- -
- 100%
- +
— Хорошо, — кивнул он, — но если вдруг вы заподозрите неладное, испугаетесь или вам потребуется моя помощь, не стесняйтесь, пишите мне. Я прибуду максимально быстро.
С этими словами Андрей Григорьевич достал из внутреннего кармана сюртука изящный плоский футляр, отделанный фаянсом, вероятнее всего, фабрики Гардена, извлек карточку, на которой каллиграфическим почерком было четко с изящными завитками выведено имя. Я мельком глянула на фамилию и поняла, что не ошиблась, мной и правда заинтересовался тот самый колдун.
Возле двери в лазарет Андрей Григорьевич откланялся, а я убедилась, что он скрылся из виду, торопливо спрятала карточку за корсаж и отправилась обратно по коридору. Спать все равно не хотелось, а лежать и смотреть в потолок было тоскливо.
Я дошла до поворота и в этот раз двинулась в другую сторону. Туда, куда вело любопытство. Интуиция привела меня к той самой лестнице, где чуть не закончилась моя жизнь. А может, и закончилась, но появление новой души заставило тело снова работать. Не знаю, что я рассчитывала тут увидеть: просто хотелось взглянуть на место, где все случилось, может, почувствовать что-то. Но лестница выглядела обычно и эмоций никаких не вызывала ни у меня, ни у Софьи.
Боковая лестница вела на второй этаж, а оттуда на чердак, куда воспитанницам ходить было строжайше запрещено. Однако Софья, несмотря на свой пугливый характер, иногда нарушала это правило и пряталась под крышей от своих соседок по комнате, когда те начинали изводить ее особенно сильно. Я уже почти решила повернуть назад, не обнаружив в темноте ничего примечательного, как вдруг до моего слуха донесся тихий детский плач.
Я застыла на первой ступени, вслушиваясь в тишину. Плач был жалобным, зовущим, будто маленький ребенок потерялся в темноте и просил о помощи. Едва мне показалось, что звук померещился, он раздался снова, теперь громче и отчетливее.
Я не смогла его игнорировать и двинулась на источник. Огонек свечи в темноте подрагивал, отбрасывая на стены пляшущие тени. Дважды я испуганно шарахалась в сторону, когда в очертаниях на стене мне мерещился образ какого-то неправильного ребенка с непропорционально большой головой и тощими, как палочки, ручками и ножками. А один раз я чуть не упала, когда плач стал особенно громким и пронзительным.
Может, я и в прошлый раз так же свалилась? Но тогда был день, и я точно не слышала никаких звуков. Ночью на зловещий плач ребенка прежняя Софья ни за что бы не пошла. Она и сейчас дрожала где-то внутри, как осиновый листочек, и отчаянно надеялась исчезнуть. Ей соседство со мной явно не нравилось. Она смирилась с тем, что умерла, и считала все происходящее правильным. А вот я, видимо, смириться не смогла, поэтому и заняла это тело. Непонятно только, почему свободного и молодого не нашлось там, где я родилась и жила. В этом контексте пословица «Где родился, там и пригодился» была как нельзя актуальна. Впрочем, грешно жаловаться.
Следуя за плачем, я поднялась по лестнице до самого чердака и толкнула старую деревянную дверь. Та со скрипом несмазанных петель отворилась, и я шагнула в помещение, заваленное хламом — сломанными стульями, пыльными сундуками и разбитыми рамами. Воздух здесь был спертым, густо пахло старыми пыльными вещами и сухим деревом. Лунный свет лился в единственное окно, и на освещенный бледным сиянием подоконник вдруг запрыгнул кот.
Он был огромен. Черный, лохматый, очень похож на мейн-куна. Те же характерные кисточки на ушах, широкая морда с выдающимися скулами и роскошный, пушистый хвост, которым он размеренно бил по подоконнику. Кот устроился поудобнее и уставился на меня немигающим взглядом. Его круглые, словно две монеты глаза, светились тусклым зеленым светом, точно болотные огни, мерцающие в ночной трясине.
Сначала меня сковал страх: что-то в этом звере было неестественное, слишком осмысленное и настороженное. Но любопытство взяло верх. Я сделала несколько осторожных шагов по направлению к коту. Он тотчас припал на передние лапы, выгнул спину дугой, а шерсть на загривке встала дыбом. Едва я протянула руку, как кот зашипел с такой яростью, что мне на миг показалось: сейчас он сиганет мне на грудь и вопьется в горло когтями. В его глазах полыхнула настоящая злоба, но в последнее мгновение что-то его остановило. Кот замер, с явным подозрением обнюхал мои пальцы, затем, кажется, удивленно повел ухом и, неожиданно сменил гнев на милость, муркнул и потерся о мою ладонь косматой головой.
