- -
- 100%
- +
Женщина может бесконечно смотреть
на три вещи, а купить семь.
Народная мудрость
С чего же всё началось? Может быть, с маминых платьев, которые шил портной-узбек из Старого города? Машенька до сих пор помнила то, лазурного шёлка платье с рукавами-фонариками и перламутровыми пуговичками на лифе, которое сгинуло где-то, как и многое другое, когда их семья обеднела настолько, что снесла в ломбард всё имеющееся немногочисленное золотишко. Ей в ту пору приходилось донашивать не свои вещи. Стыд охватывал её всякий раз, как она выходила во двор. Она низко опускала голову, стараясь быть неузнанной и спешила прошмыгнуть как можно быстрее, чтобы никто не заметил, что это чучело в старых мальчуковых ботинках и куртке не по размеру – она, Машенька. В школе было не спрятаться, и она со смирением и покорностью судьбе носила серые гамаши под коричневым платьем из колючей материи, перешитое из чужого и облагороженное бабушкиными кружевами…
Машенька была прехорошенькой с широко распахнутыми серыми глазами на кукольном личике, которые смотрели на мир невинно, без тени лжи. Хрупкая, словно фарфоровая статуэтка без изъянов, она считала себя мелкой и коротконогой. Мечта однажды превратиться в la femme fatale так и осталась мечтой, но будучи низкорослой и щуплой трудно соответствовать подобному образу. Не тот типаж. Хотя в студенческую пору Машенька знавала такую загадочную особу. Невзрачная на вид, почти толстая девица с картофелиной вместо носа обладала необъяснимой притягательностью для мужеского пола. Молодые люди вились подле неё словно осы вокруг варенья. Эта девушка, будучи начинающей артисткой, громко гоготала, как её учили в театральной студии, выразительно, закатывая глаза и активно жестикулируя, рассказывала занимательные истории и обладала при этом редким умом. С нею общались исключительно интеллектуалы, которые не обращали ни малейшего внимания на таких посредственностей, как Машенька, способных разве что пищать глупости в ответ. В общем, некоторым мечтам не положено сбываться. У них другое предназначение, например, научить чувствовать прекрасную грусть о том, как могло бы быть, но не с нами.
Как и многие студентки, прибывшие в шумный мегаполис, наполненный светом миллионов фонарей, из маленьких городков и деревень, где под пение сверчков время застыло навсегда, Машенька носила джинсы, футболку и раскиданные по плечам русые волосы, и её ничуть не смущали дырявые кроссовки на ногах. Казалось, что ей неведом мир моды, однако у неё в выдвижном ящике прикроватной тумбы в съёмной комнате, хранилась пара глянцевых журналов и блокнот in octavo, куда она вклеивала вырезанные из глянцевых журналов картинки атрибутов красивой жизни. Время от времени Машенька доставала заветный блокнотик, перелистывала его и тяжело вздыхала – ничего из этих прекрасных вещей никогда не будут ей принадлежать.
К окончанию учёбы Машенька – не без влияния университетских подруг, разумеется, – начала носить каблуки и немного научилась разбираться в стилях, тенденциях, трендах и брендах, но по-прежнему мало, что могла себе позволить на мизерную стипендию и небольшое пособие от матери. Это обстоятельство, впрочем, не помешало ей однажды сорваться с места, едва увидев по местному телевидению рекламу очень миленьких туфелек в духе Мэри Джейн: с круглым носиком и с цветком на ремешке.
Поначалу Машенька стеснялась заходить в магазины с большими витринами и беспощадным белым светом внутри, от которого нельзя было скрыть ни одного своего изъяна, особенно бедность. Машенька была бедна, и с нею никогда не обращались любезно, не могли найти нужный размер (самый маленький) и фирменного пакета. В общем, покупки не доставляли ей такого удовольствия, какое испытывала её мать. Та любила прошвырнуться по магазинам, перемерить массу вещей и ничего не купить. Машенька в свою очередь брала первую понравившуюся вещь, платила за неё, всё время опасаясь, что у неё не хватит денег, и поскорее уносила ноги.
