Масло на потолке

Благодарности

Спасибо родителям и сестре.

Выражаю признательность Андрею Шилову.

За помощь в работе над книгой благодарю военного лётчика, писателя и переводчика Юрия Касьяненко, прекрасную модель и поэтессу Наталью Гаськову, самого красивого фотографа и самого близкого друга Анну Верещагину, десантника в розовых очках Бориса Гринина и неуловимую мышуню Марию Воробьёву.

Отдельное мерси Дарье Чашечкиной и Елизавете Дмитровой.

Провиант

Для большего погружения в книгу рекомендую запастись следующими продуктами и кушать их в процессе чтения (через тире указаны названия глав).

вафля – Санчасть (раз)

фисташковое мороженое, конфета «Лёвушка», расстегай – Полигон (раз)

кусочек сала – Полигон (два)

чебупели – Замполит

пряник, кусочек сахара-рафинада – Рота

чебурек – Папа

пара орешков – РМТО

козинаки – Новый год

армейский сухой паёк – Сухие пайки

яблоко – День победы

виноград – Стрельбы

хамон – Голубые береты

чашечка липового чая – Завершение службы

пирожное «Корзиночка», Martini Bianco + Schweppes Indian Tonic в пропорции 1 к 1 (эта комбинация куда как лучше и мягче, чем приведённая в книге Salvatore Blanco + 7up) – Дорога домой

Предупреждение

Имена персонажей, географические названия и даты изменены.

Сборный пункт

Утром 4 июля 2012 я посетил парикмахерскую. Там я подстригся налысо и выслушал пожелания удачи от мастера. Из парикмахерской я сразу же поехал на троллейбусе на призывной пункт, а с призывного пункта нас (призывников) сразу же на автобусе отвезли на краевой сборный пункт. Так как он располагается в Барнауле на улице Папанинцев (улица названа в честь Папанина Ивана Дмитриевича – руководителя советской полярной научно-исследовательской дрейфующей станции «Северный полюс» и других членов экспедиции), то пункт, помимо универсальных для таких заведений названий «Холодильник» и «Обезьянник», именовался (и благополучно именуются до сих пор) «Папанка».

На Папанке мы прошли медицинскую комиссию, которая проходила следующим образом:

– Жалобы есть? – спрашивал врач.

– Нет. – отвечал призывник.

– Годен! – делал заключение врач.

Осмотра так такового, можно сказать, что не было. Точнее, некоторые врачи снисходили до чего-то похожего на реальные обследования, но большинство ограничивалось одним лишь вопросом о наличии жалоб. По-моему, медицинские работники на такого рода комиссиях абсолютно не заинтересованы в реальном обследовании молодого человека на предмет его годности к несению службы. Заработная плата докторов, судя по всему, напрямую зависит от количества годных (признанных годными) призывников, а не от того, скольких людей они уберегут от обострения хронических болезней, от полученных увечий, психологических проблем, суицидов и преступлений, которые происходят как раз из-за халатности военкоматовских медиков.

Сам взгляд врачей, тон и манера речи ясно давала понять, что нас ждет в будущем и с каким отношением (сразу скажу, со скотским) мы столкнёмся в воинских частях. Сомневаюсь, чтобы кто-то из этих медиков проходил срочную службу. Сомневаюсь, чтобы кто-то из детей медиков проходил срочную службу (и будет проходить). Сомневаюсь, чтобы кто-то из знакомых этих медиков и знакомых их детей тоже проходили срочную службу. Однако, это не мешало врачам хмурить брови, презрительно сжимать губы, поднимать голос и именовать всех людей с жалобами «уклонистами».

Конечно, среди врачей были исключения! И эти исключения заслуживают отдельного упоминания, так как это настоящие ГЕРОИ, спасающие жизнь и здоровье молодым людям, не допуская до службы ребят с заболеваниями.

После медосмотра у всех нас сняли отпечатки пальцев. Также в отдельном кабинете спросили об образовании – я ответил, что учился в Алтайском Государственном Техническом Университете имени Ивана Ивановича Ползунова на факультете информационных технологий по специальности «Вычислительные машины, комплексы, системы и сети». Уже потом, отслужив и получив на руки свой военный билет, я ужаснулся от того, что было записано в военнике в графе «Образование». Там было лишь одно слово! И это слово «Машины»! На самом деле я пять лет изучал компьютерные сети, программирование, схемотехнику, высшую математику и другие аналогичные предметы, но никак не автомобили.

