Отшельники. Повести и рассказы

Отшельники

Отшельники бывают не только в тайге или пещерах. В многоквартирном доме, в нагромождении планировочных клеток, гораздо проще затеряться.

Жила в одном доме такая семья. Даже семьей не назовешь. Усеченный вариант – мать и сын.

Родила Вера, можно сказать, в демографической яме. Никому в голову не приходило рожать в 90-е годы. Другим не приходило. А у нее уходило время. Как говорил ее коллега по работе, «за зо». То есть за тридцатку. В демографическом взрыве она не успела родить. Пока училась, мужчин всех разобрали. Вера получила два высших образования – по тем временам редкое явление. Тогда рабочая специальность есть – и жизнь удалась. А если технарь за плечами – ты уже можешь быть директором совхоза или начальником строительного управления.

Вера училась в институтах не ради карьеры, а для интереса. Мать ее не понимала – зачем в институтах юбку протирать? Ну ладно еще экономический факультет, но искусствоведение зачем? Мать, вросшая корнями в свои шесть соток, называла Веру «девочка с приветом, не от мира сего». Но любила – по-своему. Во всяком случае, родители учебе не препятствовали, деньгами помогали.

Конечно, парни оказывали Вере редкие знаки внимания, но она их не воспринимала. Ей все казались чужими, кроме родителей и брата. От «чужих» она уходила в себя, смотрела отсутствующим взглядом. Но верила, что кто-то может стать своим, и не будет отторгаться, как инородное тело. Только где он, этот свой? Комфортный, и желательно без родственников. Лишних людей Вера просто выдавливала из окружения своей аурой. Ее ситцево-блеклая внешность с маленькими глазаками и большим носом тоже особо не привлекала парней.

Время уходило… Надо было срочно принимать меры – пусть не по замужеству, но хотя бы по продолжению рода. И тут вмешался случай. В строительном управлении, где она работала экономистом, ей дали профсоюзную путевку на юг.

Приехала Вера в Ялту. Первые три дня только плавала в море, да к гальке привыкала – больно было ступни. Но сланцы специально не надевала. На ступнях все нервные окончания. Вот и надо помассажировать, нервишки успокоить. Процедуры, прием пищи, лежание на санаторном пляже… Все за тебя решено, все расписано. Только знай ходи с полотенцем на плече, наряжайся и грейся на южном солнышке. Благодать!

Когда Вера осмотрелась, увидела мужчину, который все время мелькал где-то рядом. Был крепок телом, плавал брассом. Не аполлон. Но во всем движении, походке, жестах – явно виден мужчина. Энергетика живая, солнечная. Хозяин везде и во всем. Решительный и настоящий. Начинающаяся лысина только усиливала его мужскую притягательность. Мужчина – Андрей – тоже ее заметил. Неказистая, но фигура вроде ничего. Да и надоели ему назойливые курортные Афродиты, партийные функционерши, которые выносили свои грузные тела из морской пены, подсаживались внаглую на лежак и делали недвусмысленные намеки. Одна так прямо и сказала Андрею, разложив свои складки, похожие на спасательные круги:

– Сегодня вечером встречаемся у меня.

«Эта точно не потонет», – подумал Андрей. Он понял – начальница, привыкла командовать. Начальницы тоже хотят расслабиться. Что они, не люди? Но причем тут он? Он сам привык выбирать и решать.

– Сегодня вечером я встречаюсь у себя, – не смутился он.

– Это что, с соседом по комнате? – басисто захохотала она.

– Соседа к тебе отправлю, – определил Андрей. – Он мужик видный, тебе понравится.

Функционерша от его наглости глазами захлопала.

– Так я же тебя хочу, – искренне пояснила она.

– А я семейный человек.

– Уууу, знаем мы вас, семейных, в санаториях-то. Нашел, чем удивить.

– Я не удивляю, говорю как есть.

– Ну ладно, – она хлопнула себя по голым коленкам. – С тобой, видать, каши не сваришь, семейный он…

– А ты че, в постели кашу хотела варить? – осведомился он снисходительно.

Функционерша уже удалялась, махнув на него рукой. Один нормальный мужик на весь заезд попался, и тот не охоч до интимных связей. Малахольный мужик пошел нынче.

Андрей косился на скромную и автономную Веру. Она будто засветилась изнутри, вышла из кокона собственной отталкивающей ауры. Ее просто растопило ласковое южное солнце. После купания натиралась маслом, и светилась еще больше.

