Арк 2: Изгой

Глава 1. Правда

Корабль-материк «Аврора» нёс в себе два миллиона человек через межзвёздную пустоту уже сто двадцать три года.

Четыре гигантских тора, соединённых центральной осью, вращались в темноте, создавая иллюзию гравитации для тех, кто жил внутри. Города, фермы, лаборатории, парки — целый мир, упакованный в сорок пять километров металла и стекла. Снаружи — бесконечность. Внутри — жизнь. Хрупкая, упрямая, продолжающаяся.

Михаил Ларин стоял на техническом балконе над главным ангаром, и жизнь внутри него заканчивалась.

Ему был двадцать один год. Биоинженер, специалист по экстремофилам, создатель Штамма-7 — уникальной линии цианобактерий, способных выживать под ультрафиолетом, который убивал всё остальное. Ещё вчера он был заместителем руководителя группы «Биосфера-1» — ключевой научной группы первой экспедиции терраформинга. Ещё вчера он готовился к полёту на далёкую планету, которую собирался превратить в новый дом для человечества.

Ещё вчера у него была мечта.

Сегодня мечта улетела без него.

Ангар внизу был пуст. Огромное пространство — три футбольных поля под одной крышей — ещё хранило следы суеты: царапины на полу от контейнеров, пятна масла, забытый кем-то страховочный трос. Но шаттл, который стоял здесь несколько часов назад, исчез. Ушёл в темноту, унося сто двадцать человек к звёздам.

Сто двадцать. Не сто девятнадцать плюс Михаил и не сто двадцать один.

Его не было в списке.

Капитан Дмитрий Северов — командир «Авроры», человек с лицом, словно высеченным из камня, и глазами цвета зимнего неба — лично вычеркнул его имя. Без объяснений. Без предупреждений. Просто — не назвал.

Михаил смотрел на пустой ангар и чувствовал, как внутри пульсирует что-то горячее, тёмное, разрушительное. Злость. Чистая, концентрированная, без примеси надежды.

Шаги за спиной.

Он знал эти шаги — размеренные, уверенные, привыкшие к тому, что перед ними расступаются. Слышал их десятки раз за последний месяц. На собраниях, на симуляциях, в коридорах, где капитан появлялся как тень — молчаливая, наблюдающая.

Михаил не обернулся.

— Вот ты где, — голос Северова.

Не вопрос. Констатация. Как всегда.

— Уходите.

Слово вырвалось раньше, чем Михаил успел подумать. Резкое, хриплое, отравленное.

— Нам нужно поговорить, — сказал Северов.

Михаил развернулся.

Капитан стоял в дверном проёме — том самом, через который обычно проходили техники для обслуживания вентиляционных систем. Высокий, прямой, с седыми волосами, которые в тусклом свете аварийных ламп казались белыми. Комбинезон командирский — тёмно-синий, без украшений, только нашивка «Авроры» на плече. Лицо — камень, как всегда. Ни тени эмоций.

— Нам? — Михаил сделал шаг вперёд. — Нам нечего обсуждать. Вы получили, что хотели.

— И что же я хотел?

— Месть.

Слово повисло в воздухе, тяжёлое и уродливое.

— Месть, — повторил Михаил. Голос набирал силу. — За грубость. За то, что я посмел повысить голос. Помните? Финальная симуляция, месяц назад. Каскадный кризис, десять секунд до катастрофы. Я отдавал команды, вы ворвались на мостик, а я... — он оборвал себя, но продолжил: — Я крикнул: «Вон отсюда! Охрана, уберите постороннего!»

Пауза.

— Одна фраза. Одно мгновение. В стрессе, под давлением, когда на кону были жизни — пусть симуляционные, но в тот момент они казались настоящими. Одна фраза — и вы вычеркнули меня из жизни.

Северов молчал.

— Или нет, — Михаил продолжал, и злость несла его, как течение. — Может, дело не только в том эпизоде. Может, дело в собрании, когда исключали Ингу Соренсен. Помните? Я встал и сказал, что нельзя выбрасывать людей ради политических сделок с Корпоративным Анклавом. Сказал, что у каждого — мечта, история, предки, которые работали ради этого момента.

Он криво усмехнулся.

— Красивая была речь. Бесполезная, но красивая. Вы сидели и смотрели. Молча. Тем самым нечитаемым взглядом, которым смотрите сейчас. И ничего не сказали. Ни слова.

Северов стоял неподвижно. Руки по швам. Дыхание ровное.