Кстати, диплом об окончании вуза я получил пару дней назад. Из моих одногруппников, да и, вообще, из всех моих знакомых по университету, никто не собирался служить (и не служил). Трое учились на военной кафедре и получили звание лейтенантов запаса. Ещё один продолжил обучение в аспирантуре (и получил отсрочку), остальные же, очевидно, купили военники или на самом деле были негодны по здоровью. Армия в моей среде считалась (и считается) пустой тратой времени, актуальной лишь для представителей не самых высших слоев общества.

Однако, у меня (принципиально честного человека, педантично соблюдающего законы) и мысли не было, чтобы не пойти служить в армию незаконным способом. Категория годности у меня была Б-3 (существуют следующие категории: А-1, А-2, А-3, А-4, Б-1, Б-2, Б-3, Б-4, В; A1 – идеальное здоровье, В – не годен к службе), а до последнего момента Г (временно не годен) из-за дефицита массы тела.

Ко всему прочему, в результате одного из последних медицинских обследования у меня выявилась непонятная «повышенная частота сердечных сокращений». Я четыре раза проходил ЭКГ в разных медицинских заведениях, и везде частота моего пульса оказывалась выше допустимой.

В конце концов с одним из врачей состоялся следующий диалог:

– Ты хочешь служить? – спросил доктор.

– Да, – ответил я.

– Тогда уберём кардиограмму из личного дела?

– Хорошо, уберём.

Я на самом деле хотел служить (я слишком романтизировал военную службу), на самом деле не имел проблем с сердцем (точнее не имел жалоб) и сам недоумевал, почему раз за разом аппарат ЭКГ выдавал «негодную» кардиограмму. Во время замеров я старался не волноваться, а врачи давали мне возможность пять – десять минут спокойно полежать на кушетке непосредственно перед обследованием. Однако, результат оставался неизменным (вообще, с тахикардией, без выяснения её причин, в армию не должны были призывать).

Также на краевом сборном пункте призывники в массовом порядке заключали договора с фирмой МТС и ВТБ. МТС предоставляла две сим карты со специальным тарифом (одна симка предназначалась для солдата, другая – для матери, отца или другого родственника). ВТБ обеспечил зарплатными картами. На момент моей службы денежное довольствие военнослужащего составляло 2 000 рублей в месяц.

Кстати, в моём университете стипендия была меньше – всего 1 247 рублей. Причём нужно было очень постараться, чтобы её получать. У нас в группе «очень старались» три-четыре человека. В некоторые семестры количество стипендиатов сокращалось до единиц. Учёба была объективно очень сложной. Приходилось учиться и в университете днём, и дома вечерами и ночью, на выходных, праздниках и каникулах. Долги по учёбе имелись у всех и всегда, а до пятого курса «дожила» лишь половина от первоначального набора. Многие студенты, переводящийся на другие специальности (такие переводы практиковались, чтобы избежать отчисления), как по мановению волшебной палочки становился лучшим в своих новых группах, сдавали всё досрочно и получали отличительные стипендии.

Трудность учёбы являлась причиной малого числа учащихся на военной кафедре. Вообще, изначально на неё поступили пятеро моих одногруппников, но спустя год двое студентов ушли с неё по собственному желанию (перестали справляться с обычной «гражданской» учёбой).

Так как мы уже потеряли свободу (выйти за пределы сборного пункта было нельзя), то наше питание стало заботой военных. Каждый из нас состоял в одной из команд, и периодически по громкой связи то одну, то другую такую команду строили на плацу (плац – это асфальтированная прямоугольная площадка) для отправки на очередной приём пищи.

Столовой на территории призывного пункта не было, поэтому нас водили в небольшую закусочную, расположенную поблизости (кормили в этой закусочной хорошо, но порции были маленькими). Передвигались мы строем, как мне тогда казалось (на самом деле шли мы толпой – про передвижения настоящим строем я узнал лишь в воинской части). Каждый такой наш вояж проходил в сопровождении десятков друзей и родственников. Они двигались параллельным с нами курсом (как правило, по другой стороне улице) и что-то кричали, подбадривая нас.

