Сталин, Александров и Краснознаменный ансамбль

Глава 1

«Унаследовал любовь … ко всему, что тесно связано с народом». Борис Александров – об отце и своих первых шагах в музыке

Борис Александров родился 20 июля (2 августа) 1905 г. в селе Бологое Валдайского уезда Новгородской губернии (ныне город Бологое Тверской области), в семье композитора, дирижера, педагога и общественного деятеля Александра Васильевича Александрова. Наиболее яркими впечатлениями детства стали строевые походные песни в исполнении солдат, услышанные маленьким Борей. В 1906 г. семья Александровых перебралась в Тверь, где отец семейства служил регентом архиерейского хора, вел хоровые занятия в семинарии, женском коммерческом училище, гимназии, реальном училище, на земских курсах и в педагогическом институте15.

По воспоминаниям Б.А. Александрова, «будучи сыном Плахинского рязанского крестьянина, А.В. Александров унаследовал любовь к русской природе, к народному искусству и ко всему, что тесно связано с народом. Особенно он любил народные песни. Имея в детстве замечательный альт, [он] с большим удовольствием пел эти песни вместе со взрослыми.

В восемь лет босой крестьянский мальчик прощается с родителями, с селом Плахино, и дальнейшее его детство протекает в Петербурге, в придворной певческой капелле»16.

Ведавший в ансамбле политической частью В.М. Филимонов, многое узнавший о семье Александровых из рассказов сослуживцев и по кадровым документам, писал, что Александр Васильевич «в течение многих лет руководил хорами в семинарии, в реальном училище, на земских курсах, в педагогическом университете в Твери, Петербурге, занимался хоровой деятельностью в ряде московских театров, в т. ч. работал с хором в Камерном театре у А.Я. Таирова, был консультантом по хоровой части в Музыкальном театре В.И. Немировича-Данченко»17.

По свидетельству биографа А.В. Александрова С.В. Глушкова, любимым детищем Александра Васильевича «стала первая в Твери музыкальная школа. Она размещалась совсем недалеко от дома – в здании мужской классической гимназии (ныне в нем находится медицинская академия). Школа просуществовала всего несколько лет – с 1915 по 1917 г. Она была учреждена при Московском отделении Русского музыкального общества и именовалась по имени создателя – “школа А.В. Александрова”. Он сам вел в ней класс хорового мастерства и сольного пения. Кроме этого, в ней были фортепианный, скрипичный и музыкально-теоретический классы. Учились в ней не только дети, но и взрослые, особенно на фортепианном отделении. Школа ставила перед собой весьма нелегкую задачу подготовки к поступлению в Московскую консерваторию, и, как утверждает [исследователь] Виктор Шиков, большинство выпускников успешно выдерживали вступительные экзамены. Однако сколько было в ней учеников, осталось неизвестным. Шиков указывает лишь на то, что в скрипичном классе, который вел студент Московской консерватории Гедеонов, обучалось восемь человек»18.

В.М. Филимонов в своих воспоминаниях акцентировал внимание на факте руководства А.В. Александровым «Московской государственной академической капеллой. Все это говорит о том, что Александр Васильевич являлся выдающимся хоровым дирижером. В гастрольных поездках по стране и за рубежом [СМИ] всегда подчеркивали, что Краснознаменный ансамбль прежде всего славится уникальным хором»19.

Б.А. Александров, вспоминая о работе отца, писал: «Репетиции Александра Васильевича – это интереснейший опыт вокально-хоровой академической школы. У него было особое отношение к звуку, к безупречной хоровой интонации. Объясняя, он часто пел сам, добиваясь от певцов точности звука, – не только его высоты, но и тембровой окраски. На форте и пиано, в любом темпе добивался ясного, округлого, звучного слова. Дикция ансамбля была гордостью отца»20.

Об учебе отца в Петербургской консерватории Б.А. Александров оставил несколько вариантов воспоминаний. Сравним два из них – официальные, опубликованные в советское время в литературной обработке, и неофициальные, хранящиеся ныне в ЦГА Москвы. В обоих случаях – констатация усердной работы. Но если опубликованный текст освещает сам процесс получения А.В. Александровым высшего музыкального образования, то в основе «неофициальной» мемуарной рукописи – исключительно субъективные ощущения от поставленных образовательных задач.