— А потом — вы вернули Ингу. На моё место. Ирония, да? Я боролся за неё — и она получила то, что отняли у меня. — Михаил чувствовал, как горло сжимается, но не позволял себе остановиться. — Изящно. Я должен оценить.

Тишина.

Михаил ждал ответа. Возражения, оправдания — хоть чего-нибудь. Но Северов молчал. Просто стоял и слушал, как слушают шторм — терпеливо, зная, что он закончится.

И это молчание бесило больше всего.

— Скажите что-нибудь! — голос Михаила сорвался на крик. Эхо ударилось о стены ангара, разлетелось осколками. — Хоть что-нибудь! Объясните! Оправдайтесь! Признайте, что вы — мелочный, мстительный человек, который не может простить одного слова!

— Закончил? — спросил Северов.

— Нет!

— Тогда продолжай.

Голос капитана был ровным. Спокойным. Почти мягким.

Михаил открыл рот — и обнаружил, что слова кончились. Злость не исчезла, но выплеснулась, оставив пустую, ноющую рану. Он стоял перед Северовым, тяжело дыша, с кулаками, сжатыми до боли в суставах, и не знал, что ещё сказать.

Всё уже было сказано.

— Я шёл к этому семь лет, — произнёс он наконец. Тихо. Почти шёпотом. — С четырнадцати лет. Каждый день. Вы это знаете. Вы читаете все логи, все личные дела, все отчёты. Вы знаете обо мне больше, чем я сам.

Он сглотнул.

— Мой прадед строил этот корабль. Дмитрий Алексеевич Ларин. Он записал послание для потомков — сто двадцать лет назад, в первые годы полёта. Он просил... — голос дрогнул. — Он просил, чтобы кто-то из нас добился того, ради чего они умирали.

Пауза.

— Я должен был быть этим кем-то. Я обещал. Ему, себе, родителям, Ане — десятилетней девочке, которая нарисовала мне планету с зелёными деревьями и верит, что я её создам.

Он поднял глаза на Северова.

— Я всех подвёл.

---

Тишина длилась долго.

Балкон нависал над ангаром, и звуки оттуда — далёкий гул вентиляции, скрип металла, шорох систем — поднимались вверх, создавая фон из механического шёпота. «Аврора» жила. Дышала. Двигалась сквозь пустоту, как и все сто двадцать три года до этого момента.

Михаил ждал ответа.

Северов стоял молча. Минуту, две, три. Михаил считал удары собственного сердца — быстрые, гулкие, постепенно замедляющиеся. Адреналин уходил, оставляя свинцовую усталость.

Наконец капитан шагнул вперёд. Подошёл к перилам балкона, встал рядом с Михаилом. Не слишком близко — на расстоянии вытянутой руки. Посмотрел вниз, на пустой ангар.

— Ты знаешь, сколько лет я на этой должности? — спросил он.

Михаил не ответил.

— Двадцать два года. Я стал командиром «Авроры», когда мне было тридцать три. Младший командир в истории архипелага. Знаешь, почему?

Молчание.

— Потому что мой предшественник умер. Авария в энергетическом секторе. Капитан Решетников — хороший человек, умный, справедливый — погиб, пытаясь вручную перекрыть утечку хладагента. Спас четыреста человек. Убил себя.

Северов говорил ровно, без эмоций. Как о погоде.

— Я был его заместителем. Младшим. Необученным. Не готовым. Но он умер — и кресло досталось мне. Не потому, что я этого хотел. Не потому, что заслужил. Просто — больше было некому.

He повернулся к Михаилу.

— Двадцать два года я принимаю решения, от которых зависят два миллиона жизней. Двадцать два года я не сплю нормально. Двадцать два года я смотрю людям в глаза и говорю «нет», зная, что они будут ненавидеть меня за это.

Пауза.

— Ты думаешь, я мщу тебе за грубость?

---

Михаил не ответил. Стоял, привалившись к перилам, глядя куда-то мимо Северова.

— Сядь, — сказал капитан. Не приказ — что-то другое. Михаил не нашёл слова. Просьба? Почти.

Он не хотел садиться. Не хотел оставаться. Не хотел слушать. Но ноги не держали — после бессонной ночи, после крика, после того, как адреналин схлынул, оставив пустую оболочку. Он опустился на пол, спиной к перилам. Холодный металл сквозь ткань комбинезона.