Вера взяла тупую книжку и села под навесом. Не хотелось ни с кем общаться. Банальный курортный роман точно не для нее. С ней либо серьезно, либо никак. Еще привяжется к человеку, страдать будет.

Андрей как чувствовал – тоже не решался подойти. Только смотрел сквозь темные очки. Когда она почувствовала этот взгляд, в палящем дневном зное у нее побежали мурашки по масляной разогретой коже. Она тоже мазнула взглядом в сторону, откуда лилась эта мужская энергия. И между ними возникло токовое напряжение. Вера впервые такое ощутила. И испугалась. Сразу надела махровый халат, чтобы немного заземлиться. Это получилось безотчетно. Глаз Андрея она не видела за темными очками. Но кожей чувствовала, что смотрит на нее. И поспешила уйти в номер.

Андрей ругал себя, что не решается к ней подойти. У него на самом деле не было большого опыта общения с женщинами. Не потому что безумно любил жену. Женился он «в рабочем порядке», как говорили на совещаниях в райкоме партии. Так надо было. Иначе могли записать в гомосексуалисты, импотенты и прочие антисоциальные элементы советского общества, перекрыть все карьерные маршруты.

На женщин Андрей, конечно, смотрел. Но в пределах – да, фигурка хорошая, да, лицо красивое. Но сердце не ёкает, не трепещет. А без этого трепета зачем нужны механические телодвижения. У него и с женой такие были. Видел, что мужики вокруг не прочь кувыркнуться другой раз в охотку, считал это нормальным, но не для себя. Он тоже существовал автономно. Никого не подпускал к себе ближе расстояния вытянутой руки.

Если какая-то наглая особа пыталась встать ближе или прикасаться в разговоре, он щетинился, как дикобраз. И тоже выдавливал их аурой из личного пространства. Он, кстати, и жену так же выдавливал. Поначалу она сильно обижалась. А когда родились дети, ей стало не до него. Общались чисто по бытовым вопросам.

Никто в семье не обнимался, не гладил друг друга по плечу. Никакой радости, одни обязанности, в том числе супружеские. После выполнения этих обязанностей ему всегда становилось тоскливо, неприятно и стыдно, будто он изменяет кому-то. Но кому? Может быть, своей юношеской мечте о счастье, которое он упустил. А может быть, есть в мире женщина, ему предназначенная, а он совершает тут механические телодвижения.

… На пляже под навесом мужики играли в шахматы. Андрей с ними коротал время до ужина. Соседка Верина по комнате была пробивная. Потащила Веру к шахматистам. Говорит: так и просидишь весь заезд одна на пляже, ноги галькой продавишь. На курорт, называется, приперлась такую даль.

– Ну что, мужики, шах или мат? – затеяла соседка Катя знакомство.

– У нас одни маты, – засмеялись перегретые мужики. – Подсаживайтесь, до ужина партию сыгранём.

Вера не умела играть. Просто села рядом. Она ничего не понимала ни в конях, ни в дамках, ни в ладьях. Понимала только, что пешки – разменные монеты в руках королей. Их много, их не жалко разменивать. Они для этого и служат. И в жизни так – короли и пешки. Себя она ощущала пешкой. Ничего не решала, жила по инерции. Служила для фона. Ею измеряли вес других фигур на шахматной доске. Обидно. Ну и пусть. Пешки тоже живут. Грустно, когда они этого не осознают, и считают себя пупами земли. А Вера не обольщалась на свой счет. Так и сидела, задумавшись, подперев подбородок. Андрей украдкой любовался этой умной позой. Их глаза встретились, она покраснела и перевела взгляд на море. И поняла, что у него глаза цвета моря. Внутри прокатилась теплая волна. Андрей будто почувствовал, о чем она думала.

На ужин уже шли все вместе. Андрею Вера нравилась определенно. Не раздражала, как будто была частью его самого. Она ощущала то же самое.

Дни пошли интереснее – в этих взглядах, разговорах, прогулках по ялтинской набережной. Ни с чем не сравнимый запах моря, солнечная дорожка, уступающая место лунной. Южное тепло, которое обволакивает мягким и нежным палантином. Волосатые пальмы, стройные кипарисы. Темнеющие деревья и белеющие парапеты. Звуки саксофона и плеск морской волны. Что может быть лучше… Только тепло большой мужской руки, которая обнимает тебя за талию.

