насильник еще борется с Марли и зажимает ей рот своей ладонью (тряпка выпала, когда он оступился), и девушка укусит нападавшего – укусит больно, страшно, до крови и до костей. Преступник выругается, толкнет Марли к алтарю и бросится прочь.

 О, вот и он. Черные брюки, бежевая рубашка. Оглядывается по сторонам и скрывается за ризницей. Вы запомнили лицо? Вот и я – нет. И Марли – нет. И женщина слева от нас с круглыми испуганными глазами. Никто не рассмотрел лица этого человека, все уловили силуэт и одежду: очки, черные брюки, бежевая рубашка.

 Еще раз: черные брюки, бежевая рубашка. Ризница. Очки. Укус. Бело-голубой "Форд". Знакомо, не правда ли? Выслушав эти показания Марли, лейтенант Шакелфорд сделает тот же вывод, что и мы, и пригласит девушку на опознание.

 Отправимся в майский Мак-Сентон: в темную комнату полицейского управления, мимо которой по ярко озаренному коридору бредут приходские священники в черных брюках и бежевых рубашках. Марли инстинктивно отпрянула и до скрипа сжимает шляпку в руках.

– Он, – тихо скажет Марли и посмотрит на лейтенанта. Глаза того станут отстраненными. – Сэр, точно он.

 То же самое скажет вторая свидетельница, после чего святой отец из церкви Ньюкасла припомнит, что наблюдал в день нападения на Марли преподобного Паркера – с кровью на руке и в сломанных очках.

 ***

 Прошло два месяца, лето в разгаре. Горячий воздух вибрирует мутными волнами, в которых запекаешься с корочкой за пару минут. Поднимайтесь за мной – по мраморной лестнице, мимо статуи слепой Фемиды. Шагайте быстрее. Нам в те бронзовые двери в конце заклеенного списками коридора.