Из книги Б.А. Александрова «Песня зовет» мы узнаем, что вступительный экзамен (1900) принимал у его отца сам Н.А. Римский-Корсаков. Абитуриент сумел привлечь внимание классика «своими музыкальными данными и особенно слухом, безошибочно определяя аккорды, тональности, замысловатые сочетания звуков, называя все точно, не глядя в клавиатуру»21. Н.А. Римский-Корсаков, А.К. Лядов и А.К. Глазунов стали педагогами А.В. Александрова по Петербургской консерватории. «Занятия шли успешно, – констатировал Борис Александров, – но в 1902 г. он по состоянию здоровья вынужден был оставить учебу, переехав в Бологое, где занял должность регента местного собора. […] Несколько раз А.В. Александров пытался возобновить занятия в Петербургской консерватории, и однажды это ему удалось. Но расстояния, тревожная обстановка и события 1905 г., когда был уволен из консерватории Римский-Корсаков, а в знак протеста против произвола дирекции Русского музыкального общества консерваторию покинули многие прогрессивно настроенные профессора и студенты, заставили отца отказаться от мысли закончить Петербургскую консерваторию. Позже он завершил свое образование в Московской консерватории, закончив ее по двум факультетам – по классу сольного пения у профессора Умберто Мазетти и по классу сочинения – у профессора Сергея Никифоровича Василенко. За успешное окончание консерватории отец был награжден Большой серебряной медалью, представив в качестве дипломной работы одноактную оперу “Русалка” на сюжет драмы А.С. Пушкина»22.

Неопубликованные воспоминания практически ничего не содержат ни об учителях, ни об академии, зато многое рассказывают о личности А.В. Александрова. Как пишет его сын: «Юношей он [отец] учится в Петербургской консерватории, затем в Московской консерв[атории] и одновременно ведет педагогическую работу. Из города Твери [А.В. Александров] специально приезжает в Москву на уроки, причем систематически, в неделю несколько раз. Часто, не имея времени, решает музыкальные задачи в поезде. На обратном пути заезжает на ст[анцию] Ховрино, дает уроки и поздно возвращается обратно в город Тверь. Эти поездки его сильно измотали, появились признаки нервных заболеваний и даже [думы о необходимости] бросить учиться в консерватории. Эти трудные студенческие годы отец часто вспоминал»23. Несомненно, подобные задачи способствовали особо взыскательному отношению А.В. Александрова к трем своим сыновьям и многочисленным ансамблистам.

В период учебы Александр Васильевич слыл большим поклонником оперы. По свидетельству Бориса Александрова, «отец в то время любил больше оперный театр Зимина, как и вся тогдашняя студенческая молодежь. Главным кумиром их был бас [В.Н.] Трубин. Отец рассказывал, как они “зайцами” пробирались на галерку и успех решали именно они – галерка, т. е. студенческая молодежь. Оттуда летели цветы и тухлые селедки в исполнителей.

Вспоминал часто певцов: Дунаева, Петрову-Званцеву, Друзякину, Шевелёва, Лебедева и многих других, уже не говоря о гениальном Шаляпине и Собинове. В студенческий период своей жизни А[лександр] В[асильевич] устраивает оперные спектакли и концерты для тверской публики. Певцы приезжали хорошие. Из оперных спектаклей, которые я помню, были “Евгений Онегин”, “Фауст”, “Искатели жемчуга”.

А[лександр] В[асильевич] сам неоднократно выступал в концертах. Как певца А[лександра] В[асильевича] я помню плохо, мне было тогда мало лет. Смутно помню партию Ленского, которую он пел в концертном исполнении в сопровождении симфонического оркестра. Но вскоре верхние ноты у него пропали, и он бросает сольное пение. Причина потери голоса, как он говорил, была следующей: “Мне нужно было ставить голос на баритон, а проф[ессор] Мазетти находил, что у меня тенор”»24.

Помимо русских композиторов, А.В. Александров «очень любил [Э.] Грига и первые его [отца] сочинения были [написаны] под влиянием этого композитора. Помню хорошо его оперу “Русалка” и начало другой – “Смерть Ивана Грозного” на текст Ал[ексея] Толстого. Есть интересное письмо Ф.И. Шаляпина к отцу относительно написанной им оперы для него на этот сюжет»25.

По воспоминаниям Б.А. Александрова, «вся жизнь и работа А[лександра] В[асильевича] – [это] какое-то горение в искусстве. Я помню, когда его рабочая жизнь начиналась в 8 часов утра и кончалась в полночь. Не имея свободного времени, он прибегал на несколько минут домой, быстро обедал и так же быстро исчезал.

Приходил усталый ночью и еще ухитрялся играть на фортепиано и даже сочинять. […] Уже будучи известным человеком, отец так же много работал. Все концерты почти проводил сам, и даже когда здоровье резко ухудшилось, не мог работать меньше в силу своего творческого темперамента»26.

В музыкальном плане А.В. Александров был по-настоящему одарен. Однажды он удивил уже взрослых Бориса и Александра. По воспоминаниям старшего сына, «на один из наших вечеров отец принес вышедшую из печати мою sonate для скрипки и надписал нам всем на память. Затем, усадив меня играть ф[ортепьян] ную партию, [он] сам взял скрипку. Мы недоумевали, кто же будет играть, и страшно поразились, когда отец начал играть партию скрипки»27.