Они стояли в ротонде. Он взял ее руку в свою и засунул в карман брюк. «Моё!». Вера стояла, не шелохнувшись, чтобы не спугнуть замершее от счастья сердце, чтобы оно не выскочило из груди и не покатилось по каменной плитке. Никогда ей еще не было так уютно и тепло.

– Вот море – оно здесь тысячи лет плещется. Были совсем другие люди, менялась жизнь на земле, а море как стояло в своей сероводородной чаше, так и стоит. Теперь мы тут. Пройдет еще тысяча лет – может, и людей уже не будет. А море будет, – Андрею было так хорошо, хотелось философствовать. Только море и только Верина тонкая рука в кармане. Так бы всю жизнь и стоял в ротонде.

Но Вера вдруг забеспокоилась. Она уже влюбилась. Что дальше будет? Закончится путевка, они разъедутся по городам, никогда больше не встретятся. Больно, тоскливо. В этот момент Андрей повернул ее лицо к себе, запустил пальцы в волосы, и только успел прикоснуться губами к ее губам, как она дернулась, вырвалась и побежала по дорожке. Наверное, ловить свое сердце, которое все-таки вырвалось из груди. Андрей бросился за ней. Поймал, развернул к себе и крепко обнял:

– Я тебя нашел. Я тебя не отпущу.

– Отпусти! Я не хочу, не могу так, – она вырывалась из его теплых рук.

– Что случилось?!

– Случилось! Ничего не случилось… – она пошла быстрым шагом, почти бежала, к своему корпусу.

– Ты ненормальная! – уже почти крикнул он. – Подожди! Давай поговорим.

Бросился за ней. Но остановился на полпути. «Дурак, она, может быть, не хочет…»

Вера бежала среди чернеющих кипарисов, и в голове стучало одно слово: ненормальная, ненормальная. Зачем ушла? Теплый воздух уже не обволакивал, а жег. Счастье и ликование сменилось отчаянием. Да, море будет всегда. А ее, Веры, не будет, и после нее ничего и никого не останется. Да, курортный роман – это кратковременно и пошло. Но это шанс! Она может получить «на выходе» ребенка. Одна ночь, всего одна ночь… И она навсегда будет не одна. Она упустила шанс. Отдых подходит к концу. Как ему сказать? А прям так – подойти и сказать. Эта мысль ее немного успокоила.

На следующее утро Вера увидела Андрея в столовой. Он с соседом уже завтракал.

– А ты знаешь, что Маргарет Тэтчер по утрам вместо завтрака пьет морковный сок, – рассказывал между делом Андрей. – И весь день бодрая и энергичная. Железная леди.

– Ты откуда такие подробности знаешь? – спросил сосед по столу.

– Читал.

– Ты че, английскую прессу читаешь?

– Зачем английскую? Места надо знать, – засмеялся Андрей.

Дальше Вера не слышала. Прошла к своему столу. Он ее не заметил. А может, сделал вид.

На выходе из столовой она подошла к нему сзади. Он обернулся, доброжелательно посмотрел. Но так он смотрит на всех. Еще вчера на нее он смотрел НЕ ТАК. Но минувшей ночью он пережил «крах последней надежды». И решил, что Вера, наверное, права. С ней либо навсегда, либо никак. А он сидит в ячейке общества, завяз в обязанностях, долгах и заботах. Что он может ей предложить?

У Веры от этого чужого взгляда все внутри сжалось: как можно навязываться? Но надо идти до конца.

– Андрей…

– Вера…

Это вместо «здравствуй».

– Надо поговорить, – выдавила Вера.

– Хорошо.

Вера решила обойтись без предисловий:

– Мне нужен ребенок.

– Какой ребенок? – не понял он.

– Ну… От тебя.

– Понял. Давай сделаем, – он перешел сразу на деловой тон. Будто не было теплых, как морской воздух, чувств. Будто не обнимал ее нежно большой рукой, от которой она до утра ощущала на спине теплый и немного влажноватый след. Куда все делось? Разбилось о деловой подход, как волна о скалу. Что делать? Вера себя ругала. Побоялась влюбиться, побоялась его женатости, когда все само шло в руки. А теперь только деловой подход – надо оказать гуманитарную помощь женщине, которая вот-вот начнет перезревать. Можно в благотворительных целях ее оплодотворить. Ну ладно, согласился, значит, сделает.