С дипломом, возвещавшем о том, что Мария Юрьевна Чижова теперь литературовед, Машенька вернулась в родные пенаты и получила место в единственной библиотеке, где в залах было много зелени, а пыльный солнечный свет, разбитый жалюзи на фрагменты, падал на школьные столы. Теперь у Машеньки завелось немного лишних денег, но вот приличных магазинов одежды в заштатном городке можно было пересчитать по пальцам одной руки. Тогда-то начинающая модница открыла для себя безграничный мир интернет-магазинов без настырных советчиков и хамовитых продавщиц и с энтузиазмом принялась заполнять свой девичий шифоньер.
Ещё в детстве Машенька осознала себя человеком азартным. Однажды она потратила кучу монеток, чтобы достать из автомата игрушку, но у неё ничего не получилось, а деньги были безвозвратно утрачены. Тогда-то она дала себе зарок воздерживаться от подобных затей и всю жизнь избегала азартных игр, памятуя о том, как её дедушка тратился на лотерею «Спортлото», но никогда ничего не выигрывал. Однако западня подстерегала её там, где она не ждала.
Машенька посвящала новому увлечению целые часы после работы и не замечала вкуса еды, просматривая многочисленные картинки. Однако в ту пору она ещё сохраняла благоразумие и придерживалась строгих правил. Ничего пёстрого, слишком короткого или пышного. Чёрные туфельки, белые сорочки. Много новых тёмных вещей. Пресноватые полутона. Когда Машенька открывала свой шифоньер, перед нею возникала палитра из сумеречных оттенков, суровых и мрачных. Это позволяло не слишком выделяться среди остальных библиотекарш, безвременно увядших дам с кожей, пропахшей пылью и старой бумагой. Она, конечно же, не могла позволить себе потратить годовую зарплату на вещь от Chanel или Christian Dior, да и boutiques, подобных им, в маленьком городке нельзя было сыскать, однако она всегда выбирала только натуральные материалы: шёлк, лён, кашемир, которые тоже стоили недёшево, особенно, натуральная кожа. «Мы не настолько богаты, чтобы покупать дешёвые вещи», − любила повторять её мать, и Машенька была с нею полностью согласна.
Она продолжала жить в своих оттенках серого до тех пор, пока девичья светёлка не сменилась супружеской опочивальней, а старенький шифоньер эпохи развитого социализма не был заменён на новый вместительный, но безликий платяной шкаф с большим зеркалом в пол. Выписанное в период медового месяца платье цвета аниса оказалось Машеньке велико, и она отдала его матери. Далее последовало три серых платья… «Серый – самый французский цвет», − успокоила себя Машенька и кинулась подбирать под них туфли. Старенькие из замши, мягкие, как пыль, перестали её устраивать. Затем ею овладела одержимость синим платьем для офиса и подбором в тон ему лодочек. Однако каблуки их оказались слишком высоки и неудобны для местных мостовых.
Попутно новоиспечённая жена усердно обустраивала семейное гнездо. Вдохновлённая красивыми иллюстрациями из журналов про архитектуру и дизайн интерьеров, найденных в закромах библиотеки, Машенька была готова броситься с головой в омут ремонта, но семейного бюджета хватило только на обои. Тогда она прикупила красивых чашек и тарелок, керамических горшков для цветов и ярких подушек для нового дивана.
Её благоверный был высок ростом, по-старообрядчески бородат и рыж, а также прост в одежде. Ему вполне хватало пары брюк, нескольких пуловеров и футболок, которые свободно размещались на верхней полке, до которой не дотягивалась Машенька.
Их церемония бракосочетания прошла скромно и буднично. На ней не было ни гостей, ни свидетелей, ни даже родителей обоих молодожёнов, но платье Машеньки цвета экрю в своей элегантности и простоте могло посоперничать со свадебными нарядами Мии Фэрроу или Одри Хэпбёрн второй половины шестидесятых годов.