Северов не сел. Остался стоять — у перил, глядя вниз, на пустой ангар. Его профиль в тусклом свете казался вырезанным из стали: резкий подбородок, прямой нос, глубокие морщины от крыльев носа к углам рта. Лицо человека, который слишком долго принимал решения за других.

— Я расскажу тебе кое-что, — начал он. — Кое-что, чего нет в открытых архивах. Нет в учебниках. Нет в тех красивых отчётах, которые показывают курсантам, чтобы они горели энтузиазмом и рвались в экспедиции.

Он помолчал.

— Ты знаешь о трёх провалившихся экспедициях. «Новая Земля», «Первоцвет», «Заря». Ты нашёл упоминания в архиве — Рената Волкова показала тебе часть правды. Но только часть.

Михаил поднял голову. Имя архивариуса — пожилой женщины с цепким взглядом, которая, возможно, прислала ему запись прадеда — кольнуло что-то внутри.

— Что вы знаете о Волковой?

— Всё. — Северов чуть повернул голову. — Я знаю всё обо всех на этом корабле. Это моя работа. Но мы сейчас не о ней.

Он отвернулся обратно к ангару.

— «Новая Земля». Первая попытка. Восемьдесят лет назад. Сто сорок человек. Лучшие из лучших — как ваша группа, улетевшая сегодня. Горящие, талантливые, уверенные, что справятся.

Пауза. Длинная, тяжёлая.

— Через три года связь прервалась. Не постепенно, не из-за расстояния. В один день. Последняя передача утром — штатный отчёт, никаких проблем. Вечером — тишина. Потом — аварийный маяк. Автоматический. Без голоса, без объяснений. Просто сигнал: «SOS». И всё.

Михаил нахмурился.

— Штатный отчёт утром — и тишина вечером? Без промежуточных сигналов?

— Без, — подтвердил Северов. — Словно кто-то выключил свет. Разом.

— Что могло так быстро...

— Мы не знаем. — Голос Северова был ровным, но Михаил уловил в нём нотку, которую не слышал раньше. Не злость, не печаль. Что-то другое. Настороженность? — Официальная версия — катастрофическая разгерметизация. Метеорит, пробивший корпус станции. Но...

Он не закончил.

— Но?

— Вероятность прямого попадания метеорита достаточного размера в станцию — один к трёмстам миллионам. В год. За три года — один к ста миллионам. Мы живём с этим риском. Весь Архипелаг живёт с ним сто двадцать три года. И ни одного попадания.

Михаил молчал, усваивая.

— «Первоцвет». Вторая попытка. Шестьдесят лет назад. — Северов достал из кармана что-то маленькое, похожее на флэш-карту. Покрутил в пальцах. — На этот раз подготовились лучше. Двести человек. Усиленная психологическая подготовка, улучшенное оборудование, двойное резервирование всех систем.

Он помолчал.

— Связь держалась семь лет. Мы получали отчёты. Первый год — оптимистичные. «Станция развёрнута, образцы засеяны, всё по плану». Второй — осторожные. «Проблемы с оборудованием, но справляемся». Третий — тревожные. «Потери в составе. Болезни. Психологические проблемы».

Он замолчал на несколько секунд.

— Четвёртый год. «Конфликт между группами. Раскол. Часть экипажа отказывается подчиняться командиру». Пятый. «Нехватка ресурсов. Рацион сокращён. Люди слабеют». Шестой. «Погибли ещё четверо. Реактор работает на пределе. Просим помощи».

— Конфликт, — повторил Михаил. — Из-за чего?

— Из отчётов неясно. — Северов снова крутил флэш-карту в пальцах. — Что-то о «разногласиях по поводу приоритетов». Одна группа хотела продолжать терраформинг, другая — свернуть программу и сосредоточиться на выживании. Странно, потому что командир «Первоцвета» — капитан Хольц — был опытным, жёстким, авторитетным. Не тот человек, против которого бунтуют.

— Но взбунтовались.

— Взбунтовались. — Северов кивнул. — Или кто-то их к этому подтолкнул. Командир Хольц погиб при невыясненных обстоятельствах — «несчастный случай» в реакторном отсеке. После его смерти раскол стал необратимым.

Тишина. Михаил переваривал услышанное. «Несчастный случай» прозвучало так, как будто Северов обрамлял эти слова невидимыми кавычками.

— На седьмой год связь прервалась, — продолжал капитан. — Последнее сообщение: «Реактор нестабилен. Уходим на поверхность. Если кто-нибудь это слышит — не повторяйте наших ошибок».

Пауза.