Вечером была назначена встреча у Веры в номере. Правда – отдать должное – он пришел с цветами. Надо же как-то разжечь уже погасший костер. К механическим телодвижениям ему не привыкать. Пошлость, которой они оба так остерегались, настигла их во всей красе. Сухой поцелуй, несколько дежурных прикосновений. Ты уже возбудилась? Я тоже готов. И такие автономные тела, которые сначала стали родными и устремленными в романтику, начали соединяться в непонятном танце. Будто он пытается танцевать вальс, а она лезгинку. Никакой гармонии, никакого слияния. Главное – дать биоматериал. Но Андрей наткнулся на препятствие и был поражен. Женщина до сих пор еще не женщина. И в таковую превратится только с ним. Он увидел, что она отвернула лицо к стене, стиснула зубы от боли и зажмурила глаза. Из одного глаза выкатилась крупная слеза. Андрей почувствовал себя извергом. На смену механике пришла печаль. Так защемило сердце. Грубо, так нельзя. Она ему доверилась, а он принял ее за деловую. Не деловая она, а отчаявшаяся.

– Давай завтра попробуем, не могу я так, – попросила Вера. – Только ты не уходи, останься. Давай просто полежим вместе.

– Мне неловко перед тобой, – сам уже ложился рядом и укладывал ее на своем плече.

Ей стало удобно и спокойно, как в родной ложбинке. Боль в плоти потихоньку унималась.

– А у тебя дети какие? – спросила она.

– Не знаю. Обыкновенные вроде. Наверное, гении от меня не родятся.

– Не надо гения. Надо человека просто, чтоб был похож на тебя.

– Я тяжелый человек, – отозвался Андрей, целуя ее в макушку.

– Да я тоже нелегкий, – ответила Вера.

– Минус на минус даст нам плюс.

– Хорошо бы… Вот интересно, а откуда приходят на землю души?

– Яйцеклетка встречается со сперматозоидом, оплодотворяется, а потом делится-делится, так и зарождается новая жизнь.

– Ночь, луна висит в окне. И вдруг – оплодотворение, деление… Как ты можешь? – Вера улыбнулась Андрею. – Сие есть таинство великое.

– Физиология, – сказал он игриво.

– Какой-то ты неромантичный человек – она его покрепче обняла.

– Я очень романтичный, – улыбнулся он в ответ.

– Ты счастлив?

– Обязательно!

– Счастье как обязательство. Это что-то новое.

– В мои обязанности не входит быть счастливым. Но сейчас я нарушаю дисциплину. Мне с тобой хорошо, легко. Как будто груз снял какой-то и двигаюсь налегке. Как странник, знаешь.

В эту ночь они не спали. Призывали новую душу с небес на землю. Чувствовали себя немного богами, которых наделили таким бесценным даром – создавать новых людей, воспроизводить самих себя.

Когда он с женой занимался любовью, никогда об этом не думал. Надо – значит надо. Надо дать разрядку организму, он давал, но о продолжении рода не думал. Ему казалось, все получается само собой. А может, жена регулировала этот процесс. Андрей не вникал. Он приходил ночью с работы, будил жену, накрывал ее своим крепким телом. Она сонно двигалась ему в такт. И мечтала снова уснуть, потому что за день «натопталась». Андрей понимал это, но физиология брала свое. Он отдыхивался рядом, а она говорила:

– Отодвинься. Я от тебя отпотеваю.

Андрей отодвигался на другой край кровати. У них была одинаковая температура. Он жаркий, как печка. Жена тоже горячая. Им было душно друг с другом. В одном доме, и в одной постели. Поэтому он старался меньше бывать дома. Причина уважительная: много работы и общественной нагрузки.

Со стороны все смотрелось более чем благостно: образцовый семьянин, обеспечивает, не гуляет, не пьет. Дети понимали, что папа – величина. Не знали, чем он занимается, но чем-то очень важным. Люди к нему относились уважительно, даже боязливо и подобострастно. Он правильный, последовательный, справедливый – работал народным судьей. Его уважали даже те, кого он судил: знали, что он разберется, докопается и вынесет справедливое решение.

И только ночью два жарких человека сталкивались с истиной во всей красе. Они чужие. Абсолютно. Они отпотевают друг от друга. Им душно. А жить надо. И не только ради детей. Их просто не поймут, если они разведутся. Образцовая же семья.

Жена делилась со своей сестрой:

– Я его не люблю.

– Он тебя тоже, – без обиняков поясняла сестра.

– Так зачем мы живем?

– Разводись, – отрезала сестра.