Меня поразила такая внезапная перемена, но я все же рискнула погладить кота. Тот уже не проявлял ни малейшей агрессии, наоборот, довольно заурчал, прикрыл глаза и начал тереться щекой о мои пальцы, словно мы были давними знакомыми.
А вот плач, который привел меня сюда, больше не раздавался. Я прислушалась: тишина стояла густая, лишь ветер гудел в щелях чердачных окон. Мог ли кот издавать такие странные звуки? Еще совсем недавно я бы однозначно сказала «нет», но сегодня, после всего, что случилось, я ни в чем не была уверена. Кот еще раз потерся о мою руку, затем легко спрыгнул с подоконника и просто исчез в стене, словно прошел сквозь нее, оставив после себя лишь зеленоватое болотное свечение, которое медленно таяло в ночи.
«Что за чертовщина тут творится?» — подумала я, потрясенно оглядывалась по сторонам, но ответа на этот вопрос у меня не было, как и кота, который теперь казался плодом моего больного воображения. Ответа не было, кстати, и у Софьи. Она, вообще, подозрительно притихла, создавалось впечатление, что я осталась совсем одна без подсказок и новых сведений.
И если, изначально очнувшись в новом теле я, признаться, подумала, что попала в прошлое, то сейчас я не сомневалась — меня занесло в другой мир, в котором живут не только люди, есть магия, и в правилах этого мира мне еще предстоит разобраться. Как и в причине, по которой я после смерти оказалась здесь.
Я осторожно спустилась по чердачной лестнице, прошла на первый этаж и направилась в сторону лазарета. Пожалуй, впечатлений для первого дня новой жизни у меня предостаточно. Я уже почти подошла к повороту, когда в ночной тишине грохнул выстрел. Я испуганно замерла на месте, прикрыв рот рукой, чтобы не закричать, а потом рванула вперед, но не успела. Лишь вдалеке успела заметить скрывающийся в коридоре силуэт. Не поняла даже, кому он принадлежит мужчине или женщине. Дверь в лазарет была приоткрыта, оттуда раздался истошный женский визг, и я бросилась на эти звуки, чтобы понять, что же такое произошло! Сердце колотилось в груди, и мне было страшно, но не настолько, чтобы остановиться.
Глава 3
Я вбежала в комнату и замерла на пороге. Акулина стояла посредине, прижав руки к груди, и с ужасом таращилась на мою постель, словно та могла в любую минуту восстать и наброситься на нее. Осколки чашки со снадобьем, которое колдунья, видимо, несла мне, валялась на полу. По доскам растеклась темная лужица.
Увидев меня, женщина вскрикнула и торопливо перекрестилась, шевеля губами, словно читала молитву. Я окинула ее подозрительным взглядом: мне всегда казалось, что магия и религия не уживаются, но в этом мире, похоже, все причудливо переплеталось.
— Жива! — всхлипнула Акулина. — Снова!
— Жива, — подтвердила я, решительно подошла к кровати и отдернула одеяло. В свете свечи стали видны неровные отверстия на одеяле и на подушке. Следы от пули с опаленными краями и едва заметным бурым налетом. Кто-то стрелял в Софью. Понять бы из чего. Память покойной пансионерки ничем не могла мне помочь; ее познания об огнестрельном оружии были до обидного скудны и ограничивались смутным пониманием, что такое оружие вообще существует и из него, о, ужас, можно убить.
— Ужас-то какой, Софьюшка, — выдохнула Акулина, и голос ее дрогнул. — Где же ты была? Я уж думала все… на этот раз с концами. Даже не разглядела, что и крови-то нет!
— Хорошо, что была не здесь, — мрачно отозвалась я, чувствуя, как по спине пробегает холодок: если бы не моя ночная прогулка, вторая жизнь могла бы оказаться до обидного короткой. А я уже со своим вторым шансом сроднилась. Нет уж! Отступать я не намерена. Воскресла из мертвых, так воскресла! Убить себя никому не позволю!
Акулина тем временем окончательно взяла себя в руки. Подняла с пола осколки, промокнула лужицу тряпкой, и теперь, готовилась задавать вопросы, на которые я совсем не желала отвечать.
— И все же, куда ты ночью отлучалась? Тебе лежать надобно.