— «Уходим на поверхность». На планету без атмосферы, без воды, без тепла. В скафандрах, с запасом кислорода на несколько часов. Они знали, что умрут. Но оставаться на станции — было хуже.

— Хуже? — голос Михаила был хриплым.

— Станция стала склепом. Конфликты, болезни, смерти. К шестому году из двухсот осталось меньше семидесяти. Семьдесят из двухсот. За шесть лет.

— Сто тридцать человек, — прошептал Михаил.

— Сто тридцать.

Северов помолчал, потом продолжил:

— «Заря». Третья попытка. Сорок лет назад. — Он посмотрел вниз, на пустой ангар, и Михаилу показалось, что в глазах капитана мелькнуло что-то похожее на боль. — Это было ближе всего. Они продержались двенадцать лет. Построили станцию, развернули производство, начали атмосферную фазу. Отчёты были хорошие — настолько, что Совет Авроры начал планировать вторую волну.

— И что случилось?

— Пандемия. — Северов произнёс это слово так, словно оно было живым и опасным. — Мутировавший штамм бактерий, который они сами привезли. Он должен был работать на терраформинг — перерабатывать грунт, готовить почву. Но в условиях станции он эволюционировал. Изменился. Стал патогенным для людей.

Михаил почувствовал, как что-то холодное шевельнулось внутри. Бактерии. Мутация. Биологический агент, который убивает не сразу — сначала работает, потом...

— За четыре месяца — сорок процентов экипажа, — продолжал Северов. — Пятьдесят шесть человек из ста сорока.

— Мутация, — повторил Михаил. — Случайная?

Северов посмотрел на него. Долго. Внимательно.

— Официально — да. Случайная мутация, непредвиденная эволюция в замкнутой среде. — Он помолчал. — Но штамм мутировал очень... специфически. Не просто стал опасным — стал опасным именно для людей. Не для других организмов на станции. Только для людей.

Тишина.

— Остальные выжившие продолжали работу ещё три года, — закончил Северов. — Потом связь прервалась. Как с первыми. Как со вторыми.

Он повернулся к Михаилу.

— Три экспедиции. Четыреста восемьдесят человек. Ни один не вернулся. Ни от одной нет подтверждения, что хоть кто-то выжил.

---

Михаил сидел неподвижно.

Информация, которую только что вложил в него Северов, была слишком большой, слишком тяжёлой. Как валун, который положили на грудь. Он знал о провалившихся экспедициях — находил упоминания в архиве, слышал от чиновника, читал между строк. Но одно дело — догадываться и додумывать. Другое — слышать цифры, детали, нюансы.

Особенно нюансы.

«Связь прервалась в один день. Штатный отчёт утром — тишина вечером».

«Несчастный случай в реакторном отсеке».

«Штамм мутировал очень специфически. Только для людей».

Три провала. Три разных причины. И в каждой — что-то, что не складывалось в картину естественной катастрофы. Что-то, что наводило на мысли...

Но Михаил отогнал эти мысли. Не сейчас. Сначала — главное.

— Почему это не в открытом доступе? — спросил он.

— Потому что люди не полетят, если будут знать правду. — Северов говорил это без стыда, без оправданий. Как факт. — Двадцатипроцентная смертность — героическая жертва. Семидесятипроцентная — самоубийство. Совет решил, что правда — не лучшая мотивация.

— Совет решил. А вы?

— Я согласился. Потому что иначе — никто не полетит. А если никто не полетит — человечество останется в этой железной коробке, пока она не развалится. Рано или поздно — реакторы, болезнь, катастрофа. Арк — не вечен.

Михаил вспомнил старого инженера Смирненко — человека, который пятьдесят три года следил за термоядерным реактором, и говорил: «Пятьдесят три года и ни одной катастрофы. Пока».

Пока.

— И поэтому вы отправляете людей умирать?

— Поэтому я отправляю людей пытаться. — Северов сделал ударение на последнем слове. — Каждая экспедиция — урок. «Новая Земля» научила нас, что нужны резервные каналы связи. «Первоцвет» показал, что одного командира недостаточно — нужна система. «Заря» дала данные о биологических рисках, которые мы никогда бы не получили в лаборатории.

— Ценой жизней.

— Да. Ценой жизней.

Ни секунды колебания. Михаил смотрел на Северова и видел человека, который давно переступил черту, за которой подсчёт жертв перестаёт быть моральной проблемой и становится математикой. Не потому что ему всё равно. А потому что альтернатива — хуже.