– Меня люди не поймут. Скажут, таким положительным мужиком бросается. С жиру бесится баба.

– Что тебе люди? Тебе же не с людьми ложиться в постель каждую ночь. Думай о себе.

– Ты вот о себе подумала. С любимым живешь. Вечно в синяках.

– Лучше в синяках, да чтоб трусы на люстру от страсти закидывать. А ты – в потолок смотришь и выжидаешь, когда все закончится.

– Ты откуда заешь?

– А че тут знать? Почти все так живут, и ты живи. О людях больше думай.

Она выходила замуж за деловую хватку, за статус, и даже за собственный страх остаться старой девой. Но только не за него. Как человека она его и не знала, потому что не разговаривали. «О чем с ним можно разговаривать», – думала она. Удивлялась, как Андрей может часами беседовать с родственниками или друзьями. А он думал: «О чем с ней можно разговаривать, все равно не поймет. Прочитала за всю жизнь одну книжку тоньше поздравительной открытки…». Андрей и сразу видел, что говорить не о чем. Но когда понял, что большой и вечной любви ему не светит, решил жениться на той, которую ему дед присмотрел. Мол, в хозяйстве пригодится. Не раздражала – и ладно. И действительно, в хозяйстве она была поворотлива. Но его не покидало ощущение, что он ищет кого-то. Жена это чувствовала – у нее все время было недовольное лицо. А с чего оно будет довольным?

Андрей прятался от жизни на работе. Теперь ему за 40. Рубеж. И на этом рубеже встреча в солнечной Ялте.

– Мне надо было остаться строителем, – сказал Андрей Вере, обнимая ее на деревянной санаторской кровати. – А то всю жизнь занимаюсь не своим делом.

– Ты строитель?

– В юности был. Любил с нуля строить. Это осмысленный труд. До тебя ничего не было. Ты пришел – и появилось новое здание на земле. А теперь мелочишка: расторжение брака, хулиганство, кражи, драки…

– А из-за чего люди разводятся? – спросила Вера.

– Говорят – не сошлись характерами.

– Это стандартная версия. А на самом деле?

– Одна бабенка так и сказала: «Он не отдает мне супружеский долг». Мужик сказал: «Я у тебя и не занимал». «Он вам изменяет?» – спрашиваю. «Нет». «А почему тогда уклоняется от исполнения долга?». «Не знаю, это вы у него и спросите». Мужик говорит: «Вы понимаете, товарищ судья, она меня как прокатит на вороных – то не так, другое не так, рукожоп я несчастный, не мужик я. Выше падлы у нее не поднимался. А потом – какая койка? В койке-то уже ничё не маячит».

Вера засмеялась:

– Вот где правда жизни. А ты говоришь – не сошлись характерами. Любви нет у них и все.

– Да. У меня пример перед глазами был – дедушка с бабушкой. Любовь взаимная – одна на миллион. Дедушка все время ходил и под нос себе пел песенки. Бабушка была спокойная, ее ничем нельзя было вывести из равновесия. Хотя пережили столько, и детей хоронили… Но любовь. Когда она умерла в 90 лет, он замолчал, перестал всех узнавать, и через год тоже умер.

– Вот это любовь…

– Я всегда мечтал о такой.

Они обнялись крепко-крепко. У них было в запасе всего три дня. Вернее, три ночи.

Вера вся превратилась в улыбку, расцвела. Будто колючий кактус выпустил свой причудливый цветок. Это насмешка, а может быть, главная мудрость природы. Самые колючие и неприступные кактусы рождают самые красивые и нежные цветы. Редко, возможно, раз в жизни. И цветут они так ярко и так коротко. И от этого становятся еще трогательнее, еще пронзительнее.

Андрей с восторгом целовал этот цветок. Он погружался с восторгом в ее теплоту, а потом с восторгом извергал семя. А после разрядки к горлу подкатывала такая нежность, такая благодарность, что дыхание перехватывало. Не то, чтоб отстраниться – он готов был целовать ее всю до кончиков ногтей горячими губами. И делал это.

А за окном номера шуровали по деревьям летучие мыши. Шурх, шурх. Они разрезали чистый южный воздух. Они слепые, но ловят ультразвук. И Верино тело было настолько чувствительно, что, казалось, ловит ультразвуки.

Под утро они засыпали в позе эмбрионов. Друг за дружкой. Он обнимал ее сзади, а она держала его горячую руку. Их будто положили в теплую полость, где они под защитой.