Вообще, не надобно, потому что лежала бы, схлопотала бы пулю, но спрашивала Акулина не об этом, и вопрос проигнорировать было сложно.
— Я ходила… — сознание на миг забуксовало, и я не сразу нашла подходящую формулировку. — По естественной надобности.
— Но… — Акулина недоуменно перевела взгляд на меня и указала под кровать. — Так вон же ночная ваза…
Я с удивлением уставилась на фаянсовое чудо, расписанное цветочками. В мое время подобное предлагали разве что малышам, но отступать некуда. Надо было придерживаться легенды.
— Мне в мою сподручнее, — нашлась я, чувствуя себя наиглупейшим образом. — Вот до нее и ходила.
Акулина промолчала, но взглянула странно. Впрочем, Софью и до моего появления в этом теле считали странноватой, так что хуже не будет. А от дальнейших расспросов меня спасла возникшая суматоха. На крики Акулины и звуки выстрелов сбежались люди. Первой в дверях показалась сама Анна Ильинишна: немного растрепанная, но уже прилично одетая, в застегнутом на все пуговицы, пусть и слегка мятом, коричневом платье. За ней следовал сторож Никифор Кузьмич с ружьем наперевес, несколько классных дам в ночных чепцах и наш учитель французского, долговязый и пугливый, который сейчас прятался за спиной директрисы, словно нашкодивший гимназист. Зачем, спрашивается, явился? Уж делал бы вид, что спит. Все равно толку от него никакого. Того гляди, в обморок рухнет, это их с Софьей роднило. Впрочем, сейчас, в критической ситуации, мое тело держалось и никаких фортелей не выкидывало.
— Что здесь произошло? — сурово спросила Анна Ильинишна, окидывая комнату цепким взглядом. Я наблюдала за ней, поэтому увидела, как директриса побледнела, заметив испорченные одеяло и подушку. Видимо, спокойствие, ей давалось непросто, как бы ни пыталась директриса держать лицо.
Акулина Павловна ответила за меня.
— Кто-то стрелял в Софьюшку. Хорошо хоть, ее самой не было. Вот постельные принадлежности испортили. Я только на звук выстрела прибежала из соседней комнаты. Не сразу и поняла, что это! Но когда забежала, еще в воздухе запах стоял такой… — Она замялась, подбирая слова, но все и так поняли.
— Этого еще нам не хватало! — Анна Ильинишна всплеснула руками, затем посмотрела на меня с таким укором, будто в случившемся была повинна именно я. Впрочем, кто знает? В конце концов, Софью не просто так пытаются убить, мало ли чего эта блаженная начудила и не помнит. — Получается, у нас тут кто-то с оружием бегает среди ночи? Кошмар-то какой!
— Я видела в коридоре тень! — выпалила я, стараясь придать голосу убедительности.
— А что ты, позволь спросить, делала в коридоре? — сурово осведомилась директриса, и руки мои, сжимавшие подсвечник, дрогнули; огонек свечи заметался, отбрасывая на стены пляшущие тени. Софья, что б ее, снова отреагировала рефлексами. И Анну Ильинишну девушка в прошлом боялась.
— А что мне лучше было лежать и ждать, когда пристрелят? — огрызнулась я и тут же поймала несколько потрясенных взглядов. Классная дама попятилась, учитель французского и вовсе прикрыл рот ладонью. Я мысленно прикусила язык. Так! Держать себя в руках, не забывать, что я здесь скромная девица восемнадцати лет от роду.
— Ты что-то больно разговорчива стала, Софья! — прищурилась Анна Ильинишна. — Видать, давно не наказывали.
— Вам некогда было, — парировала я, чувствуя, как внутри закипает злость, — вы к похоронам готовились, а я в гробу лежала…
Да что ж меня прорывает? Впрочем, Анна Ильинишна уже не обращала на меня внимания. Она задумчиво разглядывала простреленную постель, словно пытаясь понять, что тут произошло и что с этим всем делать.
— Так! Ночь на дворе, — наконец, произнесла она. — Никифор, останешься у дверей до утра, покарауль. Мало ли что? А вы все, спать! Немедленно по комнатам! Софья, лучше вернись в свою постель в комнату к девочкам, мало ли преступник вернется. Судя по разговорчивости и тому, что ты туда-сюда после отбоя мотаешься, в лазарете тебе надобности оставаться нет. Вот и возвращайся к обычной жизни.
— А что ж, не будем городовых вызывать? — удивилась Акулина, поднимая с пола последний осколок чашки, который отлетел дальше остальных. К тумбочке, на которой стоял графин с водой.