Машенькин муж большую часть времени проводил за монитором. Днём он ходил на работу в небольшую конторку, а вечерами тихонечко сидел в уголке за компьютером и никому не мешал, но несмотря на всю его вовлечённость в суровую действительность, созданную машинным языком, он был достаточно наблюдателен. Его глаза, привыкшие постоянно отыскивать ошибки в коде, легко подмечали малейшие изменения в облике жены, будь то новая причёска, туфли или сумочка, но насколько супруг был зорок, настолько же и забывчив. Плутовка пользовалась этим, когда доставала из шкафа давно припрятанную обновку и сообщала ему, что она давно там лежит. Это была чистейшая правда. Машенькин муж пусть и не помнил, что уже видел это платье или блузку, но легко убеждал себя в этом. Он всегда верил Машеньке, которая смотрела на него своими честными серыми глазами.
Отходив очередной осеннее-зимний период в монохроме, весной Машенька обзавелась чудесной многослойной блузкой из голубого крепдешина, которая отлично сочеталась с юбкой-карандаш, изумительно совпадающей по цвету с мамиными изумрудами. И когда одним летним утром она появилась на пороге библиотеки во всём этом великолепии и лодочках цвета nude, её подозрительно осмотрели с головы до пят и спросили:
− Марья Юрьевна, ты почему сегодня такая красивая?
− Не знаю, так получилось, − пожала плечами Машенька, сетуя в глубине души, что привлекла к своей персоне столько внимания.
Именно непродолжительное северное лето было тем временем года, когда Машенька могла пофорсить, так что даже зимой она покупала мюли, начисто игнорируя тот факт, что её тёплые ботинки дышат на ладан и вот-вот останутся без подошвы. Казалось, что на каждый летний день у неё был свой тщательно продуманный наряд. Сегодня она могла надеть платье беж, а к нему коралловые туфли и сумочку с тремя цветными полосками, завтра – платье-футляр оттенка чистого неба, совсем как lady in blue в одном из старых номеров журнала «Burda Moden», или струящейся чехол, цвета грозовых туч, к которому идеально подходили бабушкины аметисты в серебре, послезавтра – ещё что-нибудь, но самое любопытное заключалось в том, что ничего из всего этого, копившегося годами, Машенька не носила. Всё оставлялось на потом, для какого-то особенного случая, который всё не подворачивался. Хотя иногда она набиралась смелости и надевала что-нибудь эдакое, и тогда ей в след сворачивали головы все обыватели их заштатного городка.
Машенька тратила уйму времени, изучая ассортимент и собирая ансамбли. Процесс подборки был подобен составлению пазла: этот кусочек не подходит по цвету, этот по размеру, этот выбивается по стилю. И, когда, наконец, мозаика сходилась, можно было приступать к покупке недостающих фрагментов. Это было ещё одно увлекательнейшее занятие по азартности сродни охоте. Машеньке нравилось охотиться на вещи. Для начала следовало найти и выследить дичь, и, если цена оказывалась слишком высока, Машенька терпеливо высматривала, высиживала, выжидала многие месяцы скидку, ежедневно проверяя силки, а там уж не упускала своего случая. Она была страстным звероловом, и от трофеев её ломились шкафы.
− Может быть, переложишь свои вещи ко мне? Я подвинусь, − предлагал Машеньке муж, видя, как она тщетно пытается закрыть переполненный ящик комода, где в разных отделениях теснились сумочки, солнечные очки и прочая мелочовка.
− Не стоит, − отвечала Машенька, с усилием захлопывала дверцу и целовала мужа в бородатое лицо.
***
Привычная жизнь Машеньки начала разваливаться после смерти кота. Они жили втроём уже достаточно долго и были очень счастливы. Он, она и кот, который спал с ними в кровати, завтракал с ними, а потом отправлялся гулять и возвращался к тому времени, как Машенька и её муж приходили с работы.