– Ты от меня не отпотеваешь? – спрашивал Андрей.

– Нет, я от тебя греюсь, как от печки, – она сразу поняла смысл вопроса.

Он отдавал тепло, она грелась. Они совпали по температуре. Она могла подкидывать в печку топливо в виде своей любви. Печке нужен дом и хозяин. Вот Вера – дом, а Андрей – печка. И обоим хорошо. А две печки рядом не живут.

Настало время уезжать. Андрей провожал Веру до поезда. Стояли на перроне вокзала. Вера зареванная. Боялась боли, а тут вот – больно. Щемящее чувство одиночества. Человек, который ЕЁ по духу, ей не принадлежит. И никогда не будет. Она его больше не увидит.

– Ты правда меня любишь? – Андрей как-то удивился собственной мысли, произнесенной вслух. До этого они о любви не говорили.

– Я люблю тебя. Непереносимо, – искренне ответила Вера.

На секунду он задохнулся от гордости и счастья. Потом осознал, что это все – конец их истории. У них, как у поездов, разное расписание. А если пойдут не по расписанию, то столкнутся на одном пересечении пути – и это катастрофа.

Схватил ее в объятия:

– Не отпущу тебя. К черту, все к черту!

– Я рожу девочку или мальчика. И ты всегда будешь со мной, – успокоила Вера себя и его.

– А вас со мной не будет.

– У тебя семья, – Вера сразу поняла, что сморозила глупость. Что – он сам не знает? Это величина постоянная, константа. А Вера – переменное в уравнении.

Мимо них по перрону проносились корзины и сетки с фруктами. Люди хотели забрать с собой кусочек юга. Будто не знали, что привезут домой прогнившую кашу. Что свежо и прекрасно в отпуске на юге, непригодно в другом климате. Так и курортные романы – их невозможно взять с собой. Они не живут в другом климате.

Вера хотела ребенка – Андрей ей помог. Простая схема. Но почему тоска и чувство сиротства? Будто стоит один в лесу ночью, и хочется даже не выть на луну – ее хочется грызть. Беспомощный одинокий волк. Она хоть с ребенком будет, а он – без них.

– Иди. Лучше ты от меня уходи, чем я от тебя, – попросила Вера.

Андрей ее отпустил, и пошел сначала тихо, продираясь сквозь корзины и чемоданы, а потом почти побежал, не оглядываясь. Чтобы ветер выдул тоску.

В поезде под стук колес Вера понемногу успокаивалась. Ведь она везла внутри самый ценный багаж, который он мог ей подарить. Она чувствовала, что этот багаж – есть.

Андрей тоже, улетая на самолете, удалялся от событий со скоростью 500 км в час. И уже не осознавал – было, не было. Помнил почему-то ее большой нос, непропорциональный лицу. По идее некрасиво. А ему понравился именно нос. Какой у нее будет ребенок? – думал он уже отстраненно. У НЕЕ, а не у НАС. В единственном числе.

Вернувшись домой, Андрей старался не думать о Вере. И действительно, дела закрутили сразу. Он стал помаленьку отвлекаться. Но однажды ему приснился мальчик – белый, как лунь. Будто сначала он увидел себя маленьким, а потом понял, что это другой пацанчик. Но очень похожий, копия. И началась маета. Шел ли куда-то, стоял или сидел в кабинете, вел заседания, – ему везде было неудобно. В полной мере понял, что значит – места себе не находить. Сказать некому, поделиться не с кем. Поехать к ней? Посмотреть? Адрес он знал. Наверное, сын уже родился. Андрей почему-то был уверен, что сын. Но что он ей скажет? Я разведусь? Нет.

Решил позвонить. Заказал переговоры. Вера получила извещение и даже не удивилась. Она действительно родила. Мальчика – белого, как лунь. Пересуды ее не занимали. У нее есть сокровище, маленькое и теплое. Целых пять килограммов счастья.

В переговорном пункте из каждой будки доносились отголоски чьей-то жизни. Люди кричали так, будто хотели, чтобы их услышали на другом конце страны без телефона.

– Ты мне зачем посылку выслала, я же сказала – не надо! А? Че? Да, съели сгущенку ребятишки. Дырку проткнули и выпили. И скрыли… Да не говори! Нет, ниче больше не надо… А то он совсем распоясался, ниче делать не заставишь, только на диване лежать…

– Привезу… Ага. Встречай, поезд 37. Утром… А? Да в пять. В пять, говорю!