— И те, кто улетел сегодня, — сказал он медленно, — Кирилл, Лина, Артём, Тамарина... они не знают?

— Тамарина знает. Она читала отчёты — не все, но достаточно. Она понимает риск. И всё равно полетела. Это её выбор. Остальные... — Северов качнул головой. — Нет. Официальная версия — двадцать процентов.

— И вы спокойно отправили их?

— Спокойно? — Впервые за весь разговор что-то мелькнуло в глазах Северова. Быстро, как искра — и погасло. — Нет, Ларин. Не спокойно. Я отправил сто двадцать человек в место, откуда большинство, возможно, не вернётся. Я пожал каждому руку. Посмотрел каждому в глаза. И промолчал.

Он отвернулся.

— Ты говоришь, что я мелочный. Что мщу за грубость. Я отправляю людей умирать. Каждый раз. Каждую экспедицию. И каждый раз — знаю, что могу их потерять. Ты думаешь, после этого у меня есть силы мстить за одно слово?

---

Молчание. Долгое, вязкое, тяжёлое.

Михаил сидел на холодном полу и чувствовал, как что-то внутри сдвигается. Злость не исчезла — она была слишком сильной, слишком глубокой. Но рядом с ней появилось другое. Не согласие. Не прощение. Скорее — щель, через которую начинал просачиваться свет.

— Тогда зачем? — спросил он. Тихо. Без злости. Просто вопрос. — Зачем меня исключили? Если не месть — тогда что?

— Потому что ты — не расходный материал, — сказал Северов.

— Что это значит?

— Это значит, — Северов подошёл ближе, присел на корточки, оказавшись вровень с Михаилом, — что ты слишком ценен, чтобы тратить тебя на разведку боем.

Михаил смотрел на него, не понимая. Или не желая понимать.

— Разведка боем, — повторил Северов. — Вот что такое первая волна. Они летят, чтобы выяснить, что нас убьёт. Они — авангард. Жертва. Необходимая, героическая, но — жертва.

— Кирилл — жертва?

— Кирилл — прекрасный инженер. — Северов кивнул. — Лина — блестящий климатолог. Артём — надёжный специалист по жизнеобеспечению. Все они — лучшие в своём деле. Но они — специалисты. Исполнители. Люди, которые выполняют задачи.

— А я?

— А ты — тот, кто ставит задачи.

Пауза.

— Я наблюдал за тобой последний месяц, — продолжал Северов. — Не только я — Тамарина, психологи, кураторы. Все видели одно и то же.

Он загнул палец:

— На симуляции ты принял нестандартное решение, которое спасло корабль. Не по протоколу, не по учебнику — по интуиции. И оказался прав.

Второй палец:

— На собрании, когда исключали Соренсен, ты встал и говорил — когда все остальные молчали. Не потому, что это было выгодно. Потому, что это было правильно.

Третий:

— В «Колыбели», когда контаминация угрожала сорока процентам образцов, ты выбрал рискованную очистку вместо безопасной изоляции. И выиграл. Потери — семь процентов вместо сорока.

Четвёртый:

— Ты создал Штамм-7, когда тебе было девятнадцать. Два года работы, сотни неудач — и прорыв. Это не просто наука. Это — упрямство. Вера. То, что нельзя выучить.

He опустил руку.

— Таких, как ты, — единицы, — сказал Северов. — Ты не просто специалист. Ты — тот, кто однажды может занять моё место. Или найти свой путь — другой, не мой. Но я не мог позволить тебе погибнуть, прежде чем ты узнаешь, на что способен.

Михаил молчал, глядя в глаза человеку, который только что перевернул его мир во второй раз за сутки.

---

Потом он заговорил.

Не сразу. Прошло несколько минут — или больше. Михаил не считал. Слова Северова кружились в голове, сталкивались друг с другом, рассыпались и собирались заново.

«Ты слишком ценен».

«Я тебя спасал».

«Лидер».

Красивые слова. Правильные слова. Слова, которые всё объясняли, всё оправдывали, всё ставили на свои места.

Слишком красивые.

— Знаете, что я думаю? — сказал Михаил.

Северов ждал.

— Я думаю, что вы — очень умный человек. — Голос Михаила был ровным, пустым. — Двадцать два года командования. Тысячи решений. Вы научились объяснять. Оправдывать. Находить правильные слова для неправильных поступков.

Северов не дрогнул.