Кот появился в их доме ранней весной, когда по ночам ещё случались метели. Всю зиму он, брошенный кем-то, жил в подвалах и через несколько месяцев совершенно опаршивил, оплешивел, а его голубых глаз не стало видно из-за гноя. Машенька забрала кота домой, вылечила и назвала его Эскимо из-за схожести окраса с подтаявшим мороженым.
Потом наступила четвёртая весна, установилась тёплая погода с периодическим минусом и редкими дождями, и в это время кот захворал, должно быть после того, как часами просиживал у подъезда, дожидаясь их и в метель, и в мороз, так что под ним успевала образоваться лужица. Эскимо так и не избавился от привычки навещать подвалы, любил погулять, и от него несло совсем так же, как от местного бомжа Белокозова. Тошнотворный запах мочи въедался во всё, к чему кот прикасался своим шерстяным боком. Кота приходилось часто купать, и когда его шерсть высыхала, брюхо почему-то всё равно оставалось немного влажным. Машенька заподозрила неладное, но у неё на ту пору не было времени разбираться со всем этим, и когда однажды поутру она выпустила кота во двор, то поняла, что никогда его больше не увидит. Они посмотрели друг на друга на прощание и разошлись. Восемнадцатого марта Эскимо к ужину не вернулся, и Машенька была уверена, что он ушёл умирать, и за следующую неделю она успела смириться с его утратой.
И вот в один день вернулись и зима, и кот. Эскимо был в ужасающем состоянии. И хвост, и задние лапы были черны от грязи и мочи, и он едва мог стоять, но вернулся домой, чтобы умереть и плакал, пока муж Машеньки нёс его домой. Машенька не оставляла надежду и как могла боролась с болезнью, но уже ничего нельзя было поделать: он не ел, не пил и слабел с каждым днём.
Так прошла ещё одна неделя. И вот в канун католической Пасхи, он вдруг начал кричать… Машенька проиграла в этой битве со смертью, и ей стало так страшно, что она поспешила уйти в магазин за продуктами, а когда вернулась, всё было кончено. Его глаза – голубая безмятежность – с широко распахнутыми от ужаса зрачками застыли навечно… Машенька проплакала весь день, а когда вечером из командировки спешно вернулся муж, они плакали вдвоём.
Беда не приходит одна, и над Машенькой начали сгущаться тучи. Вдруг оказалось, что в стране слишком много библиотекарей, значительно больше, чем читателей, поэтому последовала модная вещь оптимизация, и её работа как систематизатора и каталогизатора оказалась никому не нужной, а книжку может и уборщица выдать.
Ожидание неминуемой участи растянулось на несколько недель, в течение которых Машенька, снедаемая к тому же чувством вины, не могла ни есть, ни спать. Любимые книги стали непомерно тяжелы, и чтобы расставить их по своим местам, уходили последние силы. Машенька еле таскала ноги и падала на диван, едва переступив порог своего дома.
− Как дела? – заботливо спрашивал её муж.
И она отвечала:
− Всё тухло…
Последний рабочий день совпал с последним днём холодной и печальной весны. Впервые за долгое время было тепло, но Машенька по привычке носила пальто из шерсти. Она со всеми попрощалась, как будто не чаяла больше увидеться с ними, и вышла на улицу, где на скамейке возле библиотеки её уже поджидал муж, который специально взял отгул на этот день. Держась за руки, они отправились бродить по залитому солнцем городу, и оба чувствовали себя школьниками, прогуливающими занятия. Был будний день, а они без дела слонялись по улицам, слизывали с пальцев растаявшее мороженое и вдыхали полной грудью, чтобы почувствовать слабый аромат припозднившихся цветов. Несмотря ни на что, даже на стёртые в кровь ноги, Машенька была абсолютно счастлива в преддверии лета. У неё начинались грандиозные каникулы с открытой датой. Это, конечно, не могло не тревожить, но не сейчас, когда беспокойство последних месяцев отпустило, а будущее всё ещё рисовалось в светлых тонах.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.