Вечером объявили, что местные (жители Барнаула) могут получить увольнительную до утра. Поэтому ночь с четвёртого на пятое я проводил дома (мне было стыдно показываться родителям лысым, поэтому я не снимал дома кепку, в которой щеголял на сборном пункте).

Я уже знал, что попадаю в инженерные войска и в интернете пытался найти о них какую-либо информацию, но единственное, что мне удалось выяснить, так это то, что сапёры относятся к этому роду войск. Вообще, я мало что знал о российской армии и срочной службе. Мои познания во многом ограничивались советскими и российскими военными фильмами: «В зоне особого внимания», «Чистилище» (мы смотрели этот фильм в школе на уроке истории), «9 рота», «Грозовые ворота» и тому подобными.

Однажды мы с классом с экскурсией посетили одну из воинских частей Барнаула. Один раз были на стрельбах. Помню с того для лишь мат и ругань какого-то военного (почему-то он полагал, что мы должны уметь стрелять, а я, к примеру, автомат держал в руках первый раз в жизни, как и многие другие). На тех стрельбах я собрал гильзы и даже нашёл пулю (я воткнул её в одну из гильз – это выглядело как настоящий патрон). Также пару раз недалеко от дома (на пустыре и в овраге) проходили военные учения с использованием различной боевой техники.

Из «военного» ещё две или три выпуска телепередачи «Армейский магазин» с Даной Борисовой и полевые кухни с гречкой и тушенкой (почему-то в те года у нас в городе на массовых мероприятиях всегда работали такие кухни, что вызывало нездоровый интерес у граждан и огромные очереди).

Как я уже упоминал, знакомых, служивших в армии, у меня не было. Был, правда, в университете один студент, который попал к нам в группу уже на последнем курсе, вернувшись из академического отпуска (во время академа он проходил срочную службу). На вопрос об армии он ответил очень кратко: «На любителя. Никому не рекомендую».

Также на кафедре смежной с нашей работал мужчина, который, как говорили, служил когда-то в армии. Он разительно отличался от остальных, так как был ужасно злым, неприветливым, единственным кто кричал на студентов, размахивая при этом руками и грозясь разными угрозами. Сотрудник этот был высоким и худым (абсолютно плоским без какого-либо мышечного рельефа, который по идее должен был проступать сквозь его любимый чёрный свитер). Как я потом понял, самые злые военные – это как раз слабые физически или морально люди. Из-за страха им приходится вести себя вызывающе и агрессивно.

Семья. Мой отец учился на военной кафедре и по окончании университета получил звание лейтенанта. Он проходил военную службу в Украине на ликвидации аварии на Чернобыльской атомной электростанции. Отец ничего не рассказывал и не рассказывает о службе (на текущий момент он является капитаном запаса). Несколько раз он находил дома какие-то вещи тех времен и тут же их утилизировал из-за остаточной радиации, которая там должна была остаться. Ещё отец был награждён орденом Мужества в 00-х годах. Знаю, что один мой дедушка служил во флоте, а один из прадедушек во времена Великой Отечественной войны был сапёром.

Из интернета я знал, что в армии случаются жуткие вещи. К примеру, солдат убивают и внутренние органы вырезают из тела на продажу. Однако, по документам это называется «самоубийство».

Также я знал, что в армии следует использовать слово «разрешите» вместо «можно» и «выполнять воинское приветствие» вместо «отдавать честь». Эти «сакраментальные» знания я получил от одного из офицеров. Мне приходилось постоянно, начиная со школы, проходить медицинские обследования в моем военкомате. Один из его работников, кстати, обладающий крайне нетипичной для военных нежной внешностью, растолковывал тогда ещё будущим призывникам, что «отдают честь девушки» и «можно Машку за ляжку». Ещё я знал, что слово «крайний» предпочтительней слова «последний».