— И я думаю, — продолжал Михаил, — что постфактум можно объяснить что угодно. Любое решение можно завернуть в красивую обёртку. «Я тебя спасал». «Ты слишком ценен». «Ты — будущий лидер». — Он горько усмехнулся. — Звучит прекрасно. Звучит благородно. Звучит так, что мне сложно возразить, не выглядя при этом неблагодарным идиотом.

— Но?

— Но я не верю.

Слова упали в тишину.

— Не верю, — повторил Михаил. — Не потому, что вы лжёте. Может, вы говорите правду. Может, всё именно так, как вы описали. Но я не могу в это поверить. Не могу залезть к вам в голову и увидеть, что там на самом деле. Может, вы действительно видите во мне лидера. А может — просто нашли красивое объяснение для обычной человеческой мести.

Он встал. Ноги держали — не потому, что появились силы, а потому, что злость давала опору. Другую, чем раньше. Не горящую — холодную.

— Я видел ваше лицо, когда вы зачитывали список, — сказал он. — Камень. Ни одной эмоции. Вы не посмотрели в мою сторону. Ни разу. Как будто меня не существует.

— Я не мог, — сказал Северов тихо.

— Не могли? Или не хотели?

Северов не ответил.

— Вот именно. — Михаил отвернулся. — Вы не знаете. Или знаете — но не скажете. Потому что правда — не всегда красивая.

Он пошёл к двери. Каждый шаг давался тяжело — не физически, а как-то иначе. Как будто что-то удерживало, тянуло назад.

— Ларин.

Он остановился. Не обернулся.

— Ты поймёшь, — сказал Северов. — Со временем.

— Может быть.

— Когда будешь готов говорить — найдёшь меня.

Михаил стоял спиной к капитану. Несколько секунд. Потом — шагнул в коридор.

---

Коридоры технического сектора были пусты.

Михаил шёл, не думая о направлении. Ноги несли сами — мимо закрытых дверей, мимо мигающих индикаторов, мимо труб и кабелей. «Аврора» жила своей жизнью — гудела, вибрировала, дышала. Два миллиона человек за стенами продолжали свои дела: работали, ели, спали, любили.

Для них ничего не изменилось. Экспедиция улетела — событие, о котором поговорят неделю и забудут. Для них Михаил Ларин — просто парень, который не попал в список. Не повезло. Бывает.

Для него — конец мира.

Или нет?

Слова Северова не отпускали. Цеплялись, как репейник. «Я тебя спасал». «Ты слишком ценен». «Семидесятипроцентная смертность».

Семьдесят процентов.

Михаил остановился у окна. За стеклом — внутренняя сторона тора. «Небо» из световых панелей, далёкие конструкции противоположной стены кольца, крошечные огоньки жилых секторов.

Кирилл сейчас где-то там, в темноте. Летит в шаттле к кораблю, который унесёт его к далёкой планете. Лина. Артём. Марек. Тамарина. Нельсон. Инга — Инга, которая заняла его место.

Семьдесят процентов из них, возможно, очень скоро погибнут.

Кирилл.

Мысль обожгла — физически, как ожог. Кирилл — его друг, его голос разума, человек, который умел слушать лучше, чем кто-либо. Кирилл, который последним искал его взглядом перед посадкой на шаттл.

Семьдесят процентов.

Михаил прижал лоб к стеклу. Закрыл глаза.

Если Северов говорил правду — а что-то внутри, что-то упрямое и нежеланное, начинало допускать, что это возможно, — то Кирилл летел умирать. И знал об этом? Нет. Тамарина знала. Остальные — нет.

А он, Михаил, остался. Не потому что провалился. Не потому что недостоин. А потому что...

Нет. Он не мог. Не мог принять эту версию. Слишком удобная, слишком лестная, слишком... красивая.

«Постфактум можно объяснить что угодно».

Он оттолкнулся от стекла и пошёл дальше.

---

Каюта встретила его темнотой и тишиной.

Маленькое пространство — шесть квадратных метров, койка, стол, шкаф, санузел за перегородкой. Стандартное жильё для одиночки в Республике Солнца. Ничего лишнего. Ничего личного.

Нет — не совсем. На полке стояла бумажная книга — подарок деда. Рядом — модель цианобактерии, которую он сделал ещё студентом. И камень 2847-A-17, гладкий, тёмный — подарок матери с астероидной выработки, которую она посетила в молодости.

А во внутреннем кармане — рисунок Ани. Планета с зелёными деревьями. Голубое небо, которого он никогда не увидит.