Верховцева. Бесприданница со стажем

Пока они визжали, а дамы-надзирательницы уже бежали к нам со всех ног, я совершила молниеносный бросок кобры, подхватила тарелку с кашей, предназначенную Ларисе, и с невозмутимым видом, словно это было самое обыденное дело, надела ее на голову хозяйке, приговаривая с легкой усмешкой:

— Думаешь, одна я останусь голодная?

Какая бы воспитанная барышня ни была, тарелка с липкой, остывающей кашей на голове неизменно превращает ее в визгливую истеричку. Лариса меня не разочаровала: она вскочила, заорала, заметалась между стульями, пытаясь до меня добраться. Ее подруги, оправившись от первого шока, ринулись меня хватать, и у них вполне могло бы получиться устроить Софье жестокую взбучку, все же их было больше, однако тут подоспели дамы-надзирательницы и растащили нас в разные стороны.

— Софья! Это же позор! — накинулась на меня старшая из надзирательниц, суровая старая дева с орлиным носом, в то время как Лариса, утирая слезы с перепачканного лица, рассказывала о моем чудовищном поведении.

Стыдно мне не было. Напротив, вид перемазанных кашей соперниц с клейкой массой в волосах внушал мне тихое, почти злорадное удовлетворение, которое я с трудом скрывала за маской безразличия.

— Но Лариса, ведь это ты начала выгонять Софью из-за стола. Разве не так? — неожиданно раздался спокойный, вкрадчивый голос Полины, и я с изумлением посмотрела на нее. Неужели у меня появились заступники?

Впрочем, подозреваю, Полину волновала вовсе не Софья. Ей просто захотелось насолить Ларисе, которая слыла первой ученицей и парфеткой, удерживая этот статус уже достаточно долго, к немалой досаде многих воспитанниц.

— Не было такого! — тотчас заступилась за подругу Анастасия, вытирая с лица остатки каши дрожащей рукой.

— Конечно, ты покрываешь ее, — вмешалась я с немалым удовольствием. — А не ты ли сама кинула в мою кашу косиножку? Кстати, вон она до сих пор у тебя в волосах запуталась!

Анастасия заорала еще громче, и в столовой поднялся невообразимый шум: звон посуды, крики, топот ног и гул негодования. Все это привело к закономерному итогу. Меня и перепачканных в еде моих обидчиц отправили на разбор к самой Анне Ильинишне. При виде нас у директрисы сделалось такое лицо, словно она узрела нашествие саранчи. Полагаю, на ее памяти во вверенном ей пансионате таких непотребств не творилось. И что делать с нами, она решительно не представляла. Особенно учитывая, что телесные наказания в заведении не практиковались. Считалось, что пансионерки — существа трепетные и слабые. Мы, конечно, сегодня это утверждение несколько опровергли.

Директриса взирала на нас так, что труда не составило догадаться — она бы с удовольствием нас выпорола за такое недостойное и порочащее честь поведение.

— Какие же вы негодницы! — воскликнула Анна Ильинишна, обозревая нас с нескрываемым возмущением. Девочки стояли, опустив головы; Лариса, кажется, тихонечко всхлипывала, время от времени промокая глаза кружевным платочком, который она ловко извлекла из рукава. Я тоже, чтобы не выделяться, понурила голову, слезы у меня и без того текли по щекам. Софья изволила впасть в истерику, и я с трудом сдерживала этот вполне ожидаемый порыв. Хорошо, хоть не в обморок упала, но была близка к тому: колени подгибались, а перед глазами все плыло. — Вы недостойны носить форменное платье!

После этих слов Анастасия, громко всхлипнула, но тут же постаралась взять себя в руки и сохранить остатки достоинства. Я недоуменно покосилась на нее: ну нет, мне сложно проникнуться идеалами институтской чести до такой степени, чтобы рыдать над тем, что я недостойна неудобного платья сомнительного покроя. Впрочем, Анастасия, видимо, искренне верила, что ее мир рухнул и никогда не будет прежним.

— Как вы смели так опозорить себя, меня и сам дух нашего заведения! — продолжала директриса, периодически поднимая глаза к потолку и вознося руки в вверх, видимо, для пущей наглядности.

— Простите нас! — завыли девушки, и в этом многоголосом хоре я уловила ноты искреннего страха.

— А ты, Софья, что скажешь? Молчишь, будто и не стыдно тебе! — обратилась ко мне Анна Ильинишна. — А ведь ты так недостойно поступила со своими соседками!