А теперь вернёмся к тёплому июльскому вечеру двенадцатого года. Я случайно попался родителям на глаза без кепки (или кто-то зашёл в комнату, или что-то ещё, но меня увидели лысым). Очевидно, сказался стресс и неожиданное для меня возвращение домой, может и напряженная учеба в университете в последние годы. Так или иначе, у меня случилась вспышка гнева. Я начал громить всё, что было в комнате, разбрасывать предметы и раскидывать одежду. После удара о стену треснул новый пульт от телевизора (его только-только купили взамен старому и еле работающему). Тот факт, что я новую, абсолютно целую вещь превратил в сломанную и негодную за какую-то секунду, привёл меня в ещё большую ярость (может это было отчаяние или чувство вины). Я кричал на весь дом и бил кулаками о стены.

Не помню, как всё закончилось. Даже не помню: убрался ли я в комнате или просто лег спать. Утром, кажется к семи часам, я должен был явиться на краевой сборный пункт…

Новый день во многом был похож на день предыдущий – бесконечное сидение-ожидание на первом этаже, походы в закусочную и периодические построения на плацу. Эти построения проводил азиатской внешности полковник (при этом, если я ничего не путаю, руководил он нами с балкона второго этажа). Он зачитывал списки с фамилиями в громкоговоритель – мы же кричали: «Я». Иногда призывников строили с другой целью, а именно для выполнения каких-либо работ (наведение порядка, разгрузка, погрузка и тому подобные).

Непосредственно за плацем располагалась спортивная площадка. Удивило меня то, что как только я повис на турнике, собираясь подтянуться, призывник, стоящий рядом, озвучил предостережение. С его слов, занятия СПОРТОМ на СПОРТИВНОЙ площадке были запрещены…

Ещё чуть позже в туалете, который располагался в отдельном строении, я стал свидетелем конфликта. Один призывник кричал другому: «Ты что? Леща хочешь?!» (слово «лещ» для меня было незнакомым, и лишь спустя восемь лет, когда я вновь услышал этот термин, я узнал его значение, посмотрев в интернете – оказалось, это подзатыльник).

В основном здании (в нём размещались: казарма, штаб, «зал ожидания» и врачебные кабинеты) где-то на лестнице располагался небольшой киоск. Помню, один из парней, кстати, потом мы с ним попали в одну роту, «рекламировал» всем готовую подшиву из ассортимента этого киосочка (он купил две или три такие штуки). Зачем нужны эти белые тканевые полоски, на тот момент я ещё не знал…

Нашей команде выдали форму! Выглядело это следующим образом – мы по несколько человек заходили в небольшое помещение, а прапорщик, очевидно, заведующий вещевым складом, кидал в нас свёртки с обмундированием. Делал он это довольно резко и без предупреждения, целя куда-то в наши головы. Также вы должны понимать, что мерки с нас никто не снимал, и форма по итогу на всех скорее не сидела, а висела.

Однако, к выдаче военных ботинок (берец) прапорщик отнёсся серьезно – он спрашивал размер ноги, а также разрешал примерить обувь и заменить, если она не подошла. Тот факт, что в части, в которую попала наша команда, я не видел ни одного призывника из Алтайского края с мозолями на ногах (последние были хорошо заметны, так как были освобождены от строевой подготовки и ходили по плацу в тапочках), был следствием именно внимательного отношения к выбору обуви на сборном пункте.

Кстати, прапорщику помогали два солдата (они были такими же срочниками, как и мы, но проходили службу на призывном пункте). Помощники не выглядели особо аккуратными, воспитанными или честными (были прохиндеями, одним словом). Кроме этой двоицы на территории я то и дело видел ещё нескольких военнослужащих, которые суетились, хаотично передвигались и занимались чем-то абсолютно для меня непонятным.

Ближе к вечеру нас опять построили. Помню, на плацу стояли две колонны из призывников: наша команда и какая-то другая. Полковник со своей VIP-ложи громко объявил, что вторая колонна отправляется в Читу, а моя – в Нижний Новгород.

Чита – это столица Забайкальского края, печально известного и сейчас, и тогда ужасающими случаями дедовщины и неуставных взаимоотношений в войсковых частях. Нижний Новгород же, будучи расположенным в Западной части России, сулил более спокойные условия службы.

