- -
- 100%
- +
Я иду по городу в тумане, навстречу мне прозрачные люди. Приближаясь, они троятся, потом двоятся, и только потом приобретают нормальные очертания, но вместо лиц у них – светлые пятна. Это не город с призраками из фантастических фильмов. Это мои глаза. Вернее, мое зрение.
Когда в детстве впервые услышала слово «близорукость», подумала: что-то не так с моими руками. Слишком близко расположены. Но почему-то родители привели меня к врачу, которая тыкала указкой в разные фигурки на дальней стене и просила их назвать. Я боялась эту худосочную остроносую женщину. Она напоминала старуху Шапокляк – только без черной шляпки. Другая тетя (медсестра) дала мне пластмассовую дощечку и велела прикрывать то один, то другой глаз. Я старательно называла: звездочка, лошадка, домик… Врачиха спустила указку ниже – на какое-то черное пятнышко. Что это такое: слоник, уточка, машинка? Чтобы не разозлить старуху Шапокляк, я щурилась и перебирала все известные мне предметы и животных. Фантазию пришлось включать уже с четвертого ряда, а ниже вообще все расплывалось. Врачиха поставила диагноз: близорукость. Назвала какие-то цифры и выписала рецепт на очки.
До похода в поликлинику я еще не осознавала, что плохо вижу вдаль. Мне не с чем было сравнивать. Я родилась со слабым зрением, и понятия не имела, как видят другие. Унаследовала близорукость от папы. Сколько его помню, он ходил в очках с толстыми стеклами, и все время щурился. Из-за этого люди считали его ехидным. На самом деле был добрейшей души человек.
Слабое зрение ему досталось от матери. Так и передавалось оно из поколения в поколение. Семейное наследство. Как говорила моя бабушка Тася: «слепь народилась». Она сама видела мир в смазанных очертаниях. Первые очки у нее появились в старости. А в молодые годы, в начале-середине 20 века, – какие там в деревне очки… Как видела, так и ладно. И не до очков ей было: дом на ней, хозяйство, огород, шестеро детей, стирка белья на речке, вода с колонки коромыслами.... И все это практически наощупь. Из шестерых детей трое «пошли в нее»: родились слабовидящими. Насколько слабо – никто тогда не определял. Просто приспосабливались к такому зрению и жили. Куда деваться?
В моем детстве, в начале 80-х, уже появились детские окулисты, которые проверяли зрение и выписывали очки. На весь город у нас была единственная оптика, которая предлагала одну модель оправы для детей. Ее носили все мои братья по несчастью. Правда, снимали очки очень быстро, потому что в детсаду тыкали пальцем и кричали вслед обидное: «очкарик», «очкастая».
Это сейчас очки считаются модным аксессуаром: их пялят дети даже с отличным зрением – для красоты и стиля. А тогда – если надел очки, значит, ущербный, что-то в тебе не так. И плевать, что ты без очков не ориентируешься на местности – ты должен выглядеть как все. Значит, снять очки, иначе загнобят. Дети жестоки. Поэтому многие предпочитали лучше видеть мир в расплывчатых очертаниях, чем терпеть издевательства.
Но я терпела. Насмешки, сдирание очков во время каких-то игр. Ты ползаешь по веранде в детском саду, ищешь свои «глаза», а они валяются, сломанные и разбитые где-нибудь под скамейкой. Мы с папой опять идем в оптику и заказываем новые. Ох, сколько очков было загублено в детстве – целое кладбище!
Я упорно очки не снимала, хотя тоже обижалась на обзывалки. Родители и воспитатели старались ограждать от плохого. Объясняли, что садик – это временно, а очки полезны для зрения. Надо собрать волю в кулак и носить их. Со временем все привыкнут. Я стану неотделима от очков, они – от меня. Мы срастемся. И жизнь непременно наладится.
Но была еще одна проблема. Круглые проволочные дужки давили за ушами до боли. Мы ходили в оптику, где тетя с заячьей губой эти дужки правила. Она объясняла что-то моему папе на непонятном «заячьем» языке. И в очередной раз давала мне примерить очки. Спрашивала, не жмут ли. Мне снова было больно, только уже в других местах за ушами. Но я стеснялась об этом сказать, и мы с папой уходили домой.
В итоге отец нагревал дужки в стакане с кипятком, чтобы они размякли и материал стал податливым. Потом подгибал, подмерял ко мне и снова вымачивал. Так удавалось добиться хотя бы минимального комфорта.
Зрение все снижалось, диоптрии увеличивались. Однажды мне надели очки в перламутровой бледненькой оправе. Я запомнила цифру – минус семь. Что значит «минус семь», я не понимала, но в новых очках у меня стены поплыли волнами, а под ногами возникли ямы.
– У меня все двоится, – сказала я тете с заячьей губой.
– Хорошо, что не троится, – утешила она.
Со временем я привыкла к очкам с увеличенными диоптриями. Волны и ямы отступили.
Но тут новая беда. После первого класса меня решили отправить в летний лагерь для слабовидящих детей. Именно так. Родители повезут меня далеко-далеко, в краевую столицу, где мне будут лечить глаза.
Мы приехали на автобусе в сосновый бор. На огромных металлических воротах была вывеска «Лагерь "Дружных"» .
…Мы зашли в большую мрачную столовую, где эхом отдавался грохот от передвижения металлических стульев. Все родители стояли в большой очереди в окно, похожее на раздачу. Оформляли какие-то документы. Я сидела на прошорканном до трещин деревянном стуле.
Папа, решив, что я проголодалась, принес мне граненый стакан бледно-розового киселя. Я выпила, еще до конца не осознавая, что вот совсем скоро родители уедут, а я останусь одна среди вековых сосен и чужих людей – в длинном, как трамвайный вагон, здании отряда. На целый месяц. Как целую жизнь. Потом, во время оздоровительной смены, когда в столовой давали кисель, я начинала рыдать, вспоминая отца.
Я была очень домашним ребенком. Впервые в жизни оторвалась от родителей и оказалась в каком-то лагере. Вокруг все чужие. Я как инопланетянин, заброшенный в этот мир с неясной целью. Дикое одиночество.
Мне казалось, что больше никогда не увижу своих родителей: папино лицо в толстых очках, и мамино – в облаке из перманентной завивки. Не поем папиных макаронов буковками с тертым сыром. От всего этого становилось страшно, было горько в глазах от слез.
А впереди маячили только ежедневные страдания, казенная еда, казенные подушки, кровати и тумбочки. Я доставала из сумки вещи и нюхала их, потому что они хранили запах дома. Но скоро и он выветрится, и превратится в казенный.
Один плюс: тут не услышишь оскорбительных слов «очкарик», «слепошарый». Потому что все такие: близорукие, косоглазые, астигматичные. Все видят мир в каких-то искажениях.
В лагере нам приляпывали лейкопластырем на глаза наклейки из цветной бумаги. Наверное, так исправляли искажения. Вожатые креативили: каждое утро раздавали наклейки под цвет одежды. И секли за каждым, чтобы наклейки не снимали. А кто посмеет снять, получит дежурство по столовой вне очереди – за нарушение внутреннего распорядка.
Я первый раз пошла в лечебный корпус на какие-то «ванночки». Мне надели присоски на глаза, затянули на затылке жгутами. Было больно, ванночки давили на лицо, жгуты – на затылок. Врачиха шприцами залила в емкости желтую жидкость, похожую на мочу. Ванночки плотно не прилегали, лекарство вытекало мне на белый свитер вместе со слезами. Я ревела в голос. Грузная врачиха сказала:
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.