— Очень стыдно, — отозвалась я, продолжая разглядывать пол и отмечая, что в кабинете Анны Ильинишны были не простые доски, а добротный дубовый паркет, уложенный елочкой, с аккуратными стыками, поверх которого лежал вытертый временем, но все еще дорогой ковер. И он увлек меня сильнее, чем нотации директрисы.

— Вы не просто попрали все правила приличия, — увещевала нас директриса. — Вы опустились так низко, что не достойны называться настоящими леди! Если о подобном поведении станет известно в высшем свете?! — Анна Ильинишна показательно схватилась за сердце, и ее пальцы, унизанные серебряными кольцами, судорожно сжали кружевной воротник. — Вашей репутации придет конец, и о хорошем замужестве вам не придется и мечтать! А надо ли говорить, что до выпуска осталось совсем мало времени? И ни одна из вас не является такой завидной невестой, которой простят прегрешения?

Тут я даже поспорить не могла: леди, измазанные в каше, зрелище действительно странное. А касаемо меня, я всегда была далека от статуса леди, хоть в прошлой жизни, хоть в этой. В новом мире и в новом теле я, быть может, максимально приблизилась к этому званию, но рабоче-крестьянское происхождение за форменным платьем не скроешь, как ни старайся. Нотацию нам читали долго и муторно: стыдили, взывали к совести, пугали вечными муками ада и позором. Наконец, Анна Ильинишна вынесла вердикт.

— А постойте-ка до обеда у меня на горохе, чтобы неповадно было, да молитвы почитайте, а то распоясались совсем! — Она сделала строгое лицо и погрозила нам пальцем, на котором тускло блеснул перстень с темным камнем. — Ну, а если вы такие сытые, то обед вам, думаю, не полагается. Постоите на виду у всех, чтобы знали, как безобразничать!

— А умыться можно? — тихонько заскулила Лариса, в голосе которой послышалась неподдельная мольба. Она попыталась пригладить выбившиеся пряди волос, но только размазала кашу.

— А зачем тебе умываться? — шикнула на нее Анна Ильинишна. — Тебя же такой вид устраивает, раз ты позволила подобному случиться.

— Это она нас испачкала! — не унималась Лариса, указывая на меня дрожащим пальцем.

— Настоящая леди ведет себя так, что ей тарелки с кашей на голову не надевают! — поставила точку директриса, и я невольно улыбнулась, но тут же поймала на себе ее суровый взгляд — досталось и мне.

Так как никакого более сурового наказания Анна Ильинишна придумать не смогла, нас в сопровождении дамы-надзирательницы отправили в небольшую церковь, где мы должны были за молитвами в смирении подумать о своем поведении. Девицы рыдали навзрыд, ибо самым страшным наказанием в пансионате считалось носить на груди красный картонный язык за излишнюю дерзость и есть стоя, словно падшая женщина, на глазах у остальных воспитанниц. Но тут, видимо, Анна Ильинишна не нашла иных способов воззвать к нашему благоразумию, кроме как поставить на колени перед иконами.

— Это ты во всем виновата! — обиженно шипела Лариса. — Нас наказывают, как крестьянок! Никогда еще я не стояла на горохе!

— Нечего было ко мне лезть! — огрызнулась я, не испытывая ни малейших сожалений. В конце концов, мне не оставили никакого выбора. Точнее, оставили, но я решила поставить все точки над «Й», травить я себя не позволю. Чем быстрее мои соседки это усвоят, тем проще и спокойнее нам будет житься следующий месяц.

— Меня теперь сделают мовешкой! — всхлипнула Лариса, и в ее голосе послышалась неподдельная паника. — Мой отец будет в ужасе, если узнает!

— Ты она и есть. — Если Лариса надеялась найти сочувствие, то она, определенно, обратилась не по адресу. — Просто довольно долго у тебя получалось скрываться. А теперь, видишь, и маска слетела.

Лариса снова всхлипнула, и мы получили очередное замечание от дамы-надзирательницы, которая пригрозила, что если мы не прекратим препираться, нам всем выдадут по красному языку, и тогда наша репутация будет погублена окончательно. Мы замолчали, хотя, по мне, красный язык или в крапинку, какая разница? Душевные терзания пансионерок по этому поводу оставались для меня загадкой. Зато горох вызывал вполне конкретную тревогу: смутное воспоминание Софьи подсказывало, что стоять на нем коленями — это не очень-то приятно. Но у меня на этот счет имелся вполне конкретный план, который я принялась обдумывать, пока мы подходили к церковным дверям.