Один призывник из моей команды стал смеяться над «читинцами», выкрикивая фразы: «Не повезло вам ребята!», «Как я вам не завидую!» и тому подобные. Тон был достаточно издевательским, особенно учитывая потухшие лица ребят из «читинской» команды (новость о месте службы повергла их в уныние).

Спустя минуту по громкой связи выкрикнули чью-то фамилию (этому призывнику надлежало срочно зайти в штаб). Шутник (оказалось, что вызвали именно его) взял пакет (в пакетах мы носили гражданскую одежду и обувь, в которую были одеты до получения формы) и направился в сторону штаба. Уже кто-то другой (из нашей же колонны) озвучил во всеуслышание свою догадку – шутника собираются перевести в читинскую команду (кстати, это было вполне себе возможно). Пришло время смеяться «читинцам». Впрочем, «новгородцы» смеялись не меньше.

Через несколько минут шутник вернулся и снова встал в мою колонну. Мгновенной кармы не случилось…

Поезд

Моей команде сообщили, что этой ночью мы отправимся в войска. Получается, мне повезло – я провел в ожидании всего два дня. Некоторым же Папанка стала родным домом на неделю и больше (время пребывания на сборном пункте не засчитывается в службу, хотя человек ограничен в своей свободе).

Время после ужина мы проводили на втором этаже в зале. Там стоял телевизор (показывали какой-то фильм) и довольно большое количество стульев. Свет на этаже был выключен, а окна представляли собой чёрные квадраты (уже стемнело). Свет излучал лишь экран телевизора и дисплеи телефонов. Где-то сбоку стояла парта, а за ней сидел местный солдат-срочник, дежуривший, очевидно, в эту ночь. На парте лежал удлинитель, в который было воткнуто штук десять тройников, а уже к ним подключены телефонные зарядные устройства (дежурный советовал нам зарядить телефоны здесь и сейчас, так как «в поезде будете заряжать только за деньги»).

Когда время стало приближаться к полуночи, многие уселись, а некоторые даже улеглись на пол. Я тоже прилёг, подложив под голову бушлат (он в свёрнутом виде является отличной заменой подушке).

Сквозь дремоту я услышал диалог:

– Есть мелочь? – спросил дежурный у сидящего рядом призывника.

– Есть, – ответил призывник.

– Дай!

– Возьми!

Солдат подошёл к «меценату» и взял из его рук монеты почти незаметным, едва уловимым движением (зачем нужна была эта скрытность, я так и не понял).

Спустя час нас разбудили. Мы спустились на первый этаж и погрузились в автобус.

Автобус был хорошим – такие используются для междугородних переездов (вчера до призывного пункта мы добирались на ПАЗике с чёрными военными номерами). Ехали до вокзала мы минут пять.

Каждый призывник нес вещмешок, в котором помимо личных вещей был и бушлат, занимающий бОльшую часть объёма. Некоторые дополнительно несли коробки с сухими пайками и упаковки с минеральной водой (всё это предназначалось для нашего питания и питья в дороге).

Непосредственно на перроне я встретился с отцом и сестрой. Я отдал им пакет с вещами и попрощался (помимо моих родных была ещё огроменная толпа других провожающих, поэтому погрузка в вагон прошла несколько сумбурно).

На перроне я увидел и нашего сопровождающего – им оказался офицер в звании капитана. Он был стройным, смуглым, с тёмными волосами. В нём читались кавказские корни, поэтому в повествовании я буду называть его Черкесом.

Как только мы расселись по своим местам (ехали мы в плацкартном вагоне), сложили вещмешки, воду и коробки с пайками в ниши под койками, поезд тронулся. Последние взгляды в окна, прощальные взмахи руками…

Утром поезд прибыл в Новосибирск, где нам предстояло сделать пересадку. Нашу «банду» капитан отвёл на второй этаж вокзала, где мы и проторчали всё утро и весь день (это время мы потратили на знакомство друг с другом). Кто-то пытался расспрашивать капитана о части и условиях службы в ней. Капитан отвечал скудно, причем не ясно было: шутит он или говорит серьезно. Мне запомнился один мини-диалог:

– А у вас в части есть кинологи? Я так люблю собак! – спрашивал маленький смуглый призывник.