— А что их вызывать? — отрезала директриса. — И так в пансионате скандал на скандале. Еще городовых х нам не хватает! Ничего не было. Всем ясно?
— Как это не было? — вырвалось у меня. — Меня убить пытались! Надо Андрею Григорьевичу сообщить!
— Нет, Андрею Григорьевичу не стоит об этом знать! — холодно заметила Анна Ильинишна. — Дел и забот у него будто никаких больше нет! И тебе, барышня, нечего о посторонних мужчинах разговаривать! Спать отправляйся, а то не посмотрю на то, что ты болезная! Распоясалась совсем!
— Ну а с убивцем-то что делать? — не унималась Акулина.
— А что с ним делать? Нет убивца! — отрезала директриса. — Подушку с одеялом замени, и вся недолга. А ты, Софья, смотри у меня, допрыгаешься!
— Я-то тут при чем? — вспыхнула я, чувствуя, как горячая волна поднимается к лицу. — Это меня убить пытаются!
— Да кому ты нужна! — отмахнулась Анна Ильинишна. — Хвостом, что ли, перед кем крутила? Сама подумай: безродная воспитанница, ни красоты особой, ни приданого. Зачем тебя кому-то убивать? Разве что хахаль какой из ревности! Только неприятности по твоей милости на мою голову свалились!
— Да какой хахаль? — возмутилась я, но директриса только махнула рукой, велев всем расходиться, и я осталась стоять посреди комнаты, сжимая в руках подсвечник с уже догоревшей свечей. Помогать мне тут, похоже, никто не планирует.
В комнату меня провожала задумчивая и настороженная Акулина. Я бы и сама добралась без провожатого, но Анна Ильинишна строго-настрого велела не отпускать меня одну — стало быть, вопреки своей суровой наружности, она все же обо мне по-своему заботилась. Однако зачем было отказываться от вызова городовых? Или она знала о покушении больше, чем показывала, либо и впрямь печется лишь о репутации заведения, не желая выносить сор из избы? Но если меня здесь прикончат, скандал выйдет куда более громкий, нежели от присутствия полиции. Неужели она этого не понимает?
Ответов на эти вопросы у меня не было. Как, впрочем, и имен подозреваемых. Теоретически выстрел мог произвести кто угодно. Все знали, что я чудесным образом воскресла и ночую в лазарете.
Комната Софьи находилась на втором этаже, и делила я ее с тремя другими воспитанницами, к которым не испытывала ни малейшей симпатии. Едва переступив порог, я ощутила смутное беспокойство, замешанное на липком страхе. Да уж, жилось моей предшественнице несладко.
Я даже вошла так, как привыкла делать это Софья: мышью прошмыгнула мимо спящих соседок к своей заправленной кровати у дальней стены. Отыскала ее почти на ощупь. В комнате царил полумрак, лишь в маленькое окно пробивался бледный лунный свет. Я скользнула под одеяло и замерла, стараясь дышать как можно тише, словно боялась разбудить моих сладко посапывающих соседок.
А потом ко мне пришел кот.
Я ничуть не удивилась, когда он возник из воздуха. Огромный, черный, лохматый зверь с изумрудными глазами, довольно урча, уселся мне на грудь, уютно пристроив тяжелую голову на ключицах. Поначалу я испугалась, что эта махина меня раздавит, однако зверь каким-то непостижимым образом распределил свой вес, и мне сделалось на удивление спокойно. Я даже прикрыла глаза, ощущая, как его мурлыканье проникает в каждую клетку, прогоняя тревогу.
Единственное, я переживала, что кота кто-то увидит и даже на миг открыла глаза и опасливо оглянулась по сторонам, но в моей голове отчетливо прозвучал голос: «Они не заметят, они не наши…» Голос был не мой, не Софьи, но почему-то казался знакомым. Я не знала, что означают эти слова, но точно понимала: кот каким-то образом отделил меня от прочих людей. Да и сам он был далеко не обычным. Обычные коты не проходят сквозь стены, их шерсть не отливает зеленоватым светом, глаза не горят, как болотные светлячки, и уж точно, обычные коты не разговаривают.
