Отшельники. Повести и рассказы

Вера дождалась, когда ее соединят с Андреем. Что он хочет ей сказать? Откуда-то из живота волна подкатывалась к сердцу. И сердце обрывалось, как на резком взлете качели. Волнение и предвкушение. Чего? А ничего. Просто голос услышать. На руках – самый ценный груз. Лежит и молчит. Только глазами лупит. «Смотрит, как правдишный! Что бы ты понимал», – с умилением подумала Вера.

Конечно, понимает – мешать сейчас нельзя. Вот и не пищит.

В переговорной будке, пахнущей искусственной кожей, Вера сняла длинную телефонную трубку.

– Вера, – Андрей сказал и сам не узнал свой голос.

– Андрей…

Они не поздоровались, как будто расстались сегодня.

– Ты как живешь?

– Я не одна. Теперь не «я», а «мы», – ответила она с улыбкой.

– А кто у тебя?

– Со мной человек, пять килограммов.

– Это как? – он будто отупел вмиг.

– Очень просто. И не просто.

– Кто родился?

– Парень. Здесь вариантов всего два.

– Как бы мне его увидеть?

– А зачем? Не сворачивай кровь ни мне, ни себе.

– Но сын-то мой.

– И спасибо тебе.

– Я себе места не нахожу.

– И здесь не найдешь. Оттуда сюда тянет, отсюда туда будет.

– А ты как одна?..

– Я не одна – говорю же…

– … Растить.

– Нам много не надо.

– Я вам помогать буду.

– Я знаю, что ты есть, и мне этого достаточно.

– Мне без тебя совсем хреново. Не могу я так. Разреши хотя бы звонить тебе.

В это время сын захныкал, а потом закричал в голос.

– Ну все, у нас истерика по графику, – крикнула Вера в длинную трубку.

– Как зовут-то его?? – пытался перекричать Андрей.

– А? Что? – она уже ничего не слышала. Повесила трубку. И не слышала, как он сказал «люблю».

Потом весь день страдала. Ну пусть бы приехал. Почему она думает о его детях? Об ее сыне кто подумает? Детей Андрея ждал весь мир – мама, папа, бабушки, деды. Ее сына не ждал никто, кроме нее. А чем он хуже? Он и так родился с прочерком вместо отца.

Потом Вера подумала – нет, все правильно. Зачем ей его половина? В середине жизни уже целого не получить. А Андрей ей нужен целиком, либо никак.

Родился Сережка в самом начале перестройки. Страна перестраивалась. Кто-то наживался на переделе государственной собственности. Для отвода глаз ее раздали людям бумажками. Ваучерами. Ты собственник. Живи не хочу, дивиденды получай. По базару, где прямо с земли на клеенках торговали варёнками, китайскими «адидасами» и «монтанами», ходили мужики с картонными табличками на груди «Куплю ваучер». «Зачем он им нужен?» – думала Вера. А мужики, не задумываясь, продавали свою долю государственной собственности за бутылку водки. Выпил и забылся на некоторое время. А то и навсегда, если паленая попалась.

Деньги «живые» перестали платить. Ее строительная контора успела превратиться в АО и раздать сотрудникам акции. А потом сразу обанкротилась. «Шарага развалилась», – так говорила Верина сотрудница. Стройки превратились в долгострои. Все кругом застыло и зияло пустыми черными глазницами. Кому нужен этот несуразный громадный дом культуры в центре города, когда людям нечем кормиться?

Вера осталась без работы. Страна перестраивалась – люди ломались. И не было никому дела до двух отшельников, живущих в однокомнатной малогабаритке. Они были слишком малогабаритными для такой огромной страны. Всего лишь одна клетка в штатном расписании, которую можно перечеркнуть. Всего одна клетка в многоквартирном доме, которая сливается с сотней таких же. Появились в обиходе новые фразы: «твои проблемы», «вам никто ничего не должен», «человек человеку волк».

Вера потыркалась в поисках работы. Но нигде никто не требуется. Безработица, безысходность, безальтернативность, безденежье. В это время все было «без». И она осталась без всего. Как пешка на шахматной доске – их много, и их не жалко. Они служат для фона.

Вера пошла в соцзащиту за пособием матери-одиночки. Как всегда, в окошечко. Кассирша в окошке ей сказала:

– Денег нет.

– Как нет денег? – не поняла Вера.

– А так, не перечислило казначейство. Нет денег в стране.

– Когда будут? – Вера не понимала, что государство способно оставить ее без куска хлеба. – Завтра, послезавтра?