Всем видам отдыха Александров-старший предпочитал наиболее активный. По свидетельству сына, «А[лександр] В[асильевич] в жизни не любил ничего медлительного, даже в период своего отдыха. Особенно любил отец ходить за грибами. Готовился с вечера. Будил нас рано утром, и [мы] шли километров за 12 в сосновые боры. Чтобы не заблудиться, отец почему-то брал фамилию Соловьёв, и мы все друг другу кричали “Со-о-оловьёв”, так что в лесу мы все были Соловьёвы.

Найдя белый гриб, отец необычайно радовался, подбегал, всем его показывал и кричал “Ловчатка”, что значило у него ловко. […] Несмотря на длительные переходы, А[лександр] В[асильевич] всегда был жизнерадостный, не чувствовал усталости, шутил, давая прозвища, вот некоторые из них: “Эй ты, отец”, “Отцы-хомцы”, “Ловчатка”, “Коза”, “Шебалда-Иваныч”, “Отроки”, “Отроковицы”, “Долдоны28”, получившие впоследствии распространение в нашем ансамбле (перенос семейных традиций в работу с ансамблем – весьма характерный штрих к портрету его художественного руководителя. – С.В.).

Наши имена тоже переделывал – напр[имер], меня часто звал “Бонжляна”, Владимира – “Володяхонцы”, Сашу – “Шурляна”. Двух девочек, живших с нами на даче, отец звал “Зайчицами”, они обижались и долго думали, как бы его тоже прозвать, и, вспомнив, что он очень любил купаться, прозвали “Моржище”.

Отец делал вид, что сердится, бежал за ними, а те, конечно, с визгом убегали, и вдалеке было слышно: “Моржище, Моржище!”»29.

На втором почетном месте после сбора грибов была рыбалка.

«Из игр отец очень любил городки, – вспоминал Борис Александров. – Часто летом под вечер можно было увидеть две сражающиеся команды, одним из командиров команды был отец. Страшно был доволен, когда с одной лапты выбивал всю фигуру, и гордо, как на параде, подняв биту вверх, проходил мимо террасы, где смотрели за нашей игрой.

Из игр А[лександр] В[асильевич] еще любил: девятый вал, преферанс и шахматы, но здесь часто терпенье его истощалось и он бросал игру.

Покойный брат Саша замечательно играл в шахматы. Восьми лет он обыгрывал даже взрослых. Научил его играть отец. Когда Саше не хотелось играть, то А[лександр] В[асильевич] вынимал деньги и ставил условие: “Если выиграешь – получишь рубль”. Саша, конечно, старался и часто выигрывал. Когда приходили знакомые, да еще любители шахмат, то А[лександр] В[асильевич] подсаживал к ним брата и за каждую выигранную им партию платил ему рубль. Если противник был более опасен, то отец давал брату больше денег, или “мзду”, как он любил выражаться. [Когда Саша обыгрывал] какого-нибудь гостя, последний недоумевал, как мог его обыграть восьмилетний ребенок, отец страшно был доволен, хохотал и говорил: “Ай, да Шурляна, прямо Чигорин30, Капабланка”31»32.

Обожал А.В. Александров и плавание: «Купался отец каждый день, причем рано утром, днем и поздно вечером. Купальный его сезон продолжался до глубокой осени.

В один из холодных осенних дней на берегу реки можно было увидеть две нагие фигуры: одна А[лександра] В[асильевича], другая одного профессора экономики. Не решаясь войти в воду, они пробовали воду ногой и быстро ее обратно вытаскивали. Средний брат Владимир заинтересовался и, чтобы разрешить эту трудную задачу, сразу столкнул обоих в воду. Из реки посыпались ругательства и отдельные восклицания со сдавленным дыханием: ох, ах, ох, ах, бррррр…

С быстротой молнии выскочив на берег, они бросились вдогонку за братом с целью надрать виновнику уши. Пробежав полдеревни в “костюме Адама”, они опомнились и вернулись. Вечером отец смеялся этому происшествию, но в то же время и пожурил брата за его выходку»33.