Пока я погружалась в сон, из головы не уходили мысли о произошедшем. Если падение с лестницы все еще было окутано мраком, и я почти не помнила его подробностей, то сегодняшнее покушение свершилось у меня на глазах. И устроить его мог кто угодно: Андрей Григорьевич, который провожал меня до дверей и знал, где я должна находиться; Акулина, оказавшаяся в лазарете в момент выстрела. Она сказала, что вошла через смежную дверь, но могла выстрелить, а затем разыграть изумление, когда план провалился; наконец, сама Анна Ильинишна — не просто так она отказалась вызывать полицию Только я не могла понять, ради чего им это нужно, а без мотива все предположения казались пустыми.
Один вариант я отсекла сразу: другие воспитанницы. Толкнуть с лестницы — да, такое по силам любой из них, но стрелять? Вряд ли у какой пансионерки под подушкой хранился заряженный пистолет.
Впрочем, обдумать все предположения я не успела. Убаюканная мерным мурлыканьем кота, я провалилась в глубокий сон. Сквозь дремоту мелькнула мысль: раз уж он стал являться ко мне, надо бы дать ему имя. Что-нибудь подходящее для такого странного создания, но там меня окончательно сморил сон.
К ночи я либо устала до того, что перестала различать себя и Софью, либо окончательно вытеснила ее присутствие, но воспоминания стали приходить легче. Так, словно они всегда были моими, а ее страхи, сомнения и житейские правила ушли куда-то вглубь, затаились. Впрочем, одно осталось неизменным: кот ей решительно не нравился. Я чувствовала, как внутри поднимается волна брезгливого страха при мысли о нем, но мне это ничуть не мешало. В голове всплыло слово «нечисть», но какая именно, Софья не знала; она боялась любой. Потому и Андрей Григорьевич внушал ей страх, и колдунья Акулина опасливое уважение.
С утра меня разбудил резкий, пронзительный звон. Клянусь, старый советский будильник, который стоял у моей матери, не звучал столь омерзительно. Пришлось открывать глаза и выбираться из-под теплого одеяла. Кота рядом не оказалось: видно, ушел по своим ночным делам.
— Встаем, девочки!
В комнату заглянула дежурная дама-надзирательница, высокая сухая, в строгом черном платье, и окинула нас цепким взглядом, чтобы никто не смел оставаться в постели.
Я опустила ноги на ледяной пол и поежилась: чувствовала себя разбитой и несчастной, словно всю ночь не спала, а лишь ворочалась с боку на бок. Вдобавок в комнате было ужасно холодно. За ночь помещение выстыло, по утрам на улице еще случались заморозки, поэтому и в комнатах еще как следует не прогрелось. Летом будет теплее, но меня уже здесь не будет.
— Фу, Кофушка вернулась! — недовольно сморщила хорошенький носик Лариса Лачинова и смерила меня презрительным взглядом, точно я была не живым человеком, а мерзким насекомым, случайно заползшим под ее одеяло.
Кофушками называли девочек из первого класса, из-за кофейного цвета платьев. Младшим воспитанницам часто давали мелкие поручения и относились к ним снисходительно, как существам низшим по рангу. Просто потом кофушки вырастали и переходили в более уважаемое среднее звено, а потом и в выпускное «белое». Мое же прозвище подчеркивало — я так и осталась там. В самом низу.
— Нам теперь с воскресшей мертвячкой жить, что ли? — подхватила Анастасия Рудышкина, и обе хихикнули, обменявшись понимающими взглядами. Ясно: просто не будет. Однако с утра я была не особенно разговорчива и предпочла проигнорировать их колкости, делая вид, что не слышу. Софья обычно так и делала, и с утра соседки, занятые больше сборами и заплетанием друг другу кос, как правило, одними колкостями и ограничивались.
После умывания ледяной водой, которая, безусловно, взбодрила, но, увы, не согрела, мы отправились на молитву. В актовом зале в это время было прохладно и светло, солнечные лучи падали сквозь витражные окна и образовывали на половицах причудливый рисунок. Мы выстроились по классам, и наша классная дама Екатерина Савельевна удовлетворенно кивнула, отметив опрятный вид девочек, а я постаралась затеряться среди более высоких одноклассниц. Воротник моего темно-зеленого платья был неидеально отутюжен, да и прическа была спорной, так как ни я, ни, по всей вероятности, Софья заплетаться не умела, а от соседок помощи ждать не приходилось. Но классная дама прошла мимо, не задержавшись на мне даже взглядом. Быть незаметной — это очень удобно.