– У меня есть кошка, – спустя секунду ответил капитан – будешь кошкологом!

Мне, как думаю и всем, ответ показался достаточно остроумным. В целом, капитан вызывал своим видом и уверенным голосом уважение и к себе, и к части, в которую мы едем, к инженерным войскам и ко всей армии в целом.

На этаже на глаза нам попались два дембеля (они были одетых в так называемую «дембельку»). Солдаты были расспрошены на предмет места и условий их службы. Когда речь зашла о питании, один из дембелей (они оба были невысокими крепышами) заявил, что до службы был скелетом, а сейчас он выглядит как выглядит. Этот ответ, по крайней мере мне, очень понравился, так как я всегда переживал из-за недостатка веса и мечтал его набрать. Однако, эти двое выглядели какими-то то ли уставшими, то ли очень сдержанными. Я не заметил ни радости, ни блеска в их глазах. Правда, в тот момент я не придал этому большого значения…

Потом я позвонил маме – рассказал, где мы находимся и чем заняты. По голосу матери я понял, что она плачет… У меня не очень эмоциональная мама, она боится показывать чувства. Это был первый раз в жизни, когда она плакала (плакала, очевидно, из-за меня). В тот момент я понял, что ей не всё равно. Понял, что она переживает за меня, и что, наверное, ей тяжело дастся годовая разлука. Осознание всего этого всколыхнуло и мои чувства – у меня потекли слёзы…

Когда я вернулся к ребятам (для звонка я отходил в сторону), то объяснил, что произошло и почему у меня слёзы на глазах. Вообще, я держался двух (или трёх) человек. Они отличались от остальных своим, скажем так, более благородным видом, иной манерой речи и держались по-иному. Основная масса призывников была из районов края, из больших и малых поселений. Многие только что окончили школу, кто-то училища (а кто-то и не окончил, будучи отчисленным). Мои же новые друзья были выпускниками барнаульских вузов (Алтайский государственный аграрный университет и Алтайский государственный институт культуры).

Я уже не помню, о чём мы беседовали, но в определенный момент на этаж поднялся небольшой оркестр и заиграл марш 1912 года «Прощание Славянки». Репертуар, очевидно, был обусловлен наличием на этаже большого числа будущих и бывших солдат. Меня это крайне растрогало, и, спустя секундную паузу после окончания музыки, я громко зааплодировал. Через мгновение к моим аплодисментам добавились ещё одни, где-то в другом конце зала. Затем ещё и ещё – как это всегда и бывает на концертах.

Кто-то, заметивший что хлопать в ладоши я стал первым, задал мне вопрос: «Ты так сильно музыку любишь?». Я разъяснил, что музыканты играли именно для нас, и не поблагодарить их аплодисментами было бы невежливо

В любом случае кто-то должен был начать первым. Проявить, так сказать, инициативу – я ещё не знал, что в скором времени окажусь в месте, где инициатива наказуема (точнее, где «инициатива ебёт инициатора»). Здесь и далее в тексте будут встречаться грубые, некультурные, неприличные, непечатные выражения, и я прошу прощения у читателей за это. Я в своей устной и письменной речи никогда не употребляю мат (и не употреблял, даже находясь в армии). Однако, тема книги и её специфика не позволяют обходиться исключительно литературным языком.

Итак, кто-то сидел, а кто-то бродил по вокзалу. Вообще, помимо нашей команды, было множество и других военнослужащих. Кто-то уже отслужил, а кто-то, как и мы, только собирался отдать тот самый пресловутый «долг Родине».

В определенный момент до моих ушей донеслись звуки беседы. Кто-то из наших обсуждал услышанную от Черкеса фразу: «Те дембеля, которые больше всех хвалятся и кичатся – те были очкотёрами» («очкотёр» – это специальный армейский термин, применяемый к солдатам, которые занимаются уборкой туалетов, а именно «оттирают» напольные унитазы типа «чаша Генуя» или по-военному «очко»).

Спустя минут пять, так совпало, я спустился на первый этаж в туалет и увидел того самого шутника-балагура, который громко возмущался тем, что кабинки не закрываются (не оснащены шпингалетами): «Не хочу, чтобы какая-то чайка залетела, а я тут как коршун сижу!».