Церковь была небольшой, с низкими сводами и темными иконами в окладах, тускло поблескивавших в свете масляных лампад. Пахло воском, ладаном и старой древесиной. В углу, у стены уже стояла миска с сухим желтым горохом. Я содрогнулась при мысли, что мне придется его рассыпать и опуститься.

Я не стала дожидаться экзекуции. Едва мы переступили порог, решила, что пора падать в обморок прямо тут на ступенях. Софья не подвела: она и так , не евши уже давно, держалась из последних сил, и пережитый стресс сделал свое дело. Я рухнула красиво, даже не ударившись, и замерла, прикрыв глаза.

— Она притворяется! — завопила прозорливая Лариса и от негодования даже ногой топнула. — Все этот прием знают! Не верьте ей!

Дама-надзирательница сначала решила так же. Она наклонилась надо мной, строго позвала по имени, даже слегка шлепнула по щеке, но я не подала признаков жизни. Тогда она велела принести воды, но и это не помогло. Я лишь чуть приоткрыла глаза, закатила их и снова провалилась в беспамятство, стараясь, чтобы дыхание было поверхностным и слабым.

Пришлось посылать за Акулиной. Та явилась быстро и встала на мою сторону.

— А я еще вчера Анне Ильинишне говорила, что рано Софью отпускать из лазарета, — строго сказала она надзирательнице. — У нее нервное истощение. Нечего было на нее так наседать.

— Не рано, а вон, что за завтраком учудила! — возразила дама-надзирательница, но ее голос звучал уже не так уверенно.

— Это нервическое, — уверенно отрезала Акулина. — Вы бы сами в гробу очнулись, когда вас едва не закопали живьем, еще неизвестно, что бы сотворили. А она, бедная, и так еле дышит. Я забираю ее в лазарет.

Дама-надзирательница предусмотрительно промолчала, видимо, не желая связываться с колдуньей, которую даже Анна Ильинишна побаивалась. Акулина тут же распорядилась принести носилки, и меня торжественно препроводили обратно в уже знакомую комнату, где я, наслаждаясь тишиной и покоем, уснула. Наверное, мой организм и правда был ослаблен, и выходить из лазарета было рано. Если обморок я сымитировала, то вот сон был самым что ни на есть настоящим, глубоким, без сновидений.

Проснулась я от легкого шороха и, приоткрыв глаза, увидела, как в дверь лазарета крадется Полина. Она несла в руках чашку с дымящимся чаем и небольшой открытый пирог, по виду, с яблоками.

— Тебя не наругают? — спросила я, приподнимаясь на локтях и с благодарностью глядя на угощение.

— Не-а, — отмахнулась она, усаживаясь на край кровати. На запястье Полины я заметила тонкую нитку, обвязанную наподобие браслета. Как только она поймала мой взгляд, то поспешно одернула рукав, не прекращая рассказывать. — Акулина Павловна сказала, что твое поведение от нервов, и тебя надо не ругать, а лечить. Так что Анна Ильинишна часть наказаний отменила. Правда, с красным языком тебе походить все же придется, но это не так страшно, как стоять на горохе, верно?

Она взглянула на меня с такой жалостью, что мне стало неловко. Я была не уверена, что могу изобразить на лице подобающее случаю скорбное выражение, потому что искренне не понимала всей этой катавасии вокруг картонного языка. Но, видимо, мой опыт позволял скорчить соответствующую мину, потому что Полина удовлетворенно кивнула и принялась рассказывать, что произошло в столовой после нашей стычки.

Я слушала вполуха, наслаждаясь пирогом — суховатым, но очень вкусным, с кисло-сладкой начинкой. Полина говорила, что девушки разделились: кто-то счел меня достойной обожания, возведя в ранг героини, наконец-то, давшей отпор Ларисе, которой слишком долго из-за привилегированного статуса, сходило все с рук; другие же считали, что мы никогда не отмоемся от позора и наше поведение бросило тень на весь пансионат.

Я жевала пирог и только качала головой. Голод он утолил лишь частично, но это было лучше, чем ничего.

После того как Полина ушла, я снова провалилась в сон. Теперь уже до самого вечера, чувствуя, как силы понемногу возвращаются ко мне вместе с теплом и уютом лазарета.