– Не знаю, узнавайте… – неопределенно сказала кассирша.

– Я должна узнавать то, чего никто не знает! – от бессилия Вера разозлилась и голос сбился. – Мне ребенка надо кормить, а не узнавать ходить.

Женщина в окошке пожала плечами.

В этот раз Вера ушла домой. Помощи ждать неоткуда. Родители недавно умерли, причем один за другим.

На следующий день Вера опять пошла в соцзащиту. Но уже не в окошко, а в кабинет, где сидели тетки на одно лицо – все толстые, с короткими засаленными волосами.

– Я насчет пособия, – произнесла Вера.

– Тут все насчет пособий, – ответила одна тетка в черном балахонистом платье и с золотыми зубами спереди. – Видите же, какая очередь.

– Как мать-одиночка, – выдавила Вера. Ей казалось, это самое существенное уточнение. У нее ребенок, и она одна. Должны же ей помочь.

Вера терпеть не могла это социальное определение. Она всегда считала, что если мать, то уже не одиночка.

– Мне не платят, – пояснила она в растерянности, как будто это неясно было.

– А сейчас никому не платят, – балахонистая тетка даже не хотела поднимать глаз, рылась в картотеке. Своими делами занималась. У нее таких много – всем не посочувствуешь. Тем более, как она может отвечать за все государство? Где она деньги возьмет? Не напечатает же.

– Мне ребенка кормить нечем, – сказала Вера не своим голосом, глухим и жалким.

– Ну нет в стране живых денег, понимаете? – объяснила тетка. Решила, что вполне доходчиво. Посмотрела на Веру и снова отвернулась.

– А нам с голоду умирать теперь? – Веру затрясло, голос задрожал, запрыгал, как сердечная линия кардиограммы.

– Вы где работаете?

– Нигде, меня сократили.

У Веры произошел взрыв внутри. И оттого, что она не умела требовать, угрожать, и вообще не знала, как себя вести, ее просто накрыла волна ненависти. Она задохнулась, ноздри вздулись. И в этот момент тетка сказала:

– Найдите другой заработок. Ничем я вам помочь не могу.

Лучше бы не говорила. Дальше все произошло неожиданно и быстро.

– А зачем ты здесь сидишь, старая сука! – закричала Вера, не владея собой, как будто в этой тетке было все государство. И с этими словами схватила тетку за шиворот. Хотела припечатать к столу, но вдруг почувствовала, какой засаленный и грязный этот шиворот. Вере стало противно до тошноты. Тетка как раз подскочила, и не по годам резво выбежала из кабинета с криком:

– Уберите эту ненормальную!

Вера обмякла и упала на деревянный, прошорканный толстым задом стул. Уткнулась в открытку под настольным стеклом: веселый заяц нес цветы кому-то на день рождения. Наверное, этой засаленной тетке. Вера брезгливо посмотрела на свою руку, которой хваталась за грязный воротник. Рука ей тоже казалась грязной.

Народ переполошился, другие бабенки забегали. Все было молниеносно. А Вере казалось – как в замедленной съемке. Она уже не чувствовала себя. Доносилась слова:

– Дура, истеричка, сумасшедшая… Пришла тут права качать…

Как будто речь не о ней, а она наблюдает со стороны: вот ее выводят из здания со словами «скажи спасибо, что милицию не вызвали, а то бы сидела сейчас в участке, ребенка бы забрали органы опеки».

Веру накрыла апатия, она брела по водянистым весенним улицам и черному, опаленному солнцем снегу. Она помнила только этот сальный воротник и зайца со цветами под стеклом. Вера наступала прямо в глубокие лужи. Холодная талая вода хлюпала в расклеенных сапогах.

Дома ее ждал голодный ребенок, и она не знала, как смотреть ему в глаза. Если бы поскандалить – то хотя бы с результатом. А тут – ни результата, ни репутации. Вера ничего не добилась. Надо было как-то по-другому… Но как? Ей никогда не приходилось бороться за свои права. Она верила в порядок и справедливость, но не могла поверить в беспредел. Государство ей не защитник. С этим надо как-то жить. Два высших образования жить не научат.

С полными сапогами талой воды Вера зашла в свою однокомнатную клетку. Пятилетний Сережка сидел спокойно за столом и рисовал. Он был не в садике – приболел. Он уже спокойно оставался дома и не думал пакостить. Боялся расстроить маму. Его белая голова склонилась над клетчатым тетрадным листком. Сережка старательно наклонялся то в одну сторону, то в другую, раскрашивая человечков карандашами «полицвет».