Летом на отдыхе А.В. Александров был постоянным посетителем деревенских чайных. По воспоминаниям сына, «заказывая пару чая в громадных чайниках, в душной обстановке, с жужжанием мух, он пил чай и беседовал с колхозниками. Вспоминаю курьезные случаи: напр[имер], узнав, что в чайной сидит профессор, некоторые стали жаловаться на свое здоровье и просили отца осмотреть их, думая, что профессор и доктор – одно и то же, и удивлялись, как музыкант может быть профессором»34. Однако и в чайных Александров-старший умудрялся найти для себя нечто полезное: там он «иногда записывал песни, которые пелись крестьянами. Иногда в эти песни примешивался и городской фольклор. Много пели частушек. Особенно много А[лександр] В[асильевич] записал народных песен в период работы над монтажами “22‑я Краснодарская дивизия”, “Первая конная” и во время первых лагерных поездок. Часть записей хранится у меня, другая бесследно пропала. Из его записей получили большую популярность “По долинам и по взгорьям”, “Ой, при лужку” (основной мотив оперетты Бориса Александрова «Свадьба в Малиновке». – С.В.), припев артиллерийской песни “По целям бьем” и много других. Мечтой отца было написать народную оперу. Он искал сюжеты, строил планы, но осуществить мечту, к сожалению, так и не смог. Либретто, которые попадали к нему, были явно недоброкачественными и ничего не имеющими общего со стилем творчества отца»35.

В качестве примера Борис Александров приводит состоявшуюся при нем «читку одного скучнейшего либретто из эпохи средневековья. Читал К. из Камерного театра36. Читка началась в 10 часов вечера и закончилась в 5 часов утра. Если кто помнит чеховский рассказ “Драма”, то поймет все мучения А[лександра] В[асильевича], слушавшего это либретто. Я помню, как из внимательно настроившегося слушателя, скоро поняв, что это скучнейшая белиберда, он закрыл лицо руками и стал погружаться в дремоту. К. читал только еще I акт и впереди предстояло еще четыре. “Дорогой А[лександр] В[асильевич], тут будет еще вставка, т. е. дуэт на фоне хора. Здесь идет дальнейшее развитие темы их любви, мне кажется, струнные играют тему forte и все это разрастается до апофеоза. Вы согласны с такой конструкцией, не правда ли, как здорово?” – спрашивал К. Не получив ответа, К. повторял свой вопрос, тогда отец вдруг выскочил из забытья и, странно открывая глаза и не понимая, о чем идет речь, отвечал: “Да, здорово”. Либреттист опять монотонным голосом начинал читать, отец опять погружался в дремоту и мучился. Нечаянно зевнув, и чтобы как-то сгладить это неудобное положение, отец как-то виновато улыбнулся, открыл глаза и, придав лицу усиленное внимание, спросил: “По-моему, что-то длинновато”. “Дорогой А[лександр] В[асильевич], замечание правильное, я потом прочту в более сокращенном (так в тексте. – С.В.) виде”, – отвечал К. На лице отца появилось выражение безысходной грусти, тоски и полной безысходности.

В час ночи я заснул, здесь же – на диване. Проснулся я от грохота разбитого стакана и увидел следующую картину: комната вся была в табачном дыму, как силуэты, я видел фигуры отца и либреттиста, последний все читал и читал. Отец, проснувшись от стука разбитого им стакана и ничего не понимая, посмотрел на меня, потом на К. и уже без стесненья подложил локоть под голову, твердо решив спать в таком положении.

После этой злополучной читки отец страшно боялся либреттистов и заранее спрашивал, сколько страниц [в либретто и] вообще стал избегать их (либреттистов. – С.В.)»37.

По свидетельству Бориса Александрова, «рассеянность у А[лександра] В[асильевича] была исключительная. В консерватории к отцу подошел мой брат Саша и нарочно поздоровался с ним. Отец ответил рукопожатием и, отойдя, спросил: “Что-то знакомое лицо?” Когда ему сказали “Да это же, А[лександр] В[асильевич], Ваш сын!”, отец расхохотался, промолвив при этом: “Вот долдон!”»38.

По степени рассеянности А.В. Александров немногим уступал Паганелю39: «Часто на улице А[лександр] В[асильевич] встречался с какими-нибудь людьми, разговаривал с ними, прощался, а потом спрашивал: “А кто это за люди?” За одно лето по своей рассеянности он потерял несколько зонтиков, оставлял их то в лавке, то в поезде»40.

Пением Борис Александров проникся на Волге. В 1911 г., в Твери, когда его отец «служил учителем в реальном училище, женской и мужской гимназиях и одновременно был регентом кафедрального собора. […] Я шестилетним мальчонкой плескался в воде на волжских отмелях, предаваясь беспредельной радости от только что одержанной над собой победы: научился плавать. Как вдруг из-за Волги полилась дружная песня…

Такой красоты мужского пения, такой силы и бодрости в звучании хора я еще не слушал. Голоса искрились и звенели, слова складывались во фразу, над густой, басовой основой звонко парил серебристый подголосок. Я вскочил и стал прислушиваться к мелодии, радуясь ее красоте, но песня вдруг переменилась, и над Волгой зазвенел новый напев: