Вторжение на Олимп: Вторая титаномахия

Прелюдия: Плач Эмпусы.

Почему они боятся меня?

Почему отвергают и проклинают?

Они, создавшие то, что гордо именуется «цивилизацией», благодатно простирающееся от варварских степей, с курганами заживо похороненных, до нерукотворных столпов и дальше, через воды теплого моря, удерживающее алчную поступь восточных деспотий на щедро политых кровью героев скалистых окраинах. Все они дрожат как малые дети, заслышав звонкую поступь моих бронзовых копыт.

Ой, предчувствую дерзко распахнувшего крылья орла, что разорит, пожрет вашу спесивую независимость и испражнится жалкими подобиями в угоду богини истории.

Ибо я та – что ступает в ночи.

Я та, что стоит тени Гекады, но действую самостоятельно. Почему же люди, призывающие своими речами ли, делами ль, все новое, прогрессивное, правильное, так стремятся отгородиться, лицемерно не узнать, рубя с плеча отринуть приязнь старую? Или тщатся надеждами забыть, перед свирепым ликом царствующего выродка опального ныне превеликого Крона, чьи статуи, – едва ль их помнит-то кто! – давно разбиты и расплавлены, чьи изображения надежно стерты, а почитатели истреблены.

Но и злосчастный Крон не был первым на дороге богов: они приходят и уходят, но неизменные ценности дремлют в ночи.

Отчего же не откопать древние жертвенники, не пропеть седые гимны, не смочить губ жертвенной горячей пьянящей кровью?

Что же не прославить и меня, не воздать почести стоящей за левым плечом Харона? Когда я привожу к нему свежую изнывающую душу, старый скряга ощеривается истлевшей улыбкой в предчувствии пары медяков. Легко попасть сюда, но поверь, всех сокровищ мира не хватит выбраться обратно к солнечному свету.

А как же Орфей и прочие, спросите вы меня. И знаете ответ. Мы любим издеваться.

О, ужас? Не-а! – тварям вы служили и твари откликнулись на зов. А вы, что думали вознестись на Олимп? А знаете, где находятся его безграничные топки? Правильно – здесь. Так славься же Тартар, мой уютный теплый дом!

О, что я слышу?! Отчего так трепещут ваши душонки, раз пойманные в сети зависимости, а нынче боясь быть съеденными Эмпусой? Может, какое бремя тяготит вас, а может нежелание расставаться с откормленными, холенными да потакаеными во всякой похоти телами? Не берите в голову, презренные, сие никак не испортит мне пищеварение.

Говорившие: «Мы не просили жизни этой, полной лишений, трудных правил!», – да узреют счастье свое, возвратясь к небытию в моем желудке.

Да, я – скверна, ибо ем скверну. Надеявшийся на славословие, потраченное камню, на мясо, вино и финики на его алтаре, не вправе жаловаться, если, низвергнувшись, кумир погребет его ненароком оказавшуюся рядом семью. Ха-ха, что надеялись на заочную благодать? Все соблюли, а теперь скорбите, кощунствуете и плюете в каменное сердце? А не убоялись, лучше скажите мне, гордыни, судить за бога?

Быть может на другой какой Земле, и под другим солнцем, что однажды вспыхнет в другой галактике, мы будем вновь так же искать истину, меняться ролями, бороться с другими, бороться с самим собой… А пока… Завтра все равно будет день и он будет принадлежать вам. Но ведь завтра бет и ночь, а она – моя.

Время имеет начало и конец, как говорят лежащие во тьме и много раз опоясывающие наш шарик гады. Время имеет отрезки в бесконечном не-времени. Но и бесконечность – конечна, стоит лишь попытаться вообразить ее себе. Вот о чем думала я, вот к каким выводам пришла, размышляя, в чернильной плоти Тартара.

* * *

Я хотел всего лишь толику забвения, но безвкусные воды Леты не могли при всем желании дать его мне. И я бродил меж бормочущих в тупом умилении теней озлобленный и мятущийся. Мой дикий, полный безысходной тоски и неуспокоенной боли вой присоединялся к стенаниям дважды проклятых душ умерших у берегов Коцита и Ахерона. О, я шел сюда долго, неизмеримо долго по любым меркам, взрывая тусклые, заросшие бледными цветами диких тюльпанов поля подземного царства, по долинам отчаяния, равнинам боли, под небесами полными безумия.

Мой путь начался в абсолютном мраке. Я побывал в таком месте, где мерно гудели тенеуловители в облицованных матовыми плитами стенах туннеля, засасывая неосторожную душу, и злобный трехглавый пес стерег вход над останками незваных гостей, тех, что имели глупость проникнуть извне будучи живыми, сам же он ничего не мог сделать бесплотной душе.

Наконец, я вышел к открытому павильону, где на золотом троне в окружении слуг и судей восседал властитель подземного царства – мрачный Аид. Хмуро потягивая вино, настоянное на крови мертвецов, он внимал льстивым речам приближенных. Но едва я приблизился, Аид обратил на меня подернутый пеленой, но по-прежнему проницательный взор.

– Кто ты, не тень, и не живой человек, что ты делаешь в царстве моем, и как сюда попал? – грозно прозвучал его, множась под сводами пещер, глас.

Я улыбнулся ему безрадостной улыбкой.

– Никто, владыка. Я – тень от тени. Я – ничто.

– Он глаголет истинную правду, – хором подтвердили судьи умерших под предводительством Миноса, заглянув в свои свитки-планшеты, подключенные змеящимися проводами к полу. – Соответствующая запись не найдена в базе данных. Его просто не может существовать в природе.

Я бросил взгляд на тускло мерцавшую под ногами идентификационную плиту.

– Что ж, царствие мое – приют всем аномалиям, мутантам и нежизнеспособным гибридам. Я рад, что ты ниспустился, дабы не осквернять верхний мир моего брата-громовержца видом своим, равно как …

– Мудрый Аид ошибается, – мягко перебил я.

Вкрадчивой кошачьей поступью, на ходу выпуская коготки, я продолжал:

– О, владыка, я не спускался, а поднялся в твое славное царство.

Кубок, звеня, покатился по мраморным ступеням: это Аид, подскочив на троне точно ужаленный, испуганно уставился на меня.

– Неужто пали несокрушимые медные врата, ведущие в вековую бездну?!

– Пока что нет, – поспешил заверить я. – Будь покоен. Но не далек весьма тот час! – поспешил огорчить.

– Но, тогда…

– Ни слова более! – весьма дерзкий поступок с моей стороны, но ему, объятому паникой мелкому малодушному тирану сейчас не формальностей.

Хитро прищурившись, я прижал палец губам, и пока Аид непонимающе глазел на меня, слишком потрясенный и заинтригованный, чтобы впасть во гнев, я медленно прокрался меж толпы его застывших слуг. Вдруг я задержался возле одной из эрений, внешне ничем не отличающейся от многочисленных серийных двойников то тут, то там, раскаленных от внутреннего гнева полногрудых дев с всегда жаждущими пытки бичами. Богиня мщения, верно почуяв неладное, попыталась замахнуться своим орудием, когда я одним молниеносным точным ударом свернул ей жилистую шею. Прежде чем мне успели помешать, я просунул в образовавшуюся щель пальцы и отодрал всю голову напрочь. Из обезглавленного туловища засочилась кровь, и мелькнули электрические разряды. Как я и предполагал, сразу за ухом ренегатки под жидким слоем псевдокожи крепился миниатюрный передатчик, который только и успел протестующий пискнуть в моем сжавшемся кулаке.

– Нам необходимо поговорить в приватной остановке, – пояснил я потрясенному Аиду. Тот лишь смог кивнуть.

– Как засек ты ведущуюся передачу? – пробормотал он, обильно потея и шумно отдуваясь, пока мы спускались в бронированном лифте в его частные покои.

– Это было не трудно, – заверил я. – Устаревшая модель выдает много статических искажений в эфире. Примитив.

Движение прекратилось, зажегся свет. Я смело сошел с площадки, щелкнув захватами, трон Аида съехал за мной следом.

– Память о злосчастной войне с титанами, – смущенно пояснил Аид, видимо прочтя в моем взгляде презрение. – Парез нижних конечностей. Наверное, от нервов.

– Ну так нужно было усилить искусственной тягой, сервомоторами что ли, – смягчился я.

– Чего?

Ладно, не важно, проехали.

Аид нажал какие-то кнопки на пульте и в центре круглой комнаты возник голографический экран.

Почерневшие от дыма небеса прорезали вспышки молний, оглушительно взрываясь, они раз за разом ударяли в покрытую пеплом планету, оставляя воронки и вызывая оползни. Отсвет пожарищ ложился на пол земли. Горел Олимп. А по усеянному обломками и искореженными остовами боевых машин склону ползли фигуры наступающих. Носящаяся камера выхватывала спекшуюся броню защитных скафандров титанов, забрала из поляроидного стекла, горы кибернетического оружия. Раз или два в плане промелькнули скрюченные, разорванные тела. Я покачал головой. Неразумные дети неразумных детей. Плохая генетика. Куда не плюнь – вырождение сплошное. Но ведь именно я и породил их. Ответственность, как не крути, лежала на мне.

Ракурс и характер местности все время менялся, по мере того, как разведывательные зонды сбивались противоздушными ракетами титанов. Однако в то время как неудержимо таяли боеприпасы, а продвижение под не слабеющим заградительным огнем и вовсе свелось на нет, нападавшие все более стали помышлять о том, как сохранить свои шкуры, зарыться в горную породу от гибельного огня не сдающейся крепости, нежели о столь желанном реванше. Тех, одиночек, кто обращался в позорное бегство, без труда настигали трассирующие очереди крупнокалиберных пушек. Наконец, титаны в основной своей массе дрогнули, по связи пришел истеричный вопль о пощаде. И огонь прекратился.

Из пробитых в стенах крепости брешей выехали транспортеры, грохоча гусеницами, они приблизились, держа под дулами пулеметов жалкую кучку выживших, сбившихся с поднятыми вверх руками.

Внезапно к одной из машин устремилась отчаянная фигурка, прижимая к груди какое-то устройство, – расстояние не позволяло отчетливо рассмотреть, – но луч лазера, сорвавшийся с зависшего над пленниками дисколета, прошил последнего из несломленных титанов насквозь. Покачнувшись, тот упал на спину и заскользил вниз по откосу, затем оттуда прогремел мощный взрыв. Изображение пошло полосами, дернулось и пропало.

– Помнишь?

– Не совсем… До меня лишь долетали далекие отголоски великой битвы.

– Конечно, ведь ты в то время уже сидел под замком в самой глубокой темнице Олимпа, – говоря это, Аид пристально изучал меня, ожидая ответную реакцию.

Его внимательный взгляд мне не нравился. Внешне сдав, старый прощелыга в глубине души оставался все тем же недоверчивым беспринципным интриганом. Следующая фраза лишь укрепила мои справедливые опасения, что я рано позволил себе расслабиться и с сумрачным властелином по-прежнему надо держать ухо востро.

– Ведь ты тот, о ком я думаю, не так ли, тень?

Я не имел права его разочаровывать.

– Я догадываюсь, – меж тем продолжал нашептывать Аид, – что означает твое появление.

– Да, ты правильно все оценил, подземный владыка, оно значит, что в скором времени многое изменится. Но я по-прежнему нуждаюсь в преданных союзниках, – теперь настал мой черед испытывать собеседника. Тот почему-то отвел взгляд.

– Кто теперь поверит Прометею? – задал он риторический вопрос. – Предавший титанов ради богов, предавший богов ради людишек. Если бы ты объявился раньше. Но теперь даже воля последнего бунтаря сломлена, знай же, что Зевс освободил его в обмен на великую тайну, угрожавшую его единоличной власти. От брака с Фетидой родилось бы неизмеримо могущественное существо, а так… – Аид пренебрежительно махнул рукою.

– А как насчет тебя, а, Аид? Я ведь не наобум явился к тебе. Змееногие гиганты, стоголовый огнедышащий змей Тифон, гидра, наконец, – все эти напасти так напоминают чей-то до боли знакомый почерк, совершенно не похожий на охаянную Гею.

– Что же, ты прав, – помолчав, признался Аид. Он коснулся клавиши на подлокотнике трона, и часть пола сдвинулась, открыв прозрачный резервуар с раствором, в котором в постыдной наготе плавала сморщенная почти лысая старуха. – Великая мать в то время уже не могла ничего конструировать.

Гея мертва, я тупо взирал на труп жены. Значит, и мне не долго уж осталось, но я успею.

– Ты убил ее? – скорее утвердительно, чем, вопрошая, констатировал я.

– Помог полуслепой, впавшей в старческий маразм вшивой старушенции безболезненно распрощаться с опостылевшим миром разочарований, – цинично ухмыльнулся гадкий внучек. – Однако официально, как ты понимаешь, принято считать, что, – Аид закатил глаза, – Гея все еще жива и тщится жалкими попытками отомстить царствующему отцеубийце. И надо сказать, последняя попытка едва ей не удалась, – хихикнув, Аид панибратски подмигнул мне, что тут же захотелось размазать его самодовольную рожу по стене. – Кто ж мог знать, что этот гипертрофированный андроид Геракл окажется таким… – Аид употребил грязное, мало соответствующее божественному сану ругательство. – А вообще крайне нестабильное было создание, легко теряло контроль: органический мозг вообще неважно держит командные коды. Однако людишки любят того, кто сильнее бьет их. А потом кто-то из недоброжелателей додумался облить его серной кислотой. Андроид был сильно поврежден и походу вовсе «слетел с катушек». Сбрендил короче. Такое начал отчебучивать, что мама дорогая. Тут уж Зевс, всегда сильно коплексовавший по поводу размеров, не упустил случая и прикончил его, а этим людишкам, чтобы, значит, не рыпались, явил громы и прочие дешевые спецэффекты и наплел с три короба, что, дескать, забрал сына своего единоутробного на Олимп. Тьфу! Фигляр! Трусливая вероломная скотина. И он еще правит нами!

Выдохшись, Аид поник, заметно дрожащей рукой, он вновь отстукал какую-ту команду. Из спинки трона не замедлил выползти шприц на манипуляторе и погрузился в тощую, выбритую до синевы шею.

Текли минуты. Аид бодро распрямлялся, бледные щеки наливались яблочным румянцем, глаза лихорадочно заблестели.

– Итак? – спросил я, уже порядком устав от всего этого затянувшегося спектакля.

– Достигни западного края земли, где правит ночь, лежит остров…

– Координаты? – нетерпеливо прервал я.

– Прости, забылся, – Аид продиктовал ряд цифр. – Там ты встретишь двух горгон второго поколения.

– Что они из себя представляют?

– Замкнутая самопрограмирующаяся система. Прототип был потерян вследствие существенных недоработок защитного слоя. Сохранившиеся… что ж, то, что оные все еще существуют – говорит само за себя. Затем разыщи сестру мою, Весту, богиню жертвенного огня и домашнего очага, но сии обманчивые эпитеты пусть не вводят тебя в заблуждение. Горячая девка, та еще штучка! Должна ошиваться в тех краях. Она поможет. Ну, а я покуда разберусь со шпионами здесь, внизу.

* * *

По недостроенной пусковой шахте я покинул подземный мир.

Пока я поднимался, цепляясь за скобы, что-то попыталось напасть сверху. Кто или что, я не разглядел. Ухватив атаковавшего за подобие одежды, перебросил через себя, и тот, беззвучно канул во тьму.

Была звездная ночь, холмы и леса сонно ворочались в предрассветной дрёме, а я брел пешечком прислушиваясь к вою стигийских собак – здоровенных тупых чудовищ, которых, как я знал, клонировали в одной из бесчисленных лабораторий Аида, как вдруг за спиной противно заскрежетало и, обдав воздушной волной, мимо пронесся Танат. Турбины, подвешенные на его крыльях, мерно гудя, вращались теперь вхолостую – Танат опускался. В прохладном воздухе расплылось удушливое облако продуктов сгорания и масел. Танат что-то переключил на имплантированной в предплечье клавиатуре, и на меня повеяло «могильным холодом».

– У тебя криогенный насос протекает, – как бы невзначай заметил я, наблюдая, как ветерок постепенно разносит белесый газ по окрестностям.

– Сам знаю! – огрызнулся бог смерти. – Я явился, чтобы исторгнуть душу твою в царство умерших!

– Да? Какая жалость, а я только оттуда. Тебя же послал Аид проверить, тот ли я за кого себя выдаю, не так ли? Что ж весьма разумно, даже для такого ммм… искушенного политика.

Видя, что излучение не действует, Танат скривился и достал из-за плеча маломощный лазер.

– О! А где же меч? Богу смерти Танату положено летать с мечом.

– Прекрати насмехаться, мешаешь работе!

– Как знаешь.

Он тщательно прицелился и пальнул. Ориентировался он сумерках прямо сказать неважно, не смотря на прибор ночного виденья – все таки человеческий организм несовершенен, – поэтому первый выстрел прошел мимо. Я подождал, давая тому второй шанс, а затем медленно пошел на него в надежде, что он образумится. Нечленораздельно ругаясь, Танат жал и жал на курок. Лучи, ударяясь в мое тело, преломлялись причудливыми бликами, придавая происходящему праздничный и несерьезный вид. Подошедши вплотную, я взялся за крылья и потянул в стороны, разорвав упрямого божка пополам.

– Улетать надо было, тупица, – сказал я агонизирующему на земле существу. Ответить Танат уже не мог.

* * *

Когда я подходил к перекрестку, высоко в небе пронесся привлеченный вспышками лучевого оружия Гермес. Сигнальные огни на его ножных антигравах слабо светились в ночи. Переждав в придорожном укрытии, я вышел на распутье, туда, где расходились три дороги и злобный лохматый пес, кровожадно урча, терзал изуродованный труп ребенка.

– Привет, псина, – сказал я.

Пес недоуменно поднял влажную морду, раздувая ноздри, силясь уловить запах, которого просто не могло быть. Следующим движением я размозжил ему череп.

Кое-как по памяти я совершил обряд жертвоприношения и уселся дожидаться на оградку обветшалой гробницы.

Она не заставила себя долго ждать. Сверхчуткие рецепторы и определенная последовательность действий привели ее сюда. Она не могла не прийти. Так ее запрограммировали на клеточном уровне. В отличие от Таната, она была полностью искусственно выведенной белковой тварью. Три тела у нее и три головы. Жуткий симбиоз из нескольких организмов, а ведь начиналось-то все с безабидных, весьма симпатичных крылышек Ники. Утолив жажду, Гекада молвила:

– Что хочешь ты, чтящий богиню колдовства?

Помощи в борьбе с богами ждать от нее, конечно, не приходилось – тут она была бессильна – я попросил власти над кентаврами.

И когда утром я все еще без устали двигался по направлению к морю, меня уже сопровождала нестройная толпа кентавров, нетрезвых и похотливых как всегда. Все новые, встречаясь на пути, склоняли головы и присоединялись к дикой процессии.

Внезапно в просвете меж деревьями промелькнули развалины храма. Сделав спутникам знак задержаться, я направился туда.

Во глубине, за изуродованной статуей опального Крона, свернувшись кольцами, лежал на груде золотых изделий змей. Да, похоже, мои боги не отличались фантазией. Грубо отпихнув в сторону метнувшуюся было ядовитую пасть, я принялся сгребать добро.

– Эй! Ты куда это поволок? – прошипел уязвленный страж, потирая кончиком хвоста ушибленное место. – А как же ритуальный поединок и все такое?

Я лишь проигнорировал его.

У выщербленного портала я все же оглянулся на статую. Печальное зрелище. Что же, Крон таки получил свое: как ты относишься к окружающим – так и они поступят с тобой. Крон, поднявший руку на отца, Крон, низверженный и смертельно раненный уже собственным отпрыском, ныне покоится в Тартаре во тьме, зловонии и жару исходящем от трупа гигантской рептилии Пифона, среди остальных заговорщиков, деградировавших и вынужденных питаться падалью, чтобы выжить. Я не был к нему милостив и не прервал его страдания, прочим же до него и вовсе не было дела. Его мучения длились долго, и я терпеливо наблюдал за ним. Какие чувства я испытывал и испытывал ли вообще в месте том необычном? Хм… Когда я уходил он был уже мертв. Да, мучился он долго, долго даже по нашим меркам, но я – дольше. Теперь его нет, и я не держу на него зла, на мертвых не обижаются.

Я покинул поруганное святилище.

* * *

Как я и предполагал, команда корабля наотрез отказывалась перевозить моих всхрапывающих и бьющих копытами слуг, не смотря на то, что многие к тому моменту окончательно протрезвели, а похотливые утолили свою страсть друг с другом. Сам я предусмотрительно закутанный в снятый со странника плащ, с надвинутым на лицо капюшоном, пожалуй, вызывал такое же, если не большее недоверие, но ведь это было ничто в сравнении с тем, чтобы они испытали, узрев меня воочию.

– Ни за что! – кричал капитан. – Они перебьют всех на борту и разорят корабль! А то и гляди чего хуже!

– Мы рискуем навлечь на себя гнев богов, перевозя этого таинственного чужеземца, – шептались гребцы.

– Клянусь свирелью Пана, скипетром Диониса и фаллосом Хирона – повелителя кентавров, мы не хотим никому причинять зла!

Тут вперед выступил жрец Аполлона Лаокоон, которому выпало судьбой путешествовать на том же корабле. Он горячо стал убеждать капитана прогнать меня и истребить кентавров.

– Это хитрость! – вопил он. – Чтобы завладеть твоим кораблем, о, недалекий мой друг Одиссей, не верь им, нужно послать за стражей порта!

В ораторском запале он поскользнулся на скользкой от рыбьей чешуи палубе, упал и запутался в сетях, призывая на помощь. Капитан, было, бросился ему на выручку, но лишь неуклюже толкнул Лаокоона и тот, громко выкрикнув неприличное слово, свалился в море и утонул. Одиссей тупо проводил его взглядом.

– Что ж невелика потеря, – наконец сказал он.

Я вывалил перед ним золото.

– Так чего же ты сразу не сказал милый гость, что ты самый, что не наесть посланник богов?! – в один голос вскричала команда, шустро берясь за весла.

Так мы отплыли.

Долго скитались мы по волнам бурного моря. Много бед натерпелись, страданий и лишений. Сначала пришлось силой вытаскивать Одиссея с острова Огигия, где располагался знаменитый на всю Элладу публичный дом нимфетки Калипсо. Затем на безымянном острове радушные туземцы угостили моряков легендарной пыльцой лотоса, произраставшего там в изобилии, и нанюхавшись оного до одури все отправились охотиться на отшельника – циклопа, что мирно пас свои стада неподалеку. В завязавшейся потасовке погибло четверо спутников Одиссея, а самому циклопу выбили глаз и немножко снасильничали. В довершенье всего сыновья Лаокоона, забавляясь стрельбой из пращи с «вороньего гнезда», сбили метеорологический зонд Эола, и тот рухнул прямо на них, погребя под своими обломками также двух спаривавшихся кентавров и опасно повредив настил. На протяжении всего плаванья мне приходилось выслушивать хвастливую болтовню Одиссея и бесконечные музыкальные фантазии барда – самоучки Орфея. Но Орфея, не выдержав, сбросили за борт благодарные слушатели, а Одиссей погиб сам. Случилось это так.

С первого дня Одиссей проявлял болезненное любопытство в отношении моей личности и цели путешествия. По долгу службы торча подле меня на корме он травил свои морские истории и все норовил заглянуть под капюшон. Задумавшись, я, как обычно, стоял на корме, наблюдая за разбегающимися веселыми бурунами; корабль, повинуясь искусному рулевому, лавировал меж острых рифов. Одиссей закончил рассказ о том, как по просьбе Ясона отправился он в далекую Колхиду за тонкорунным половиком для жены Ясона, и вдруг, в притворном ужасе закатив глаза, указал на небо.

– Смотри! – воскликнул он.

Я запрокинул голову, при этом капюшон не преминул упасть, на что и рассчитывал хитрый мошенник, и нетерпеливому взору нашего друга открылся мой истинный облик. Белый как полотно застыл, вцепившись в секстант, а затем сдавленно вскрикнул и, перемахнув через фальшборт, исчез в пучине. Мозг не выдержал всего открывшегося ему в тот миг.

– Эй! А где капитан? Что случилось с капитаном? – спросил кто-то из гребцов.

– Услышал пение сирен, – отвечал я не поворачиваясь, ибо не хотел добираться до горгон в одиночестве.

Остаток пути прошел без происшествий. Мы миновали собравшихся под стенами Трои величайших героев современности, не более чем игрушек в руках завистливых и жестоких богов. Вяло тыкая друг дружку бронзовыми мечами и копьями, они норовили разбежаться всякий раз, как только ослабевал контроль реющих над полем гипноизлучателей.

Наконец достигли мы группы атолловых островов, где на мелководье ржавели остовы кораблей и уж совсем неузнаваемые конструкции. Войдя в лагуну, корабль пришвартовался и утомленные долгим плаваньем моряки, восторженно крича, спустились на берег.

Горгоны не заставили себя долго ждать.

Когда появились они, сверкая хромированной чешуйчатой броней на солнце, я первым делом обратил внимание на развивающиеся льняные хламиды, нелепые маскхалаты на их совершенных телах. Подражая походкой людям они неторопливо приближались, и я направился им навстречу на ходу обдумывая дальнейшее поведение, послужившее бы залогом успешного контакта.

Этому не суждено было сбыться.

Спутники мои сгрудились у кромки воды, испуганно перешептываясь, яко овцы.