Незаметная. Именно это описание больше всего подходило внешности Софьи. Я смогла, наконец, рассмотреть свою новую внешность в зеркало. Пожалуй, страшной я не была, скорее невзрачной. Серые глаза, пепельные волосы, бледная кожа. Губы бы попухлее, брови потемнее и вышла бы красавица, а так, просто худощавая среднего роста тень. Но для меня это не имело ровным счетом никакого значения. Не косая, не кривая, руки-ноги на месте, веса лишнего нет — есть шанс прожить долгую и здоровую жизнь, если с лестницы не столкнут и не пристрелят.
Я стояла в ряду прочих воспитанниц, машинально читая молитву, которую Софья помнила наизусть, но душой находилась не здесь. Мне было трудно проникнуться благоговением, ведь в прошлой жизни я не отличалась особой религиозностью, а в этой еще и смертельно хотелось спать. Веки тяжелели, и я то и дело ловила себя на том, что смотрю в одну точку, забывая шевелить губами.
Зато после службы нас ждал завтрак, и вот в его сторону я смотрела с куда большим энтузиазмом. Кормили в пансионате не сказать, чтобы хорошо. С утра, как правило, была клейкая каша с небольшим кусочком масла, хлеб и чай. Но, если учесть, что в новом теле я еще не ела, то и такой ассортимент вызывал у меня голодное урчание в животе.
Молитва закончилась, и мы выстроились парами для похода в столовую, рядом со мной встала круглолицая голубоглазая Полина Околышева. Но меня она старалась не смотреть, потому что прямо перед смертью Софьи мы с ней серьезно поругались, только вот из-за чего, вспомнить я не могла.
Интересно, Софья вообще хоть с кем-то в пансионате не испортила отношения? Вопрос был риторическим. Та часть личности, которая досталась мне от прежней владелицы, искренне считала себя невиновной, и во всех конфликтах винила окружение. А вот я в этом сильно сомневалась, если человек не может найти общий язык ни с кем, то вряд ли дело во всем окружении.
Глава 4
Столовая — просторное, светлое помещение с высокими окнами, выходящими в палисадник, и рядами длинных, накрытых белыми скатертями столов, находилась на первом этаже пансионата. В утренние часы сюда проникали косые солнечные лучи, золотя мелкие витающие в воздухе пылинки, и придавали всему залу уютный, почти домашний вид. Я уверенно прошла к своему месту — пятому от окна, напротив меня обычно сидела Полина, через два стула — Лариса, а рядом с ней, по правую и левую руку, ее неизменные подруги Анастасия и Елена.
Но едва я собралась отодвинуть стул и присесть, как Лариса, томно поведя плечом, повернулась ко мне и, состроив брезгливую мину, процедила сквозь зубы, стараясь, чтобы голос ее звучал сладко, но ядовито:
— Фу, мертвячкам тут не место. От тебя пахнет кладбищем. Ты больше тут не сидишь.
Сказано это было тихо, вполголоса, так чтобы слышали лишь ближайшие соседки, но не строгая дама-надзирательница, которая прохаживалась между столами, зорко следя за порядком. Лариса выжидающе уставилась на меня, приподняв бровь. Девушка явно привыкла, что Софья в ответ лишь опускала глаза, краснела, а то и начинала хлюпать носом, готовая вот-вот разрыдаться. Но я решительно отодвинула стул и села, давая понять, что не намерена подчиняться.
— Кофушка, ты не слышала, что тебе сказали? — с нажимом поддакнула Елена Данилова, взглянув на меня высокомерно, но не так, как умела ее подруга. Елена была попроще, и гонору в ней было поменьше. А сидящая по правую руку от нее Анастасия Рудышкина, с мелкими злыми глазками, что недобро поблескивали из-под густых ресниц, ловко достала из небольшого холщового мешочка уродливую косиножку и с мерзкой ухмылочкой, не таясь, кинула ее прямо в мою тарелку. Каракатица с длинными противными лапками шлепнулась в жидкую сероватую кашу, лишая меня еды. Нет, я-то могла выловить ее и съесть завтра, но желудок у нас с Софьей был общим, и я чувствовала, мое новое тело подобное варево в себе не удержит, а я жуть как не любила расставаться с едой, которую уже в себя положила.
Это стало последней каплей. Не знаю, как приличные барышни решают подобные проблемы. Софья раньше, помнится, обычно рыдала и оставалась голодной, не смея противиться. Я же поступила иначе: в одно мгновение я подхватила левой рукой свою тарелку с кашей, правой стакан с чаем и с ледяным спокойствием опрокинула содержимое одного на голову Анастасии, а другого — на голову Елены. Густая, еще теплая каша растеклась по аккуратной прическе Анастасии, а чайная заварка растеклась по волосам Елены.